Когда-нибудь мы канем в бездну...

Сколько страданий принесло ей её ремесло. Видеть муки людей, их увядание и слёзы; кровь, капающая из их приоткрытых искусанных губ, стекала по рукам Моро. Казалось, каждая венка, каждая жилка её тела не испытывала ни жалости, ни малейшего сожаления к висельникам. Казалось, что её душа умирала с каждым новым человеком, разрываясь в одном и том же месте, увековеченным глубоким шрамом. Тем не менее, Малинду побаивались, но не сторонились. Она вознеслась над обычными палачами, лишавшими жизней; людьми, не видевшими ничего, кроме "жестокости, наполняющей судью Моро до краёв". Женщина лишь зло ухмылялась на подобные слова, но простых людей не смела вешать. А за что? За грубость? Она не из тех, кто мстит за правду. Какая-то наплевательская искра жалости поблёскивала в её глазах, когда она смотрела на чернь. Что-то заставляло её улыбаться, и в то же время её глаза свысока, но сочувственно глядели на бедных женщин, успевших натянуть на свои голые плечи и грудь лишь грязный порванный кусок дешёвой ткани. -Помилуйте, судья! Ради Христа! -Это не моя прихоть. -Но как же?! Вы же... -Стража! Было в этой серой толпе и что-то благородное; то, что заставляло восхищаться простаками - преданность. Преданность к своим родным и друзьям, к своей работе, к религии в конце-концов. Их привязанность к жизни вызывала у Малинды мягкую насмешку с ноткой умиления. Словно дети, получившие новую игрушку. Игрушку, сделанную из старой мокрой соломы и гнилых ниток. Но они настолько привязались к этой игрушке, что это не может не веселить. -Преданностью не все наделены. Это редкое качество,-произнесла женщина, смотря с крыльца здания на толпу в разгар праздника,-Вот Вы, Фролло, преданный? Моро повернула голову к судье, приподняв бровь. Она внимательно следила за его холодным взглядом, безчувственно направленным навстречу ясному небу. -Я предан лишь своему делу,-отмахнулся Клод, лениво поведя сухощавой рукой с длинными пальцами,-А что до преданности, которую имеешь в виду ты, то у меня нет тех, кому бы я мог быть... предан,-последнее слово судья произнёс с отвращением, вольяжно протянув первый слог. -Скорее кем,-хрипло прошептала Моро, круто развернувшись на каблуках туфель, заходя за массивную колонну, но Фролло поймал её за локоть. -Ты ничего обо мне не знаешь. И только то, что ты занимаешь такую же должность, что и я, не даёт тебе право дерзить мне. Ясно?-зло проговорил Клод, притянув женщину ближе, и выдохнул ей в лицо,-Не смей дерзить мне. Судья грубо оттолкнул Малинду от себя и, хмыкнув, спустился по каменным ступеням церкви, направляясь прочь от толпы. Моро лишь проводила его взглядам, держась за левый бок и тяжело ловя ртом воздух. Не заводи с Фролло таких разговоров. Он не любит возвышенную философию. Ему нужна лишь приземлённая мораль. Она мелькала в парижских окнах тёмным развивающимся силуэтом. Опьянённая злостью и ревностью не замечала она полёта времени. Путь её лежал на главную площадь; место, ставшее для неё чуть ли не вторым домом после церкви. Виселица. Её старая подруга. Дойдя до площади, Малинда остановилась. Ноги гудели от быстрой и долгой ходьбы по каменной дороге, дыхание было тяжёлым и озлобленным. Томно прошестовав к виселице, Моро поднялась на платформу и крепко сжала петлю обеими руками, покачиваясь. В её глазах горел огонь, разливаясь яростью по венам и проникая в сердце. Малинда была взбешена, ранена и озлоблена. -Будь проклят тот день, когда ты появилась на свет, Эсмеральда! Я повешу тебя с таким удовольствием, с каким ещё не вешала подобных тебе!-зло шептала француженка, всё сильнее сжимая пальцы,-Я убью тебя, прошмандовка! Если конечно... Моро резко отпустила верёвку, крепко встав на ноги. Она подняла голову, поглядывая по сторонам. -Если только ты не уберёшься отсюда сама или с помощью стражы. Не имеет значения!-выкрикнула Малинда, топнув ногой по деревянной доске помостка,-Либо ты убираешься отсюда, либо я повешу и сожгу тебя! Я не потерплю, чтобы какой-то желторотый цыплёнок совращал моего возлюбленного! Она опустилась на колени, заплакав. Сложив ладони, она начало горячо молиться. Тьма и тишина храма обвалакивали ярко-жёлтое пламя свечки, освещавшее лицо молодой девушки. Она сидела на коленях, операвшись плечом о холодную каменную стену. Очень тихо, почти беззвучно девушка пела песню, услышанную её давно-давно в детстве от старого шарманщика. Давно в прошлы лета Людского бытия Наш род не знал запрета, Как волк или змея. И вздох наш был случаен, И взгляд был полон тьмы, Покуда Святых Таин Не приобщились мы. Как слабо наше тело: Ему тревожна весть, Что зверю нет предела, А человеку есть. Еще она тревожна Гордыней вселюдской, Ты ей скажи «не можно» - Отымешь враз покой.* Грач накрыла рукой затухающее пламя свечки, вздохнув. Зверю нет предела, а человеку есть. -Те ироды, что пытались сжечи меня - нелюди. Судьба их покарает. Я знаю. Я верю.