Незнаю, пока не важно

А еще древние греки считали эстетически красивым иметь развитую мускулатуру, маленький аккуратный пенис и гладкую грудь. Гладкую – в смысле без единого волоса. Поэтому все статуи, дошедшие до современности из античной эпохи, имеют именно такой вид. Современный бородач в штанах с дряблыми мышцами, обвисшим животом и жидкой растительностью вокруг сосков – для древнего грека не более чем дикарь. Вкусовщина. Но древние греки разбирались в эстетике тела. Черри, тоже в этом разбирался. Для Черри Руби Рома его тело – это алтарь. А гримерная – это его храм. К счастью представителям прессы вход в этот храм открыт. Особенно когда по городу прокатилась волна исчезновений подростков. В полиции долго искали хоть какие-нибудь общие зацепки, что бы собрать все пропажи воедино. Полиция замалчивала о каждом новом исчезновении перед общественностью. Родители замалчивали об одной общей, но главной же детали перед полицией. Каждый из родителей давая показания, всегда приукрашивал своего ребенка. Они говорили, что их Сэнди, Чарли, Вилли, Герберт, и еще хрен знает, кто там, были добрейшими молодыми людьми, прекрасными детьми. Каждый из них, этих Чарльзов и Эмили после окончания школы собирались становиться спортсменами, учеными. А теперь все пропало. Но это полное дерьмо. Потому что у родителей всех этих Энди и Молли не было денег и времени, чтобы купить такое будущее и не было смелости, чтобы его отобрать у работодателей. Зато был целый букет комплексов и предрассудков, который подавался, как бесценный жизненный опыт. Учебное пособие — «Как надо делать» в мягкой обложке. В содержании все наоборот. Предисловие от автора — «Заткнись и слушай». Принято говорить — нельзя потерять то, что не нужно. Особенно, если ненужное валяется под самым носом. Под носом у полиции, под носом у родителей, под носом у всей общественности Эмеральдхолл. Десять лет назад кинотеатр закрыли на реконструкцию. Часть старых подвальных помещений были залиты бетоном для укрепления фундамента, но некоторые были просто замурованы. Мелкая коррупция. По отчетам помещение номер двадцать, номер семь и еще какой-то там номер — это тридцать кубометров застывшего бетона. Де факто — кирпичная кладка шириной десять сантиметров. Кто-то из персонала начал жаловаться на тухлый сладковатый запах, который появляется ночью после отключения активной вытяжки. Когда запах превратился в откровенную вонь, началась проверка складов и подвальных помещений. Именно там и нашли всех, вмести с предполагаемым убийцей. Личность которого до сиих пор не удалось установить. Криминалист в участке, тучный мужик в белом медицинском халате и сальными волосами, стянутыми на затылке в хвост, сказал: — Ты знаешь, что такое Аджна? — он довольно хрюкнул, не услышав от меня ответ. Он говорит: — Это чакра. Третий глаз. Интуиция, мудрость, разум. Так вот, когда этот хрен решил открыть ее при помощи помпового старика Mossberg 500 калибром двадцать миллиметров, картечный патрон разбросал всю личность подозреваемого фрагментами мозга и осколками костей на площадь четырех квадратных метров. Когда мы закончим, СМИ оповестят в первую очередь, — он вновь хрюкнул, только громче, вытаращил глаза, он говорит: —Даже раньше, чем родственников погибших. Делаю заметку, пишу — «Стервятник упрекает, стервятника». Будто бы выставлять напоказ кишки в собственном онлайн анатомическом театре, лучше, чем новостном блоке, я говорю: — У тебя отличное шоу, весьма полезное, но никогда не знаешь, кто скрывается за аватаром, студент или психопат. Он продолжает таращить глаза, но уже от удивления, я киваю в сторону скальпеля в футляре, на рукоять с выгравированными клиновыми листьями, я продолжаю: — Ты не показываешь лицо, но щеголяешь своим именным скальпелем. Что же касается всех СМИ, то редакция, которую я представляю должна получить результаты раньше всех, даже, раньше родственников погибших. Предполагаемый убийца лежал в дальнем углу помещения, сжимая, то самое оружие. Выстрелил он сам или выстрелили в него, баллистическая экспертиза установить не смогла. В кармане дневник. Все двадцать пять человек, мертвые и связанные, они сидели на старых низких стульях, которые бывают только в детских садах. Сидели в три ряда будто бы на закрытом показе фильма. Свободные места занимали детские игрушки – грязные куклы, солдатики, роботы, искалеченные беспощадными детскими играми. Запись номер две тысячи триста двадцать шесть — «Если вы так хотите умереть, то почему всегда сопротивляетесь до последнего вдоха». Над их лицами – посмертными масками страха, паники, уныния, над их головами висел проектор, транслирующий на белую простынь бесконечную нарезку порно. Запись номер две тысячи пятьсот два — «Если вы считаете это красивым, то почему отворачиваетесь, почему постоянно закрываете глаза». Через пару недель в редакцию пришёл жёлтый конверт формата А6 в вакуумной упаковке. На титульном листе печать департамента. Ниже материалы дела. Вечером того же дня, в самый разгар подготовки новостного блока, раздался телефонный звонок. Голос на другом конце эфира – тревожный альт Александра Вишнева. Он говорит: — Переведите звонок на внутренний номер Фридриха Линке.— Его голос прыгал в такт учащенному дыханию, такой бывает, когда ты бежишь и одновременно разговариваешь. Он говорит: — Я готов дать эксклюзивное интервью, но только ему. — Альт более похожий на лай пуделя, чем на речь. Он говорит: — Линке, тебе нужен материал для статьи, а мне нужна вся ебаная аудитория Эмеральдхолл, читающая вашу газетенку. Стягиваю телефонную гарнитуру с головы оператора. Прикладываю динамик к уху, говорю в микрофон: — Александр, я вас слушаю… Вишня, Вишня. Редакции этой газетенки не нужны материалы и статьи, им нужны громкие заголовки — «Гей в львиной шкуре. Откровение Александра Вишнева». Когда дело касается шоу, никому не интересна кухня, никому нет дела до закулисья. Потому что, закулисье воняет человеческим потом и мочой. Неважно насколько уникальный товар предлагает ресторан, бордель или ночной клуб — закулисье везде будет одинаковым. Облупленная кирпичная кладка, как лицо — шершавое и разбитое, но сложенное правильно. Въевшиеся сквозь трещины зелёные разводы от стекающей воды, как морщины на лице — глубокие и грязные от многих слоев косметики. Ее лице. Она стояла у самого входа во внутренний двор здания, в котором находился отель. Своим видом она мало отличалась от вида за ее спиной. Коричневое пятно на коричневых разводах. Она что-то невнятно бормочет, смотрит в пустоту через тротуар, поверх шеренги мусорных баков, сквозь стену. Переводит взгляд на меня. Прикидываться собой или другими людьми — для хорошего актера все одно. Она говорит вычурно: — Посмотри на меня и посмотри на это здание. Когда-то мы были одинаково прекрасны. А теперь?— Оборачивается в сторону отеля, она говорит, растягивая гласные и подчёркивая ударения в словах всхлипами. Она говорит: — Эта шлюха высосала всю мою красоту, — она переводит взгляд на разбитое зеркало в руках, на десяток отражений, потом на меня, меня одного. Она говорит: — Но красоты ей оказалось мало. Эта чертова шлюха день за днём крала мое время. — Она вновь смотрит в десяток отражений, и говорит: — Теперь я даже не могу узнать кто из них я. Во внутреннем дворе двое вышибал, что-то живо обсуждают, смеются. Один заходит за спину второму, просовывает руки у первого под локтями. Имитация захвата Нельсона или петтинг, сразу не разберёшь. Два песика играющих в грязи теплым весенним днём, ни дать ни взять. Скрип ржавых петель, открываю решетчатую дверь за спиной женский голос наигранно драматичный. Она говорит: —Линке, Линке, если не сможешь найти выход, постелю для тебя картонную лежанку рядом. Скрип закрывающейся двери, смешивается с тусклым жёлтым светом от лампочки в арке, смешивается со смехом. Отклик с обратной стороны двора. Эти парни — вышибалы, дрочила номер один и дрочила номер два. Один характер, один мозг, одна судьба на двоих. Может быть, даже и одна койка. Но это уже дело вкуса. Геи и гомофобы — мишени разного цвета для шуток одного сорта. Их внимание переходит на меня, дрочила номер один выпускает второго из неумелого Нельсона, он кричит через двор: — Нас предупредили, я тебя провожу, внутрь можно пройти только в сопровождении. Внутрь здания или внутрь его напарника? Ох уж эти неточности, запросто можно наломать дров. Пересекаю двор, смотрю на камеру над входной дверью. Две теплые влажные ладони по очереди сильно сжимают мою. Доверие и дружелюбие. Перевожу взгляд на решетчатую дверь на обратной стороне. Какой-то пёс рвет зубами пакет с вещами, постоянно внюхиваясь в содержимое, картонный лежак размокает под мелким дождем. Пусто. Я говорю дрочилам: — Там сидела какая-то женщина, сумасшедшая или бездомная, я не знаю. Она все твердила про это здание, вы знаете кто она? Дрочила номер один вынимает магнитный ключ, проводит по замку. Разгерметизация. Земная атмосфера смешивается с атмосферой другой планеты. Состав: бетонин, бензофенон, глицерин — 99 процентов, 1 процент инертные газы, кислород не обнаружен. Дрочила номер два выпускает мою руку, он говорит: — Линке, а ты в бойцовском чемпионате на кого ставить будешь? Он называет фамилию, его подхватывает Дрочила номер один, он называет другую фамилию, судя по всему оппонента первого. Делаю шаг внутрь корабля пришельцев. В атмосферу не пригодную для дыхания. Бросаю через плечо второму дрочиле: — За Билла Хэррингтона. Вдоль длинного коридора два ряда дверей через каждые пять шагов, это значит — что помещения за ними очень маленькие. Сам коридор кишит пестрыми и не похожими друг на друга представителями местной флоры и фауны, что-то наподобие большого барьерного рифа. Когда он еще был большим и барьерным. Дрочила номер один говорит: — Это же Астрид Воукс. Пять лет бессменная канарейка Эмеральдхолл. Пять лет — гарантийный срок работы лампочки. Пять лет — срок обучения на факультете журналистики. Моя первая статья должна была осветить уход Астрид Воукс из большого шоу. Полуголые танцовщицы, трудолюбие ассистенты, гримёры, костюмеры внешний хаос скрывает жёсткую корпоративную дисциплину. Лицо охранника собрано в кучу, разве что не проваливается внутрь. Мыслительный процесс во всей титанической мощи мимических мышц. Будто бы это помогает думать, на манер рывков при неумелом подтягивании на перекладине. Он говорит: — Мистер Бигкок дал особые распоряжения, не пускать её ни при каких обстоятельствах. На салфетке след от поцелуя вместо росписи, порция отборной ругани вместо ответов на заготовленные вопросы и глухой стук тяжёлого бокала рокс об поспешно закрытую дверь вместо наставлений. Первое интервью. Он говорит: — Билл Хэррингтон, это кто-то из новичков? Суета в глубине коридора замедляется и жмется к стенам коридора. Я говорю: — Актёр гей порно. И что ты думаешь? Суета замирает, из глубины доносится крик: — Заебало! Суету рассекает острое лезвие ненависти. Навстречу нам, в направлении выхода, направлении свежего ночного воздуха, свежих данных по безработице. Несётся рыжебородый парень небольшого роста и большой решимости. Листы с текстом разлетаются в разные стороны. Он кричит: — Как же это все заебало! Чёрная пластмассовая папка ударяет в стену, надпись — «сценарий». Лезвие ненависти пролетает мимо. Исчезает за массивной стальной дверью. Надпись над дверью нервно мигает в такт дрожи металла. Дрочила смотрит в след, потом на меня, он говорит: — Не знаю, наверное, его действительно все заебало. Про гомика ты, ты серьёзно? Всё вокруг приходит в привычный ритм, через пару дней механики из отдела кадров заменять выпавший винтик. Я говорю: — Я про особое распоряжение Бигкока. Коридор заканчивается тупиком, мягким полумраком, сквозь дверь обитую красным драпом доносится меланхоличная бас гитара и такой же меланхоличный вокал. Love will tear us apart again. Кажется, это называлось — музыкой суцидников, будто бы вибрация в воздухе способна двигать человеческими мышцами и непременно в сторону открытого настежь окна. Ему вторит высокий и дребезжащий альт Вишни, не попадающий даже в слова, он поет: — We apart us tear again! Дверной звонок в форме головы медузы горгоны, толстый короткий палец топит в открытой пасти кнопку. Дрочила, ему 14 лет и он пытается что-то скрыть. Три длинных, потом три коротких. Я улыбаюсь. Он искоса смотрит на меня. Потом два длинных. Я говорю, еле сдерживая смех: ¬— Серьезно? Он застыл в нерешительности. Делаю шаг вперед, говорю шёпотом на ухо: — Еще раз нажми. Я смеюсь. Детские обиды в недетской голове, он говорит: — Не жмись ко мне. Еще шаг вперед, вращаю гладкую прохладную ручку, открываю шкатулку с причудами и странностями. Я говорю: — Не злись дружище, твой друг на улице может быть спокоен. Каменный истукан из эпохи неолита в спортивном костюме из эпохи постмодерна тяжело сдвигается в сторону. Лаванда душистая, тимьян лимонный. Натуральная основа из эфирных масел. Грубые широкие скулы Дитрих — «Белокурая Венера» 1932 год. По-детски пухлые губы, слегка вздернутый нос, наивная улыбка Монро — «В джазе только девушки» 1959 год. Между ними маленькие черные глаза на квадратном лице Норта — «Рембо 2: Сексвзвод» 1987 год. Постеры вместо краски, вместо обоев. Сотни фильмов, тысячи глаз. Маленький телевизор из прошлого века, на выпуклом экране бледно-синие живые мертвецы не спеша поедают смотрителя кладбища. Джордж Ромеро — «Ночь живых мертвецов» 1968 год. На телевизоре бледно-зеленая Дионея, надпись на горшке — «Герберт». Строй ламп накаливания по периметру большого зеркала, по периметру отражения Вишни. Вишня, с его лоснящимся леопардовым халатом поверх широких плеч, синей сетчатой шапочкой для сна поверх собранных в пучок волос. Он сидел на высоком барном табурете, закинув ногу на ногу, аккуратно вытаскивал косметическим пинцетом из синего пластикового бокса жирных опарышей и так же аккуратно клал их в открытые ловушки Дионеи. Надпись на боксе — «Когда рыбалка в радость». Я говорю: — Эта мухоловка, какая-то чересчур бледная. Незадачливый эскорт остается один на один с закрытой дверью. Аппарат по переводу безобидных шуток в хамство уже начал нагревать воздух избыточным теплом, надпись на тыльной стороне аппарата — «частное охранное предприятие Спарта», надпись на лицевой стороне — «Бесполезный М. Н.» Не оборачиваясь, Вишня говорит: — С ним все порядке, Герберт на протеиновой диете. — Он выключает музыку, в гримерке остается лишь тихое, глухое мычание оживших мертвецов, визг героини. Он продолжает: — Знаешь Фридрих, как выглядят настоящие чудовища? При виде которых вся эта плотоядная живность и не живность разбегается по склепам, пещерам, норам, кто куда. Он откладывает пинцет в сторону, наклоняется к зеркалу, будто бы пытается рассмотреть что-то мелкое, в отражении или на его поверхности, не понятно. Лицо бледнеет, зубы стиснуты и оскалены, скуловые мышцы выступают тугими напряженными уплотнениями, вены на висках и на лбу вздулись и пульсируют, глаза покраснели. Оскал гримасы ненависти. Кончики пальцев ныряют в темно-бордовую, густую жидкость — имитация крови или театральная кровь. Красные следы рассекают гримасу сверху вниз раз за разом. Гримаса оборачивается в мою сторону, он цедит сквозь зубы: — Страшно? Тихое мычание тонет в булькающем смехе, я отвечаю: — Страшно смешно. Оскал теплеет до улыбки. Он говорит: — В том то и дело, дорогой друг, — холодная ладонь с длинными пальцами обвивает мою кисть. Он продолжает: — Когда чудовища чуют запах крови, они улыбаются. С лева напольная вешалка плотно забитая чехлами для одежды. Из одного торчит кончик пушистого гусиного пера. Я говорю: — Что это? — вытягиваю шляпу с широченными краями. В средневековых городах отсутствовала канализация и все нечистоты из ночников нередко, просто выбрасывали из окон. Стиль и практичность в одной вещи. Я говорю: — Ты же меня пригласил не на задрочильную беседу о несоверше6нстве человека? Он забирает шляпу, надевает ее слегка косо, что бы край едва прикрывал правую часть лица, он говорит: — Конечно нет, медицинская экспертиза установила личность массового убийцы. — Голова склонена к груди, плавный взмах, перо касается носа. Я только и успеваю спросить: — Кто? Шляпа повисает за спиной, и тот же взмах возвращает шляпу на голову Вишни, в то же косое положение. Он говорит: — Да будет греметь ваше имя почтенный маркиз на весь Пигаль. — Он окидывает рукой напольную вешалку, продолжает: — Адвокат, аристократ, Полиция Майами, одних только рабочих с десяток, есть даже Lorica Musculata, выступал пару раз. Делаю заметку, пишу — «Если на заборе написано бордель, может случиться так, что за забором действительно будет бордель. Дело лишь за подтверждением». Я говорю: — Что ты хочешь? Еще плавный взмах, шляпа пролетает через все помещение точно сев на голову манекена. Вишня говорит: — Вот это уже деловой подход, однако, мою задрочильную историю ты все же выслушаешь — он подходит к двери, оборачивается в мою сторону, он говорит: — Как говорила почтенная frau Линке — «Сладкое после борща, Фридрих». Делаю заметку, пишу — «Слишком давние знакомства, как герпес — вспоминаешь лишь, когда появляется сухая язва в уголке губ». Он улыбается, приоткрывает дверь, тихо говорит в узкую полосу темноты: — Мяксик, когда ты уже запомнишь — три длинных в конце, понимаешь? Теперь будь добр, иди на свой пост, на проходной. — Он вытаскивает из кармана халата несколько смятых купюр, протягивает их в темноту, он говорит: — Три длинных в конце, три, не две. Щелчок замка, еще щелчок. Красный гостеприимный драп для посторонних глаз, надежный стальной лист для глаз постояльца, такую штуку можно сломать минимум при помощи ручного тарана Viking Tactic весом 14 килограмм. Делаю заметку, пишу — «Фиджийские русалки однозначно вымерли от эпидемии паранойи». Он говорит: — Фуршет, посвящённый закрытию отчетного года. Процент раскрываемости растет, процент преступлений падает, от года к году. Будто бы перетасованные между папками бумаги сами по себе раскрывают преступления. Звон кубиков льда о толстое стеклянное дно, светло коричневая жидкость на треть заполняет стакан, сначала один, затем второй. Делаю заметку, пишу — «Старик Фешн никогда не опустеет и никогда не наполнится до краев, впрочем, как и его почитатели». Он продолжает: — Только самые достойные и талантливые полицейские получат ежегодную премию Мера, и конечно — деньги. Избиратели любят диаграммы с непрекращающимся ростом экономического благосостояния, любят пятерки в дневнике. Мер готов щедро платить за такие диаграммы, а полиция готова подрисовывать пятерки в дневнике. Гладкое холодное стекло быстро впитывает тепло, вынуждая держать стакан кончиками пальцев. Делаю глоток, еще один, тягучие терпкие комки в горле через секунду разливаются теплом в животе, он продолжает: — Легес, блистательный следователь Легес, поставивший точку в деле массового убийства в подвале кинотеатра, беспристрастный Легес выкинувший на съедение общественности труп какого-то безымянного психа. Ничего особенного, закончились ли у него таблетки или он просто перестал принимать, никому нет дела. Один громкий глоток не оставляя ни единого следа на лице от грубого вкуса, оставляет в стакане лишь лёд. Он наливает ещё, но уже чуть больше, он говорит: — Лишние люди. — Он открывает кожаную сумку, смотрит внутрь, потом на меня он говорит: —Тебе долить? Поднимаю стакан на уровень глаз, смотрю на тонкую зигзагообразную голову, на будто бы вывернутое на изнанку туловище с круглой дырой в середине, на кривые ветвеобразные руки, ковыряющие во внутренностях крокодила или питона, не знаю из кого эту сумку сделали. Свободной рукой делаю заметку, пишу со слов мистера Фешна — «Монстр Вишня». Но я ему не верю. Держу пари, то же самое Фешн и про меня скажет. Едва улыбаюсь, допиваю остатки. Ставлю стакан, я говорю: —Да, лишние люди. Слишком стабильные чтобы держать их в палате, и слишком неуравновешенные, что бы покупать их труд, не опасаясь, что однажды такой лишний устроит стрельбу на рабочем месте. Пускаю стакан вскользь по стеклянной столешнице, международный знак означающий — повторить. Вишня говорит: — Правда твоего оттенка, — он бросает на столешницу жёлтый конверт формата А6, он продолжает: — Это — оттенок официальной правды. Думаю, с содержимым ты уже знаком. Шотландец по-дружески бьет старика горлышком об край, стакан вновь полон на треть. На столешницу падает другой конверт формата А6, белый. Он продолжает: — А это — оттенок правды не официальной. Старик Фешн чертов фокусник, с каждым глотком, грубый и колючий шотландец превращается в почтенного представителя палаты лордов. Открываю белый конверт, сортирую бумаги. С пола едва заметно поднимается туман, туман словоблудия Александра Вишнева. Залей его шоколадом и от конфеты не отличишь. Он продолжает: — Но эта желтая правда — полная херня, такая же херня как этот латентный педик Легес,— он залпом опустошает вторую порцию, вскидывает руку вверх, размахивает средним пальцем над головой, международный жест означающий — протест. Он продолжает: — Продавать задницу и продавать дырку от задницы не одно и то же. Если вишня трахается с кем хочет, это не значит, что каждый кто хочет, может трахаться с Вишней. Он отбирает у меня стакан, наполняет оба, но уже наполовину. Я смеюсь, говорю: — Друг, ты сейчас помимо нас бумаги зальешь. Туман словоблудия у ног постепенно сгущается, поднимается до колен, откладываю отдельно дополнительные материалы, которых не было в желтом конверте. Вишня продолжает: — Я встретил его в уборной уже изрядно пьяного. Он подошёл вплотную, будто бы перед ним не писающий мужик, а одинокая незнакомка за барной стойкой. Еле шевеля языком, он сказал, что-то вроде — классный, отсос, и ещё что-то про деньги. А потом маэстро уголовного розыска зажмурив свои заплывшие глазки, устремил свое потное, раскрасневшееся свиное рыло прямиком к моему лицу. Я смеюсь, взгляд пробегает лист за листом, диагональ за диагональю, выхватывая самые важные вещи. Страница номер шест. Выстрел был произведен с расстояния полутора метров, снизу вверх. Я говорю: — В каком-нибудь классическом английском детектив, главный герой сказал бы — «У самоубийства слишком длинный руки». — Откладываю шестую страницу в сторону, говорю: — Ты вообще читал? Туман словоблудия окутал нас с головы до ног. Мягкий и абсолютно не проницаемый для любого диалога. Он продолжает: — Я был крайне оскорблен и разгневан подобным поведением. Потому Маэстро уголовного розыска несколько раз поцеловал свое отражение. Зеркало, не выдержав напора страсти, разбилось после четвёртого поцелуя, нанеся множество мелких порезов Маэстро. После чего, гениальный мозг уснул, моментальным посторгазмическим сном увлекая на холодный каменный пол остальные части тела. Конечно же, я не мог оставить столь важное должностное лицо в столь беспомощном состоянии. Он вновь залпом опустошает стакан, наливает половину, выхватывает мой, наливает почти до краёв, он говорит: — Совсем мало пьёшь, ты меня слушаешь? Делаю заметку, пишу — «Даже имея член между ног, можно быть говорливей любой женщины», смеюсь, говорю: — Да дорогая, всецело с тобой. Страница номер двенадцать, показания охранника со стоянки напротив кинотеатра. Марки машин, номера машин, квитанции об оплате, установлены все владельцы транспортных средств. Номерной знак такой-то. Дата посещения такое-то число, время пребывание на стоянке такое-то. Машина Бигкока. Запись с камеры на посту охранника слишком низкого качества, машину парковал монохромный субъект неизвестного пола и неизвестной внешности. Слова охранника – звуковой эквивалент видео с камеры наблюдения. Заявлений на угон не поступало. Делаю глоток, вкус какой-то странный, смесь спирта и ржавчины. Это я прикусил губу или старик Фешн превращает благородный алкоголь в пойло? Вишня продолжает: — Маэстро, оказавшись в бессознательно состоянии, все же подавал признаки активности, обмочил дорогие брюки, издавал непристойные звуки, сжимал кулаки. Я бережно усадил маэстро в ближайшую кабинку. Где он, собственно, и очнулся в нежных руках охраны. А это, — он водит пальцем плавно по воздуху вдоль высохших разводов от стаканов, указывая то ли на бутылку, то ли на отсортированные стопки бумаг, он повторяет: — А это, я взял на память. Страница номер пятнадцать. Смерть наступила в результате удушья, анализ крови выявил продукты распады фенобарбитала и алкоголя. Откладываю страницу, делаю заметку, пишу — «Таблетки, алкоголь и пакет — три всадника подросткового апокалипсиса». Туман словоблудия остывает вслед за Вишней, оседая тяжелыми каплями дистиллированных выводов. Он говорит: — По большому счету, мне наплевать на Легеса, на Мера, на массовое убийство. Это всего лишь симптом, следствие, кровавый понос. Болезнь, вызванная другой болезнью, скорее общественной, чем индивидуальной. Принято говорить, что власть развращает, но безнаказанность развращает еще больше. Все это зашло слишком далеко. Страница номер восемнадцать, вещественные доказательства, среди прочего смятый рецептурный бланк формы номер 107. Лечащий врач такой-то, пациент Даниель Бигкок, возраст 21 год. Далее шифр — беспощадный врачебный почерк. Через пару минут глаза привыкают к непроглядной вязи прописных петель, проступают силуэты смыслов и слов. Вишня негромко окликает, он говорит: — Фридрих. DS – диагноз: эпилепсия. В качестве лечения прописан люминал, выписана годовая дозировка в одном рецепте. Вот ты и попался мудила Денди. Как в детстве занятой папаша нанимал людей подтирать твой грязный зад, так и сейчас. Делаю заметку, пишу — «Заводя ребенка, не забывайте периодически расширять выгребную яму под ним». Вишня окликает еще громче, трясет за плечо: — Фридрих. Откладываю страницу восемнадцать, смотрю на слегка вздернутые уголки губ, на горящие глаза, он говорит: — Ну что, дочитал до самого интересного? Смотрю в зеркало, в отражение своего лица или его лица, неважно. Формальная разница в чертах, не более. Что же, и в правду настоящие чудовища улыбаются, когда чувствую запах крови. Наполняю стаканы, мокрая клякса расползается злокачественной раковой опухолью по желтому конверту, уничтожая официальную версию, такую же неуклюжую, как двое пьяниц в гримерной. Протягиваю стакан, говорю: — Твое здоровье бунтарь.