Когда-нибудь мы канем в бездну...

Вязкая тьма окутывала Париж. Чёрное небо без единой звезды грозно переливалось тучными облаками, пожирая и без того бледно-мутную грязно-белую луну. Холодный мёрзлый пыльный сухой воздух медленно, лениво обвалакивал плесневелые каменные стены домов. Он пробирался сквозь щёлки, через глыбы, проникая в огромные комнаты так, что даже тюль был прохладным. Громоздкие позолоченные рамы портретов еле-еле выделялись на тёмной стене; не разлядишь на мрачном камне то, что писалось при свете Солнца. Пустой мраморный пол, обвитый прожилками ценного камня, гудел от каждого стука каблука; казалось, что даже лёгкое дыхание тревожило его. Молодая женщина мягко проследовала к центру залы и подняла голову, вдумчиво глядя в винтажное огромное окно, выбитое в белом кирпиче. -Луны сегодня нет. Будет тихо,-чуть слышно проговорила она, сложив руки за спиной,-Наконец город отдохнёт от пошлых стонов и криков. Чёрная бархатная накидка, сшитая на заказ у одного из самых дорогих портных Франции, волнами лежала у ног женщины. Шею обрамляло ожерелье из топазов, вставленных в золотую оправу. Тёмно-каштановые волосы ниспадали на изящные плечи Малинды, а элегантый жакет в сочетании с тёмно-синими брюками так и веял строгостью. Карие глаза женщины всегда мудро и глубоко заглядывали в душу, даже вызывая дрожь. Уж настолько он был проницательным. Неизменный и незаурядный браслет с перевёрнутым крестом томно болтался на худощавом запястье, стянутым бархатной перчаткой. -Иуда! Предательница Христа! Сжечь её! - истошные крики толпы, некогда приследовавшие Малинду в юности. Сжечь... -У вас почти получилось, уроды! - кричала Грач, убегая с площади и держась за окровавленную ладонь. Женщина слегка повела ею, встряхнув головой. Ошибки прошлого должны остаться в прошлом. Настоящее не должно их повторять. Иначе они будут всего лишь ошибками, а не горьким, но поучительным уроком матушки-жизни. Моро повернулась спиной к окну, но всё же напоследок мельком взглянула в него через плечо. Но не увидела ничего, кроме мрачной тьмы. -Луны сегодня нет. Будет тихо. Он шумно ступал по ступенькам в свою обитель. Дом - так он называл это место, потому что ничего, кроме него не знал. Камень, крошашийся всё сильнее и сильнее с каждым днём застилал гнивший деревянный пол пыльной крошкой. Всё больше и больше. О нём забывали так же быстро, как приходил в упадок его дом. Там не было ничего, кроме него самого, да пары гаргулий, покрытых грязью. Бедность не порок. Нищета - порок. Квазимодо грузно оперся на перила, преодолевая последнюю ступеньку, которая с хрустом разломилась на части. Он чуть было не поранил ногу о доски, вовремя успев отдёрнуть её. -Ну что ты?! Дурная деревяшка!-прикрикнул Квазимодо, топнув. Он, видимо решив, что разберётся с этим позже, поплёлся к "окну"; ну как к окну... К огромной дыре в известняковой стене. Солнце ярко светило, чуть ли не ослепляя. Квазимодо прищурился, но не отвернул головы. Он оперся на изрезанный край "окна", вглядываясь в жизнь шумных улиц. Светские дамы в лёгких пальто медленно шестовали рядом со своими мужьями, которыми безумно гордились. Мужчины-работяги быстро сновали сквозь знать, быстро здороваясь друг с другом или обмениваясь дружескими взглядами и кивками. Мальчишки весело играли в салки, чуть не сбивая прикрикивающих на них дам с ног, и лишь показывали женщинам розовые поблёскивающие от слюны язычки и убегали прочь, манимые азартом игры. -Париж в это время прекрасен!-воскликнул Квазимодо, улыбнувшись. Любая мелочь вызывала в нём улыбку. Он замечал и радовался в такие моменты, увлекаемый собственной наивностью и добродушностью,-Даже не смотря на то, что я ужасен. -Прости, прости, прости!-кричала женщина, смотря на юношу, чья шея была обвита петлёй. Он не смел поднять головы, чтобы взглянуть на Малинду, упавшую на колени и ползущую к нему, протягивая руки,-Прошу, да простит меня Господь! И ты прости, мой друг! Это моя вина, но я не... Не успела она докричать, как доски под юношей изчесли, и шея его с громким треском согнулась; голова поникла, а тело безжизненно обмякло. Либо ты умираешь от голода там, либо я тебя повешу на центральной площади! Резкие слова, сказанные несколько месяцев назад, заставили слёзы прыснуть из глаз женщины. Она с ужасом, который был не свойственен её лицу, но который был так знаком её истерзанной душе, глядела на парня. Его нет. И во всём виновата ТЫ. Ты, мерзкое подобие честного человека. Ты, бесхребетное пресмыкающееся, привыкшее ползать в ногах знати и подражать ей. Ты убийца. Ты грешница. Таким нельзя жить. Нельзя. Моро вскочила на ноги, последний раз взглянула на повешенного, и что было мочи бежала прочь. Бежала, пока силы не покинули её; пока дыхание не стало настолько тяжёлым и рваным, что стало страшно. В груди закололо, ноги гудели, бархатная накидка покрылась грязными брызгами. Женщина обессиленно упала на землю. Самоубийство - самый тяжкий грех. -А кого это волнует?-пронеслось в мыслях у Моро,-Я же Иуда. Безбожник. Хотя употребляю в своих речах Бога. Так кто же я? В глазах потемнело, тело налилось свинцом. Она успела лишь подложить руку в перчатке под живот, когда её рассудок медленно, почти бесшумно покинул её.