Евангелие от Вишни

Мы подходили к церкви, и я все больше сопротивлялась, понимая, что парень не шутит. Упуская тот момент что "Вишня" и "не шутит" стоят в одном предложении лишь тогда, когда он угрожает кому-то, ситуация странная. Внутри нарастает паника, и абсолютное недопонимание. Правда, сопротивляться стало сложнее, когда он взял мою ладонь в свою, но... Вероятно, это приятное "но". — Вишня, нет! Ты нормальный вообще? Какого демона я там забыла?! — тьху, ну что за истеричный тон голоса? Сара, ты похожа сейчас на свою мать, и это отнюдь не комплимент. — Меня, например? — у-у-у! Бесишь! — Ты свинья, а не демон! — А ты упрямая как баран. Обещаю, будет весело! — и он действительно забавляется моей реакцией. Если бы мне не так нравилась широкая харизматичная улыбка, треснула бы. — Весело?! В церкви?! Но слишком поздно возмущаться, меня почти насильно затолкали внутрь. Успокойся и молчи, дабы тебя не прожигали адскими взглядами святоши. Несколько незнакомых людей в возрасте на лавочках молятся, но ни священника, ни его помощника не видно. Видимо, Вишня воспринял моё замечание о том, что я не была в Сентфоре в церкви буквально. И это пугает, ведь обычно я могу просчитать и понять действия Дракона, несмотря на его спонтанность. Но церковь — даже для него слишком. Непонятен мотив, причины желание. Напрягает, вынуждает сильнее сжать крепкую ладонь. Но ведь он не мог знать, что я вцеплюсь за него? Парень не очень хорошо осознает действия окружающих и никогда не вникает, если дело не касается казино. А я вроде как не казино. — Ведро святой воды на тебя, гад, - злобно шиплю, осторожно оглядываясь. — Сходи, исповедайся, кроха, больно язык острый. Пустословие тоже грех. Почти белые стены, светлое дерево и высокие, узкие окна. Восточная стена разрисована картинами из Библии, по центру возвышается деревянная фигура распятия. Не вериться, что именно здесь ещё зимой стояли три могилы, одна из которых — моего хорошего друга. Сознание раньше упрямо рисовало затхлое, унылое помещение. Но... Они ушли красиво, солнечно. В день похорон было солнечно и снежно, до рези в глазах. Я сидела, закрывшись в комнате и рыдала, выла в подушку, с опозданием осознавая случившееся. Мама ушла проститься, но я понимаю, что это лишь для того, чтобы отвлечься от собственного горя. Проще, когда рядом все тоже тонут, правда, мама? Так не ощущаешь себя ущербной. Проще, когда страдаешь не одна. Но ты же не ищешь лёгких путей, правда, Сара? Я закуталась в свою боль, лелеяла её, как маленького ребенка-уродца. Мир на время потерял цвета и воздух. Последнего так не хватало — жалкие вдохи между отчаянных рыданий, от которых лёгкие жжёт. Всхлипы, хрип, ломота во всем теле. Круговорот отчаянья, страха, ненависти, где все чувства сменят друг друга, как лошадки на детской карусели. Разве можно терпеть такую боль? Было стыдно не идти на церемонию, помню. Но намного страшнее было пойти. Не хотелось смотреть на закрытые гробы с изувеченными телами. С детства боялась ожогов. Страх стал явью так неожиданно, что не верилось. Я бы и не поверила, так все быстро произошло, если бы не пустой взгляд Адель, которая застряла там же, где и я. Она тонет в гребной пучине одиночества, напоминая, что некоторых уже не вернуть. Прежнюю себя не вернуть. И пусть нелюдь в маске ушел, пусть его цирк канул в небытие. Разве хоть кому-то легче от этого? Директор цирка сделал то, что не удалось ни одному монстру — вырвал из груди сердце, сжал в руке с изящной перчаткой и втоптал в отчаянье, безысходность, параною и прочие прелести жизни в Сентфоре. И только одного хотелось — сдохнуть наконец, чтобы не мучиться. На следующий день похороны шерифа Никсона. Дом весь в трауре, который почти осязаемо витает в воздухе, город в трауре, и этот дым, горькая гарь выворачивает лёгкие наизнанку. Казалось, что жизнь стала черно-белой, горькой как полынь, острой. Боль оседает на плечи как сажа, и вытесняют все светлое и живое. Жилы рвало, кровь шумела в ушах, и хотелось, чтобы сердце остановилось. Но оно билось. Корила себя за то, что осталась в Сентфоре, поддалась на уговоры Вишни. Ведь так больно было, проще сбежать, чем снова и снова переживать страшные события. Казалось, такую боль нельзя вынести. Но пришлось жить дальше, учиться доверять простому перцовому баллончику, цепляться за остатки уцелевшей души, переживать ночи — самое тяжёлое время, когда воспоминания следуют по пятам. Очень помог Аарон, оформил мне в школу справки о болезни, сам завалил работой в казино, чтобы не было времени страдать, намекнул мне о том, что антикварная лавка может развиваться, если изучить вопрос рекламы. Поддерживал. Молча. Касаясь рукой плеча, просто давал время пережить все дерьмо, позволял искать опоры снова, склеивать свою жизнь по частям. А Вишня не помог ни черта, как не странно. Вновь забыл обо мне, вроде, как и не он поцеловал на вокзале. А чего уж тут, мелочи! И вообще, Сара, тебе показалось! Это так был, дружеский засос, ничего ты не понимаешь... Ага. Но я справилась. Вишня тоже хотел чтобы я справилась, пусть и не мог это выразить. Наверное, решил не давать ложных надежд на отношения, чтобы я не забывалась. Разного поля ягоды, ага. К чему ему такая, как я? Трясу головой, выбивая глупые воспоминания. Толку с них как от дублёнки летом. Что было то было. И пусть воображаемые гробы на двух подневных церемониях остаются в воображаемом помещении. А здесь я впервые. Личный демон в кожанке проводит меня вглубь, сам со скромным интересом оглядываясь. Он чудно дисгармонирует с этим местом. Как демон в храме. Как дракон на ароматном лавандовом поле с вегетарианским сэндвичем. Мы подходим почти вплотную к деревянному, искусному распятию. Видно, как напряжены мышцы Мессии, в агонии изогнуто тело. Полные надежды глаза смотрят вглубь помещения. А где классическая вселенская скорбь и мучении в лике Христа? Ты бы смог меня спасти? Или такие, как я недостойны любви? — За что Его распяли? — вдруг сорвался неуместный вопрос. Не по адресу, казалось бы. — За то, что Ему не поверили, сочли богохульником, — немного склоняется ближе, не отрывая глаз от креста. — Но почему народ не узнал своего Царя? Он же не делал ничего плохого. — А разве нужно делать что-то плохое, чтобы тебя ненавидели? — с обреченностью прозвучал ответ. Я оглянулась на Вишню, который задумчиво всматривался в лик Спасителя. Осторожно сжала его ладонь. — Израиль ждал воина, царя, который освободит народ из римского рабства, а пришёл сын плотника, говорящий об истинной силе духа. Он не соответствовал ожиданиям и подрывал власть священничества. Мы с Драконом резко обернулись. Рядом стоит священник, со скромным любопытством глядя на нас. — Здравствуйте, — невпопад ляпнула, заливаясь пунцовой краской. А что вообще нужно говорить в таких ситуациях? Лучше вообще не появляться в церкви за руку с вором и в кожаной куртке с эмблемой группировки. Тогда и говорить ничего не придётся. — Что молодёжь ищет в стенах Храма Божьего? — с отческой улыбкой спрашивает мужчина с первой сединой в волосах и в абсолютно не подходящей ему сутане. В уголках его глаз сияют лучики морщин, смягчая строго сведенные брови. — Мы хотели узнать что нужно, для того, чтобы провести венчание. Звук моей упавшей челюсти в тишине храма раздался особенно громко. Каким чудом я сдержала эмоции — этот ответ никто не узнает. А ведь Вишня ещё держит мою ладонь в своей, и его лицо спокойное, даже безмятежное. К чему этот стеб? — Таинство венчания... Чудное событие. Если в паре двое достигли брачного возраста, то они должны пройти курс катахезации и беседы со мной. Я должен убедиться, что любовь между парой истинная, не страсть или похоть. — И что же такое "истинная" любовь? — в голосе едва заметный, но очень горький яд, от которого даже у меня по моей спине бегут мурашки. Вопрос прозвучал едва ли не пренебрежительно. Священник не поддался на провокацию, спокойно отвечая парню. — Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, — тихо и с достоинством произносит мужчина, словно точно зная что нам нужно услышать. — Любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; — Все покрывает, — вдруг перехватывает Дракон, еще сильнее сжимая мою руку. Он скоро пересилит по давлению на квадратный сантиметр тиски Фавна. — Всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ох, нихрена себе... Вот это Вишня жжёт. А я, наверное, стою как дура с искренним недоумением в глазах. — Верно, юноша. Любовь превыше всего, глубже и сильнее, а все остальное — лишь пыль под ногами, суета. Такую любовь принимает Господь Бог, такой любовью Христос возлюбил людей. Любовь — единственное что способно нас спасти. Если вы готовы признаться пред очами Господа в такой любви, я жду вас на беседу. Ах, да, и впредь попрошу приходить в более подобающем виде. Не все рабы Божии понимают, что Отец наш смотрит на сердце, а не на внешний вид, так к чему их искушать? — взглядом указал нам за спины священник и удалился. Там, куда мужчина указал, сидела одна из маминых сектанток, резко сделавшая вид, что молится. Почти перед выходом я ещё раз обернулась через плечо, всматриваясь в распятие. Глаза Иисуса Христа с той же надеждой, что и раньше. Может ли меня хоть что-то теперь спасти? Любовь все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает. Я резко одернула себя, выгоняя странные мысли из головы. Ведь это лишь стих, идиллия, максимум — образец. Не бывает такой любви. Не в моей жизни, это точно. На секунду сильнее сжимаю горячую ладонь нахала и наконец он отпускает. Ну да, теперь то мне нет смысла бежать. Но, несмотря на высокие размышления, за оградой церковной территории я треснула пару раз Дракона по предплечью, спуская злость. — Как тебе только такое в голову пришло! Идиот! — Эй, принцесса, полегче! Убьёшь же при святых вратах! — ловко отскакивает гад, приподнимая открытые ладони. Ага, сдаётся он, как-же. Охотно верю. — Вот и убью, и сама закопаю! Венчание?! Да как ты смеешь?! Вишня ловко хватает меня за руки, останавливая натиск бешеного хомячка. Ну не могу с ним быть действительно грозной, все скатывается в возмущенное нытье. — И тебе не жаль избивать такого красавчика? — складывает брови домиком и жалобно смотрит на меня "красавчик". Моська нахальная, и как на такого злиться в полной мере?! — А тебе меня не жалко? Хоть бы предупредил! Я едва не поверила! — Я сам импровизировал, принцесса. Понял просто, что не общался в Сентфоре со священником. Ты увидела храм, я — местных духовных авторитетов. И, должен сказать, приятно удивлён, не все так плохо. Да и ты слишком забавно реагируешь, чтобы я отказал себе в таком веселье. — Забавно?! Я все-же попыталась ударить парня, но он не обратил внимания, заходясь от смеха. Вишня так ржал, что скоро просто прислонился к забору, утирая слезы, пока я пыталась успокоиться. Местный авторитет... По-блатному звучит. Из песни слов не выкинешь, из вора не выбросишь его фишечек. Тоже мне, встреча авторитетов. — Так чем ты удивлён? Ещё и приятно? Вишня с трудом вздыхает, ещё посмеиваясь, и подходит, оценив то, что я успокоилась. Ну да, я лучше попозже отмщу, в неожиданный момент. Мы пошли в сторону центральной улицы. — Дяденька не упал в обморок, хотя точно знал кто мы, наверняка слышал про Чёрных Драконов. Как тебе скульптура? — как он так по темам скачет? У меня мозг не успевает анализировать! — Красивая, хоть и грустная. Мне просто показалось, что лишь Христос знает, каково это быть такой отвергнутой как я, и не видеть просвета надежды. Просто мысли необычные. А откуда ты столько знаешь, Вишня? На полочках четки не завалялись? — Я же говорил, моя мама очень набожная. Считает себя таковой. — Ты думаешь, это не так? — Сложно сказать, это очень тонкие материи. Но, я считаю свою маму по библейским меркам даже лукавой, лицемерной. А по простым семейным — той ещё сволочью. Она даже не пыталась любить меня так, как описано, в угоду одобрению людей, её пергидролевым подругам в набожных косынках. А стих откуда знаю... Ходил в воскресную школу, мы много учили из Библии, пока меня не исключили. Потом мы с семьёй переехали на несколько лет, и пока я был в средней школе всё пошло под откос. Удивительно, что я что-либо вспомнил за столько лет. — Хулиганил? — внимательно слушаю, осознавая как наши матери похожи. Много ли человек слышало его историю? Не удивлюсь, если эта честь только для меня. — Можно и так сказать, — улыбается воспоминаниям Вишня, туманным взглядом осматривающий свежий асфальт. Кудряхи прыгают вместе с шагами, забавно трепаясь на ветру. — Идеалистом был, знаешь ли. Мы с Итаном тогда в этом похожи были. Ненавидел ложь, издевки, вступал я за младших и девочек, но использовал доступные способы. Кулаки. И искренне удивлялся, когда наказывали меня, а не провокаторов. Детский мозг столкнулся с тупым взрослым миром и ещё более тупыми нормами морали. А я даже плеть в руки не брал. — При чем здесь плеть? — мысли лезут вообще не в ту сторону, рисуя образ Вишни с плеткой... Блин. — Ну, знаешь же историю в которой Христос плетью выгнал торговцев их Храма? — Ах... Сюр какой, никогда ее не понимала, — морщу нос, внимательно сканируя оппонента. Очень важно влезть в его голову. Непонятно, правда, для чего. — А я видел смысл для себя. Мессия говорил подставлять щеки, не защищая себя, но когда речь пошла о Доме Отца, об святыни, немедля вступился, наплевав на мнение других. — Блин, тебе то сколько лет было, такие умные мысли заворачивал? В подгузниках писал Евангелие от Вишни? — Я на самом деле любил это дело. Истории из Библии похлеще любого кино будут, если быть непредвзятым и с богатой фантазией. Но, как видишь, с верующим обществом у меня не сложилось, и через несколько лет я одел совсем другую сутану. Интересно, а я ведь тоже в кожаной сутане. Символ единства и силы для меня, символ разврата и греха для непосвящённых. Люди оценивают по кожаной куртке с нашивкой, не вникая... — М-да, с тобой даже на нормальное свидание не сходишь. Обещал развеяться, а в результате только пригрузил.