Подлунный мир

      Времени было немного, и разговор вышел достаточно коротким. Из него я узнала несколько важных вещей. Самое главное: Воля не забыл о своей создательнице и все эти годы искал возможность вызволить ее из плена. Разрушить печать не выходило просто ну никак, но, опираясь на личные возможности богини, он нашел другой путь, и несмотря на медленное продвижение дела, все идет по плану. Звучало невероятно: по сути, спасение Кагуи уже и не мое дело, ведь у ее Воли есть прогресс.       После новостей, принесенных Иреку, очевидно было, что моя роль заключается лишь в том, чтобы обрадовать богиню скорым освобождением. Однако мне это не нравилось. В конечном итоге, мы обе выполнили свою часть сделки в значительно меньшей степени, чем я ожидала. Кагуя просто сказала мне о тайном ходе на Землю, а я и вовсе служу каким-то посыльным.       Только гордость требовала восстановить баланс. Я чувствовала себя обязанной Кагуе, а еще, наверное, действительно хотела ей помочь. Невероятно глупо испытывать привязанность к глюку, но… Кагуя не галлюцинация, а женщина, заключенная, быть может, не невинно, но не совсем справедливо на целую тысячу лет. Понять ее сыновей можно с той объективной точки зрения, что их мать стала угрозой для всех, однако даже мне было не совсем понятно, как они решились сотворить такое со своей матерью. Потеряв, я стала ценить то, что раньше не замечала.       Внешне, правда, это стремление помочь проявлялось не так ярко. О помощи меня никто не просил, да и вряд ли так уж она нужна: Иреку выражался так, что создавалось впечатление, словно у него все на своих местах и лишние фигуры, не говоря уже об игроках, не нужны.       В целом, эта встреча оказала на меня спутанное впечатление, и, подумав, что с Кагуей вопрос на пока решен, я перешла к осмыслению других своих проблем. Более актуальных. На Земле мы с Тонери пробудем еще пару дней. Знакомство с женихом позади, что дальше — интересно. Успеть нужно как можно больше, но я заранее беспокоюсь о том, когда смогу вернуться сюда вновь. Логически: через несколько лет, практически — хотелось бы побыстрее и на подольше. Следует заготовить весомые аргументы для опекуна, чтобы не случилось худшего.       Хм, а ещё нужно осведомиться о его планах касательно нашего маршрута, так как выглядит Тонери слишком собрано для того, у кого нет плана, — думаю и медленно перевожу взгляд на входящего в комнату Тонери. Мог ли он почувствовать Волю? Не будь у меня данных от Кагуи и не ожидай я его, никогда не смогла бы. Однако Тонери опытней меня, поэтому… — Что-то случилось? — спрашиваю невозмутимо. Почувствовал или нет, я всегда могу сказать, что ничего и никого не видела. С меня спрос невелик: со своими сенсорными способностями я Волю чувствовать не должна. От фигуры Ооцуцуки волнами расходится напряжение, и сам он слабо хмурится. В следующий миг все это пропадает. — Нет.       Когда марионетки бесшумно расстилают на полу второй матрас, я не удивляюсь, хотя перспектива спать в одной комнате с кем-то напрягает. Я привыкла к одиночеству, более того: это даже не продиктовано необходимостью. Мы же дом сняли, не номер.       По крайней мере, не на одном матрасе, — хмыкаю в мыслях. Но что озадачивает: с Кагуей сегодня связаться не выйдет. Не знаю, будет ли от кулона ощущаться какая-то активность во время наших разговоров и заметит ли Тонери ее на таком расстоянии. Рисковать не буду. К тому же… — Тонер-ри, — зову, тут же недовольно хмурясь от проклятого «р-р». Сегодня мне пришлось говорить больше обычного, так что следить за речью нет сил. — Куда мы пойдём дальше? У нас есть мар-ршрут?       Если нет, я была бы не прочь осмотреться и в других странах или городах. Сомнительно, что климат в пустыне (точно знаю, что одна из главных стран почти целиком покрыта песком) мне понравится, но вот посмотреть на снег я бы не отказалась. — Есть, — коротко ответил Тонери, — мы отправимся в храм.       На это заявление я неопределенно хмыкнула. Храм? — Что за хр-рам?       Но парень уже отвернулся от меня и вопроса будто бы не расслышал. Какое хамство, — сказала бы я, не будь это привычным раскладом. Остаётся лишь самой строить догадки, в какой храм мы собираемся и с какой целью? Не удивлюсь, если подтверждать помолвку, хотя тогда неясно, почему на Земле. Возможно, эта «уступка» — что-то вроде компенсации за то, что о планах Ооцуцуки касательно личной жизни «лучших (так сказал Тонери) из потомков Хамуры на Земле» самих «лучших» не предупреждают? Если оно и так, едва ли Хьюга Неджи сочтет это достаточным.

***

      Несложно угадать, в чем суть визита, если хоть немного интересуешься культурой своего… спутника. Во многих смыслах: зная Тонери и имея некоторое понимание культуры Луны, я оказалась абсолютно права. Процентов на девяносто девять: один процент убираю, потому что помолвку мы не подтверждать собираемся, а заключать. То, что опекун сообщил мне об этом еще за завтраком, можно назвать прерогативой моего происхождения. Ни женихи, ни невесты Ооцуцуки о существовании помовлки не знают вообще, я — представляю, как это происходит. — Присутствие жениха, я так понимаю, не обязательно, — если ошибусь, будет забавно посмотреть, как проведут церемонию. Будет ли «счастливец» в сознании или трезвом уме? Сильно сомневаюсь. — Достаточно его части, — ответил Тонери, мерно продолжая трапезу. Пока он витает в облаках, еда всегда успевает остыть. Марионетки могут разогревать ее по два раза. Пустая трата времени, но мне плевать: его слишком много. Впрочем, я сама пытаюсь выжимать из него пользу. Пока он ест, можно связаться с Кагуей и отчитаться, ставя точку в нашем договоре. — Я пойду к себе в комнату, — бросаю, ставя своей целью скорее напомнить, что нуждаюсь в личном пространстве, чем уведомить о своем местоположении.       О самовольном заселении ко мне Тонери в помещении больше ничего не напоминает: все убрано. Сев у стены, касаюсь камня в кулоне. Будет ли работать связь на таком расстоянии — все еще под вопросом, но у меня наконец появилась возможность для проверки. Быть круглые сутки под присмотром Тонери мне привычно, однако не в такой же близи. Глубоко вздохнув, начинаю погружаться в себя.       «Кагуя?»       «Руна», — перед глазами прямо-таки встает фарфоровое личико богини, исполненное одной-единственной эмоцией: «мне плевать на этот недостойный мир». Мне несвоевременно в очередной раз приходит в голову, что в этом мире мутантов определенно распространены дефекты речи. Только у них это невозможность произносить «л», а у меня — «р». Луна я, а не Руна. — «Ты отыскала мою волю?»       «Он сам нашел меня, — если кулон передает интонации, она услышит мой мысленный хмык, — и я уверена, что тебе понравятся мои новости»       В ответ тишина. Без визуальной составляющей не могу точно сказать, в предвкушении ли она.       «Иреку сказал, что скоро освободит тебя».       Новая тишина длится еще дольше. Не хочу гадать, надеясь на лучшее, но все-таки надеюсь, что Кагуя рада. Конечно, у ее Воли была тысяча лет и план может провалиться, но говорил он уверенно и убежденно. У меня нет причин не верить существу, чей смысл существования сводится служению Кагуе.       Свою толику ясности я получаю лишь спустя десятки секунд.       «Спасибо», — звучит сдержанно, но голос богини дрогнул. Я не решаюсь ответить так и рвущееся на язык: «Не за что».

***

      Не развалившийся, — первое мое впечатление о храме, где меня обручат с отсутствующим по религиозным причинам Хьюга Неджи, — и даже жилой.       Хотя все относительно. Старые камни ещё держат форму архитектурного творения, но плохо, а жильцов в храме Ооцуцуки как раз по одному на каждого — два. И то, пожалуй, это именно жильцы, а не жрецы. Нашего прибытия они не ожидали, хотя главный Тонери узнал. В этом храме когда-то заключали его собственную помолвку, и даже сам Тонери жреца смутно помнил. Теоретически, меня могли заинтересовать эти мутки, но практически я предпочла сконцентрироваться на своем будущем, а не чужом прошлом.       Грубоватые движения марионетки, моющей мне голову, причиняли легкую боль, но я давно научилась терпеть дискомфорт. Когда подготовкой к церемонии твоего тела занимаются другие, появляется время обдумать все и вспомнить детали.       Жесткая щетка трет кожу до покраснений.       Сам план ритуала (я бы сказала, описанию процесса больше подходит определение «ритуал», нежели «церемония») мне знаком достаточно смутно, и остается лишь радоваться, что не нужно учить речь. Будущим невестам говорить не положено. С женихом, однако, все иначе, из-за чего возникают сомнения: а будет ли все так, как в том свитке? Из свидетелей — сын жреца да марионетки, от жениха — кусок тела (искренне надеюсь, что это было не что-то важное). Меня не сильно волнует это со стороны торжественности, свойственных девушкам мечтаний о пышной (да хотя бы нормальной) свадьбе, однако трудно представить, как это должно проходить.       Одеваясь в церемониальное платье, я с иронией отмечаю, что цвет у него прямо противоположный цвету свадебного платья в моем мире. Не кромешно черный, но достаточно темный оттенок фиолетового, с уклоном в серый. С кучей кружева, более нарядное, чем должно быть на свадьбе (потому что между помолвкой и венчанием предполагается период «притирки» и романтических ухаживаний — словно нельзя было сделать это раньше), оно было издевательски мне по размеру (платье для помолвки, сшитое для кого-то другого, впору девятилетней сопле) и сделало бы из меня нечто вроде готической куклы, будь у меня лицо чуть менее серьезным. Чем больше я вспоминала о церемонии, тем больше было вопросов.       Зал с алтарем был большим и пугающе пустующим. Не было ни украшений, чтобы компенсировать это, ни необходимых для ритуала мест для того, чтобы сесть. Заметив две подушки, исправляюсь в своих наблюдениях: места, чтобы сидеть, есть. Но в целом впечатление зал оказывал не лучшее. Будь я нормальной невестой — оскорбилась бы и отказалась от помолвки.       Жрец читает текст речи с пожелтевшего листка, явно не зная его наизусть и не обладая талантами по части дикции. Я рассматриваю подушки около ног, и вступительная часть заканчивается на удивление быстро. Можно сесть, но… Напротив меня садится Тонери, и от того, чтобы издать неположенный невесте звук, меня останавливает лишь вовремя замеченная деталь: прядь чьих-то волос на его руке. Обернутые «браслетом», каштановые, имеющие знакомый оттенок. Что это должно означать я не знаю: не сильно интересовалась традициями Луны, больше заинтересованная тем, как с нее свалить. Однако Тонери держится уверенно, и, даже если во время церемонии что-то пойдет не так, мне все равно. Хотя, если по ошибке меня обвенчают с Тонери, я, пожалуй, испытаю неловкость.       Долгая, полная старинных оборотов, многие из которых жрец не может прочитать с первой попытки, речь тянется и тянется. В такой атмосфере легко пропустить нужный момент, но я смотрю на Тонери, поэтому, когда он принимает из рук жреца кинжал, сразу вспоминаю, что будет дальше. Капля крови да отдаленные обязательства не казались мне слишком большой ценой за пару дней на Земле, когда я соглашалась на это, и не кажутся сейчас.       Упав в чашку передо мной, капля заставляет вино расходиться волнами. Приняв нож, я легким движением делаю, что должна. Теперь уже моя кровь портит вино Тонери.       Кровь, впрочем, почти не заметна за вкусом самого напитка, который оказывается приятнее, чем ожидалось. Никогда не пробовала вино: возраст не позволял мне этого в прошлой жизни, хотя тогда я была вдвое старше. Нет смысла укорять Тонери за плохое исполнение опекунских обязанностей: он и не подавал надежд, что будет хорошим «родителем», дать мне выпить алкогольный напиток в девять лет — не худшее, что можно сделать. — Властью данной мне…. — жрец куда уверенней зачитывает список титулов того, кто наделил его правом венчать людей, чем список обязанностей, которые он на них же навешивает этими словами. Эту речь давно следовало изменить в пользу современности: даже мы, казавшиеся старцами из-за манеры речи, давно не пользуемся такими оборотами. И вот звучит роковое: — Союз между Хьюга Неджи и Ооцуцуки Руной заключен!       Да Луна я, — поправляю, ни на что не рассчитывая. Ни на то, что жрец обладает телепатией, ни на то, что мое имя хоть кто-то будет произносить правильно. Учитывая мои проблемы с речью, не удивлюсь, что все просто думают, что я не могу выговорить букву в имени, данном себе же самой. И, вспоминая об этом, я вновь понимаю, что Тонери — не лучший опекун, ведь первые четыре года моей жизни с ним я жила без имени, ошибочно принимая за него какое-то слово. Кодомо. «Дитя».