Подлунный мир

      Мальчика с улицы, как выяснилось по прошествии какого-то получаса (двадцать пять минут из которых мы оба выли в голос), звали Тонери. Так он представился мне, шмыгая красным носом и клятвенно обещая позаботиться обо мне. Конкретно так и сказал. — Я позабочусь о тебе, Кодомо, обещаю, — заверял меня и, видимо, богов он, а по его щекам вместе со слезами текло что-то красное. Веки его были опущены, и от того становилось жутко. Сложившаяся ситуация едва не довела меня до молитв всем богам, даром, что я в них не верю, и с тем фактом, что мой потенциальный спаситель был ребенок-ребенком, а уж поняв, что он слеп, я перепугалась еще сильнее. — Мы теперь с тобой совсем одни, Кодомо.       Кодомо, Кодомо, Кодомо. Тонери называл меня так без конца, так что не составило труда догадаться, что это теперь мое имя. Пару раз я уже слышала его на улицах, так называли взрослые некоторых детей моего возраста. Что ж, видимо, Кодомо сейчас на пике популярности. Было. Мне, в целом, плевать: как хочешь зови, только не угробь. Имя, данное мне родителями, было не сильно лучше.       «Самуса»       Улыбчивое лицо женщины, давшей мне жизнь, быстро начало стираться из памяти.

***

      Опекуном Тонери оказался куда более приличным, чем ожидалось. Маленький, неумелый, но смышленый и замотивированный. Я плохо знала язык: года было недостаточно, чтобы выучить его с нуля до приемлемого уровня, да и был он не самый простой. Не чета английскому. Родители мне достались не то странные, не то просто занятые, они редко разговаривали со мной, пытаясь развести на глупые звуки. Прожив с ними год, я так и не сказала своего первого слова. Тонери, впрочем, тоже ничего от меня пока не услышал. Неприятно пытаться под чужими взглядами (даром, что слепой: порой создавалось впечатление, что все он видит) издать простейшие звуки.       Хотя процесс медленно, но шел. — Ма, ба, на, ти, ми, х-хо, — старательно выдавала я, силясь, чтобы звуки звучали четко. — Л-ли. Л-ли!..       Что неудивительно, «р» мне никак не давалась. Впрочем, это задевало лишь мою гордость, а разум твердил: эту букву многие дети начинают выговаривать гораздо позже. Детский лепет, выходивший вместо ожидаемого взрослого голоса, напрягал до сих пор. Хотя, задумываясь о напряжении…       Стеклянные глаза неживых людей, служивших в доме (замке, — исправляюсь, вспоминая, как выглядел дом со стороны) Тонери, провоцировали развитие паранойи. Мне понадобилось много времени, чтобы понять, что это куклы. Принцип их работы был загадкой до сих пор. Стесняться даже живых людей — не лучшее решение, но и в случае с куклами от этого чувства избавиться было проблематично. Порой мне думалось, что их глаза могут оказаться камерами, что, конечно, было не так: не тот уровень технологий.       Естественно, даже если паранойя зудела над ухом, внешне я признаков беспокойства не подавала. Упорно тренировала речь. — Ба, ма, па, л-ла, — все еще неразборчиво и весьма глупо.       Когда Тонери входит в комнату, условную «детскую», я резко замолкаю. Мальчик — не кукла, перед ним несовершенными слогами светить не хочется. К тому же, и не выйдет: болтает он много, в такой атмосфере не позанимаешься.       Касательно прогноза нашего ближайшего времяпровождения я оказываюсь права, чему не удивляюсь: я почти всегда права. Проведя рукой по сухим (вспоминая моменты, когда они оказывались мокрыми, хочется провалиться сквозь землю) пеленкам и потыкав мне в рот бутылочкой с едой, Тонери привычно начал рассказывать. Едва ли его день прошел насыщенно, а я не понимала многих слов, но никого это не волновало.       Кроме меня. Тонери вспоминал прошлое, рассуждал о политических проблемах и том, как они откликались на его семье. Такая тема требовала специальных терминов, а я требовала, чтобы мне дали время их запомнить. И тишины. Слабое детское тело начало клонить в сон. Тонери своей болтовней мешал. — Ва-а! — силясь выдернуть мальчишку из мыслей, в которые он погрузился, я прикрикнула. Мне пощекотали живот. Бью наглеца по руке, но в мой мелкий кулак всовывают палец. — Отец был против их бессмысленной веры в человечество, — продолжал Тонери, лицом обращаясь ко мне, но не смотря. Бедному парню просто нечем было смотреть: обезглазили. Сейчас мне плевать, правда, какой он бедный, потому что сил слушать уже нет. Я вновь на грани истерики, но реветь, не контролируя себя, я ненавижу, и потому держусь. — Они ведь безнадежны, верно, Кодомо? То решение было правильным…       Это ты безнадежен. — А-а-а! — кричу громче, но мой вопль воспринимают, как выгодно им. Ему.       Спать хочу, хочу спать. Одно-единственное желание жжет мозг, вызывает раздражение во всем теле, уничтожает самоконтроль. Быть ребенком отвратительно. Я скоро заплачу. Завою. Сам ведь потом пожалеешь: пущу хоть одну слезинку, из принципа превращу твою жизнь в Ад. — Даже Кодомо это понимает, — хмыкает Тонери воодушевленно, оставляя напавшую на него грусть и сомнения в верности решения кого-то. — Человечество давно прогнило, для него запоздал час расплаты, но это наш долг, мы — Хранители воли Хамуры, защитники мира Хагоромо.       И вновь он за свое. — Ти!.. — пищу, уже чувствуя, как от усталости глаза начинает щипать, а голос, даже детский, дрожит от негодования. — Ха! Ти-ха! Тиха-а-а!.. Ва-а-а!.. — Ты говоришь! — восклицает Тонери удивленно. Нет, болтун, теперь я реву. И из принципа сдерживаться не буду. — Кодомо, ты разговариваешь?! — Ти-и-и!.. — продолжаю я твердить одно, даже не видя лица доведшего меня до этого состояния индивида из-за моря слез. — Ха-а-а!.. — Кодомо, ты хочешь… чтобы я молчал? — догадывается мальчик спустя минуты воя, от которого звон стоит в ушах. — А-а-а! — было ему ответом, но в интонациях слышалось «да».       Позже я устала выть и заснула, знатно потрепав опекуну нервы, а Тонери… С того дня он, казалось, действительно стал меньше разговаривать. Но процесс происходил постепенно, поэтому я заметила это изменение и соотнесла его с прошлым лишь много лет спустя.

***

      Тонери меньше говорит о себе и прошлом, но все еще уделяет время мне. Глупые сказки, которые он мне читает, совершенно не соответствуют уровню моего ментального развития, но зато соответствует уровню владения языком. — Кодомо спросила у старца: «Как мне найти ключ?», — правда, то, что любого персонажа моего возраста он зовет Кодомо, мне не нравится. Это напрягало бы и зови он моим именем главного героя, но ведь он называет Кодомо любого ребенка в рассказе, даже если они не играют важной роли.       В то время во мне лишь зародились сомнения, но Тонери был странным, мутантом, ребенком с гарантированным множеством моральных травм. Это казалось мелочью, незначительной деталью. До определенного момента.

***

      Я училась письму. Моя устная речь была далека от идеала, но удовлетворительна. Из Тонери слова лишнего не вытащишь, да и он просто ребенок. Мне нужно развитие, мне нужны знания. Я горела мечтой о постройке ракеты, но работы много, прогресс же на нуле. Тонери, впрочем, хватило и простого «хочу читать книжки», что подстегнуло учиться не только читать, но и писать. — Так пишется «Кодомо», — объяснял парень (уже парень, а не мальчишка) лениво, вслепую рисуя иероглифы ровнее, чем в некоторых свитках. За столько лет сложно было не заметить, что он происходил из особой семьи, благородной, очень богатой и уважаемой. Его с детства учили многому, что облегчает нам жизнь сейчас.       Правда, к сожалению, никто не готовил его к тому, чтобы стать педагогом. Меня незамедлительно учили читать и писать те иероглифы, к которым я проявляла интерес, но сам Тонери учил меня «скачками», очень не постепенно. Простую азбуку мы учили еще нормально, лишь заучив попутно пару иероглифов из кандзи, но дальше все пошло в разнобой. Вот я учусь правильно писать «дерево» и «семья», а вот старательно вывожу линии в слове «политика». Хотя даже так удивительно, что до самого базового мы дошли годы спустя. Конечно, мне не нужно было уметь писать свое имя: в этом мире больше не нужны документы и нет людей, его не знавших, но все-таки оплошность весомая. — Это мое имя? — вопрос, казалось, риторический. Я ожидала от Тонери оправданий, коротких и невозмутимых, или простого безэмоционального «да». Но… — Нет, — Тонери говорил не то, что должен. — Ты не знаешь этого слова?       Я молчала, переваривая мысль и тщетно успокаивала себя доводами, что, скорее всего, это слова-омофоны. Звучат одинаково, но пишутся по разному. Это не мое имя, просто звучит похоже. — Оно значит кодомо, — в какой-то момент я уже не воспринимаю этот звук имеющим отношение ко мне. Незнакомое слово, незнакомый знак. Тонери, осознав глупость своих объяснений, приводит синоним: — «Ребенок».       Мысль об омофонах можно было бы развивать до конца, но что-то заставляет мозг собрать паззл и выдвинуть теорию, оказавшуюся верной. — У меня нет имени? — спрашиваю, вдруг находя в прошлом слишком много деталей, на это указывающих. У меня было имя, данное этому телу, было, но его дали родители — давно забытые существа. Новое должен был дать мне Тонери, ведь я не могла тогда представиться, да и помнить это почему-то запомнившееся (бесполезное) «Самуса» в силу возраста не должна. Однако… — Нет, — отвечает Тонери без капли смятения и задает вопрос, заставляющий усомниться в его адекватности: — А тебе оно нужно? — Да! — возглас звучит почти агрессивно, и действительно злюсь. Разве это не очевидно? Я человек, конечно, мне нужно имя.       Но зваться Самусой я не желаю (это имя в прошлом.), как и принимать имя от того, кто не озаботился этим вовремя, предпочтя звать ребенка… ребенком.       Я не назвала выбранное имя в тот день, загрузившись его выбором на неделю. Те долгие семь дней с Тонери мы разговаривали редко, приостановив занятия. Мы пересекались в доме, а я всем видом демонстрировала, как недовольна вышедшим раскладом. По истечении семи дней я пришла к Тонери уверенная в своем решении. — Теперь меня зовут Луна, — сказала четко я, смотря на него так, словно он мог видеть мое лицо. — Хорошо, — ответил мне Тонери после непродолжительной паузы, — Руна.       Кодомо осталась в прошлом вместе с «Тонел-ли», чтением глупых сказок и мокро-сухими пеленками. В будущее шла Луна, которая сама читала книги, четко выговаривала буквы и больше не нуждалась в присмотре. Вместо Тонери с ней говорила Кагуя.