Белый ворон

Со дня смерти Лунной Ведьмы прошло почти два года. Голод и разруху, что угрожали королевству Уикпон, удалось предотвратить совместными усилиями людей и Тёмных Фейри — часть из них поселилась в заснеженных горах и заповедных лесах. Уикпон заключил союз с Альстедом и Топкими Болотами, и прочности того союза завидовали все окрестные королевства. Альстед процветал, и тому способствовала беспошлинная торговля с северным королевством — щедрым потоком оттуда текли драгоценные камни и благородные металлы. Болота в этом не нуждались, но и они получили свою долю от всеобщего благоденствия — уверенность в завтрашнем дне, в том, что два людских королевства встанут на их сторону, даже если вновь начнётся война. Многие века мир был жесток к волшебным созданиям, и любая надежда на то, что вражда и ненависть отступят хоть ненадолго, была невероятным облегчением. Королева Аврора и принц Филипп произвели на свет принца Риордана, которому едва-едва исполнилось полтора года, белокурого и жизнерадостного наследника двух королевств. Дитя безоблачного мира, он был счастлив, весел и любим и людьми, и болотным народцем. Малефисента проводила с ним столько времени, сколько могла урвать от обязанностей Хранительницы — просто потому что в малыша нельзя было не влюбиться всей душой, как когда-то она полюбила Аврору. Дети были её слабостью, и она охотно это признавала. Часто она разрешала играть ему с детьми лесных фейри, что свили гнёзда в раскидистых кронах болотных вязов. С улыбкой наблюдала за ними, за зарождающейся хрупкой связью между двумя мирами. Пусть даже в глубине души и порой ныло что-то исподволь. Быть может, однажды у неё тоже будут дети. Когда-нибудь. Двадцать лет назад она рассмеялась бы в лицо тому, кто сказал бы ей — а ведь ты тоже захочешь иметь детей. Впрочем, она рассмеялась бы и на мысль о том, что однажды она полюбит мужчину настолько, чтобы захотеть от него детей. На исходе лета, когда брачная пора лесных фейри была в самом разгаре, она годами подавляла в себе сокровенные желания, презрительно насмехаясь над ними. Лишь этой осенью, когда схлынул жаркий август, она впервые дала им волю, и они трепетали в робкой надежде. Беда была в том, что она не рассказывала об этом Диавалю. И боялась это рассказать. Ведь несмотря на то, что они обручились ещё полгода тому назад, они не провели ни одной ночи как супруги. Диаваль изменился после всех тех злоключений в Уикпоне. Если прежде он был беззаботным, остроумным, а иногда и легкомысленным — как истинная птица, — то теперь очертилась в нём смутная неясная глубина. Он очеловечился в своём отношении к миру, стал недоверчивее и осторожнее. Говорил медленнее, реже высказывал мнение — если вообще посещал государственные советы или улетал с дипломатическими миссиями. Гораздо чаще он вовсе не покидал их гнезда. По ту сторону его глаз скрывалось, мелькало через зрачки что-то, чего Малефисента не осознавала разумом, но понимала душой. Она прошла через это тоже. И лишь оттого, что она понимала — она не задавала вопросов, не давила на него. Они истратили бесчисленное множество ночей, пытаясь дать выход так долго сдерживаемой страсти, но с его стороны были одни только срывы. Иногда он просто не мог ответить на её ласки; иногда за этим следовала череда невольных превращений. Раньше это беспокоило Малефисенту лишь потому, что это беспокоило его — но лето потихоньку перетекало в осень, и от первобытного зова инстинктов кровь вскипала в жилах. Она не могла не задаваться вопросом — а каковы вообще её шансы на успех? Она решилась изложить всё это Мерин. Больше было некому — старейшина лесных фейри напоминала ей мать куда сильнее, чем все, кого она знала. Но Малефисента ни за что не призналась бы в этом вслух. Диаваля в тот день не было на Болотах, хоть он и должен был вернуться вскоре. Ей было одиноко, под сердцем сосуще свербела пустота, и оттого Малефисента отправилась в пещеры предков, где и нашла Мерин в окружении воронов. Первым, что она увидела, была роскошная седая грива старейшины, украшенная яшмовыми бусинками-воронами и мелкими косточками. На потрёпанные рога был нацеплен венок из тёмных перьев. Она не обернулась, чтобы поприветствовать Малефисенту, только хмыкнула, продолжая швырять куски мыши чёрным птицам, столпившимся у её босых ног. Мерин была одной из тех немногих фейри, что не пресмыкались раболепно перед Фениксом, была остра на язык. Поначалу недостаток уважения с её стороны раздражал Малефисенту, но со временем она начала находить это… освежающим. Старейшина прожила слишком долго и пережила слишком многое, чтобы обращать внимание на такие глупости. И её вороны — о, вороны были неподражаемы — перепорхнули к Малефисенте, восхищённо покачивая головами. Несколько и вовсе почтительно склонились, положив к ногам Малефисенты свою долю мыши. — Ну-ка прекратите! — прикрикнула на них Мерин, оглянувшись наконец, размахнулась посохом. Вороны — совсем как избалованные дети — закаркали недовольно, прыснули в стороны. — Да, она очень красива! Но её сердце уже занято! Глупые птицы. — Она закатила глаза, зашагала в лес, вскоре скрывшись за могучими дубами. Восприняв это как знак, Малефисента последовала за ней. Вместе они пошли сквозь древнюю рощу. — Ты уж прости это дурачьё. Они только-только созрели в этом году, — снисходительно пояснила Мерин. — И ещё не нашли себе пару. До брачной поры ещё далеко, но они пытаются поухаживать за всем, что только движется. Но это неизбежно, пока они не повзрослеют и, наконец, не изберут себе пару. — И когда же их брачная пора? — спросила Малефисента, прикрывая маской праздного любопытства неподдельный интерес. — На исходе зимы. Ранней весной. Вот когда они станут ещё более несносными. И ты хочешь сказать, что провела с вороном вот уже четверть века — и до сих пор этого не знала? — У нас… не было привычки обсуждать подобное. Запнувшись на мгновение, Малефисента добавила: — И, я полагаю, он тоже станет куда настойчивей в выражении своих желаний, когда дело пойдёт к весне. — Тогда вам стоило бы ей обзавестись. В основе любого крепкого брака лежат разговоры по душам. Хоть, пожалуй, это и будет тяжеловато для вас обоих. Они вышли на поляну, где высился каменный круг со статуями предков. Там, на постаменте перед вороном, так и лежали обломки Изумруда Феникса, проклятой драгоценности, сквозь века пронёсшей свою страшную тайну. Остальные реликвии племена укрыли в тайниках, выучив горький урок предательства, некогда преподанный им Лунной Ведьмой. Теперь это было тоскливое, одинокое место, лишённое священного смысла, лишь зазря напомнившее Малефисенте о той кошмарной ночи, когда она примчалась из Уикпона, прижимая Диаваля к груди, и отчаянно пыталась вырвать его душу из Иного Мира. Мерин повернулась к ней. Длинные встрёпанные крылья волочились по траве у их ног. Словно поняв чувства Малефисенты, она смягчилась слегка. — Ах да. Брачная пора лесных фейри. Вот почему ты здесь. Позабыла обо мне на всё лето, упиваясь семейным счастьем и выстраданным перемирием, и вот ты опять явилась. Что, не всё в раю так уж гладко? Малефисента стоически молчала, от злости стиснув зубы. — Я так и думала. Если тебе понадобится помощь, девочка моя, только попроси. Это не так уж и сложно, поверь мне. Итак, в чём дело? Ссоры? Трудности с зачатием? Внутри вновь вспыхнул гнев. Малефисента отвела взгляд, щёки ожгло румянцем. Она никогда не говорила о подобных вещах — ей попросту не с кем было говорить о них. Но теперь у неё была Мерин — старейшина лесных фейри, женщина, прожившая долгую жизнь, женщина, что провела порядочный кусок этой самой жизни посреди вороньей стаи, на вершине уединенной горы, поросшей лесом. Если кто-то и мог помочь Малефисенте — то этим кем-то могла быть только Мерин. — Что-то в этом роде, — едва выдавила Малефисента, не поднимая взгляда. Она кожей ощущала взгляд Мерин. Проницательный, будто душу рассматривающий взгляд. Рассерженно выдохнув, она плотнее закуталась в сверкающую шаль, обнявшую плечи, и подавила в себе сильнейшее желание улететь и забыть, что она вообще возвращалась сюда. Ей совершенно не нравились чувства и воспоминания, что пробуждало в ней это место. — И что же? — подтолкнула Мерин — но мягко и терпеливо. Гнев угас, сменившись печалью. Поражённая своевольным шквалом чувств, бушевавшим в груди, Малефисента ещё строже наказала себе не оборачиваться к Мерин лицом. Окинув взглядом каменные статуи, она повернулась к опушке леса и присела на пень, бездумно уставившись в священную дубраву. — Диаваль сам не свой, — тихо призналась она. — Ему всё хуже и хуже. Я думала, что ему просто нужно время, что он поправится рано или поздно, но он всё чаще замыкается в себе. Я уверена, что не знаю и половины того, что терзает его разум. Но одно знаю точно: Винн изувечила его восприятие… некоторых вещей. — Возможно, — задумчиво проговорила Мерин, поглаживая острый подбородок. — Верю, что ты знаешь наверняка. И ты не хочешь причинять ему боль. Он тоже не хочет причинять тебе боль. Но в тебе день ото дня крепнет первобытный зов. Лето на исходе. И вряд ли у вас будут дети, если вы не… — Да знаю я, — резко огрызнулась Малефисента. — Я не знаю, что мне делать. Я себя чувствую такой глупой из-за того, что вообще об этом думаю. — Это вовсе не глупо. Вы знакомы так давно. Вы уже воспитали человеческую малышку как родную. И учти вот что, Малефисента: возможно, его восприятие не так уж искажено. Во всяком случае, не до конца. Ты ведь помнишь, что он ворон, а не фейри — как ты? Многие наши обычаи должны казаться ему странными. Человеческие мысли и желания в лучшем случае просто собьют с толку того, кто не рождён человеком. Быть может, тебе стоит вести себя слегка иначе. Веселей, непринуждённее. Как тебе такое? Почти уверена, он ещё не знает, что может быть и так. Разумеется, Мерин была права. Диаваль не был человеком, не был сродни Стефану. Было так удивительно легко утянуть Стефана в водоворот страсти — потому что люди были так похожи на фейри. Может, она и вправду всё это время ошибалась, ведь Диаваль привык совсем к иному — тому, о чём она даже и не думала. В наступившей тишине размышляя об этом, Малефисента рассеянно наблюдала за воронами, что играли поблизости. Такие забавные создания, что вечно красовались друг перед другом. Она расслабилась отчасти, когда Мерин села рядом. — Я провела среди них много лет, — продолжала Мерин. — Они не просто животные. Уж больно они умны. В чём-то они почти как люди. Диаваль будет рад всему, что ты будешь готова ему дать. Когда ворон ухаживает за своей парой, он приносит ей подарки. Еда, или что-то, хм… что-то блестящее. Он будет пытаться впечатлить тебя красотой, мудростью, искусством полёта. Было такое? Малефисента на миг прикрыла глаза. Конечно, было. Диаваль проделывал всё это, потому что истолковывал как проявление любви и привязанности, но она столько лет не обращала внимания, считая всё это птичьими причудами. И ни разу не задумалась об истинном значении этих поступков. Быть может, слишком боялась узнать ответ. — Ворону привычно склониться пред тобой, расправить крылья во весь размах. Порой они чистят друг другу пёрышки. Порой они дерутся — игриво, понарошку. Может, есть вещи, которые от рождения отличают вас друг от друга, но попытаться понять душу ворона, покуда он пытается понять твою — первый шаг по верной дороге. И скажи-ка ему, что ты хочешь детей, а? Эти птички на многое способны, но читать мысли всё же не умеют. — А это не так уж сильно отличается от обычаев фейри. — Ясное дело. Как бы то ни было, фейри и птицы — родственные души. У нас был общий отец, могущественный дух. Но тебе не помешает прислушиваться к его инстинктам так же, как и к своим собственным. Словно иллюстрируя её слова, один из воронов перепорхнул поближе к ним и принялся расхаживать взад-вперёд, горделиво распушив роскошное чёрнильное оперенье. Коротко качнув головой, он надул зоб и заворковал на все лады, то ли подражая звукам, которые слышал ранее, то ли самолично изобретя несколько трелей. Малефисента очарованно наблюдала за птицей, слегка улыбаясь. Она никогда не понимала, почему люди относятся к вороньему роду с такой неприязнью. — В пределах разумного, само собой, — добавила Мерин, посохом пытаясь отогнать красующегося перед ними ворона. — Если только тебе не нравится покрикивать на него вот так, конечно. — Он достаточно человек, чтобы счесть произошедшее глубоко неправильным, — еле слышно прошептала Малефисента. Мимолётная улыбка стёрлась с лица, веселье уступило место привычной тревоге. — Достаточно человек, чтобы помнить о случившемся. Чтобы страдать от этих воспоминаний. И для меня нет ничего страшней того, что я не смогу исцелить его. — А ты и не сможешь больше ничего. Кроме как — быть рядом. Знаешь, даже Фениксу было не под силу изменить прошлое. Иначе не было бы этого проклятого Изумруда. — Тяжело вздохнув, Мерин кончиком посоха лениво взворошила опавшие листья, ища под плотным их покровом зелень травы. — Этот мальчик слишком глубоко занырнул в омут Иного Мира. Он говорил что-нибудь об этом? Обеспокоенная тоном Мерин, Малефисента отвела взгляд от воронов, вновь обернувшись к старейшине. Та отрешённо смотрела на лес. Это был важный вопрос, важнее всех иных, и нельзя было больше откладывать его в пустой надежде, что всё исправится само собой. Ей казалось — время лечит любые раны. Так было с ней. Пускай шрамы, нанесённые Стефаном, не исчезнут уже никогда, она смирилась, она научилась жить с ними, научилась идти дальше. Вновь нахлынула грызущая, мучительная тоска, затопившая мысли, как ревущий весенний ручей в паводок. — Он не говорит ни о чём. Иногда не хочет. Иногда не может. У его колдовской силы больше власти над ним, чем у него самого. Это так странно, — прошептала Малефисента, затаив дыхание. — Когда кажется, что ему вот-вот станет лучше, он просто… превращается. — Хм-м-м, — задумчиво прогудела Мерин, размышляя над сказанным. — И что же ты собираешься со всем этим делать? Малефисента могла казаться такой же хладнокровной и стойкой, как и прежде, пускай теперь ей было тяжелее держать лицо. Пускай царил мир, пускай она была счастлива, ставки в этой игре неминуемо стали выше. Теперь у неё были те, за кого она была в ответе, и лицезрение их боли и страданий наполняло её столь страшным гневом и столь глубочайшим состраданием, что было трудно скрыть истинные чувства. Она опустила взгляд, стиснула зубы, силясь не выдать своей печали. — Я боюсь, что счастье продлится недолго, — ответила она ровно. — Боюсь, что случится что-нибудь — и я их потеряю. И я не могу не понимать: вопрос стоит не как «если случится». А как — «когда случится». Мерин нахмурилась: — Малефисента… — Аврора — человек, а что до Диаваля… его будущее и вовсе окутано тайной. — Жизнь — это дар, которому нужно радоваться, покуда существуешь. Жить в вечном страхе перед будущим — не жить вообще. Нет, ты не сможешь защитить их от неизбежного. И никто не смог бы. Постарайся найти утешение в своей семье, Малефисента. Твоя дочь родила сына, да и сами вы, если всё сложится удачно, вскоре обзаведётесь детьми. — Мерин тихонько фыркнула. — Найди-ка своего мужа да обсуди с ним все свои печали. Это должно быть не сложнее, чем чесать языком со мной, верно я говорю? Малефисента с ней не согласилась. В своё время она причинила боль множеству людей, плевать, из мести ли — или же в порыве слепой ярости. Это было на удивление легко для столь могущественного и своенравного существа, каким была она, и оттого она отлично знала, что причинить боль, пускай даже невольно, легче всего тому, за кого ты в ответе. Был ли Диаваль готов к подобному обсуждению? Кивнув лишь для виду, она встала с пенька и расправила крылья. Неизбывная тревога грызла сердце.

***

Прислушавшись к совету Мерин, Малефисента заложила крюк через Альстед, дабы найти подарок и успеть подготовить его к возвращению Диаваля. Тем же вечером она прибыла в Лесной Замок в сердце Болот, ожидая увидеть мужа докладывающим Авроре о подробностях визита в Уикпон. Однако его не было там, и только Аврора взволнованно мерила шагами полянку, прошитую нитками ледяных ключей. Юная королева выглядела в равной мере обеспокоенной и раздражённой. Она закатывала бессмысленно длинные рукава, тут же разматывавшиеся обратно, и за ней следовала бестолковая свита цветочных пикси и светлячков. Едва заслышав, как Малефисента опустилась на землю, Аврора обернулась и подбежала к ней, путаясь в юбках. — Мама, он опаздывает. Опять! Я же просила его быть здесь на закате этого дня. Он же знает, я каждый раз жутко боюсь, что с ним что-то случилось! Малефисента всегда чувствовала присутствие своего друга сердца — иначе и быть не могло, ведь её магия, по сути, создала его, — и сейчас она чувствовала, что он совсем недалеко, где-то на Болотах. Его душа подрагивала рядом с её. Она не знала, не рассердит ли это Аврору её больше, и потому промолчала — но тут же поняла, что ошиблась, когда Аврора выразительно всплеснула руками. — Филипп должен был отвезти послание Меры в Альстед ещё сегодня вечером! Теперь, что бы она ни хотела передать, Филипп не успеет. И ладно бы это было в первый раз, или на море был бы шторм, или… или что-то ещё, я бы всё поняла. Он ведь по-прежнему хочет быть моим Голосом, правда? Малефисента молчала, не зная, что и ответить. Хотела бы она знать ответ. Наклонившись к дочери, она заправила золотой локон за розовое ушко, погладила по бархатистой щеке, пытаясь утишить недовольство Авроры. Внутри исподволь нарастала тревога. — Прости своего отца, Чудище, — сказала она мягко, позволив печали пронизать голос. — Он гордится своей должностью. Просто… он слишком многое вынужден держать в голове, а вороны сами по себе отвлекаются легко. Я чувствую, что он где-то здесь. На Болотах. — Тогда почему его тут нет? — фыркнула Аврора, непреклонно скрестив руки на груди — но через мгновение устало выдохнула, смягчаясь. — Вы оба… В последнее время мне кажется, что вы оба на грани какого-то срыва. Что происходит, о чём я не знаю? Вы часто ссоритесь? — Нет, — удивилась Малефисента. — Что тогда? Разве вы не счастливы вместе? — Мы вполне счастливы, Аврора, — ответ оказался чересчур резким, но она хотела поставить точку в этом разговоре. — Но для него и так каждый полёт в Уикпон — целое испытание. И ты знаешь, как он будет изводить себя, если узнает, что так тебя расстроил. — Он должен рассказать мне, — вздохнула Аврора. — Он должен это сделать, даже если будет тяжело. Я до сих пор не знаю толком, что там произошло! Легче выжать из камня кровь, чем заставить его заговорить. Если бы я только знала… я бы смогла ему помочь, верно? — Аврора вновь зашагала по поляне, но теперь в её размашистой походке было больше невысказанного беспокойства, чем злости. — Среди снежных фей гуляют ужасные слухи… Они ведь не могут быть правдой? Не могут же?.. — Пусть слухи будут просто глупыми слухами. В них больше правды, чем он хотел бы предать огласке. Её уклончивый ответ, не объясняющий ничего, стал объяснением сам по себе. Она думала, что Аврора должна знать об этом — но сожаление о сказанном нахлынуло на неё в тот же миг, когда Аврора в ужасе прикрыла рот ладонью, а голубые глаза проблеснули кошмарным осознанием. На луг навалилась удушающая тишина. Спустя мгновенье Аврора медленно опустила руку, задавив вспыхнувший гнев. — Он не хотел, чтобы кто-то знал об этом, — добавила Малефисента. Под ложечкой ныло от чувства вины. — Но я хочу, чтобы ты знала, почему он может казаться тебе совсем иным, не таким, как прежде. Он пожертвовал куда большим, нежели просто жизнью, чтобы спасти Уикпон от этой мерзкой твари. Аврора пошевелила губами, точно пытаясь подобрать уместные слова. Но так и не произнесла ничего, лишь опустила голову, силясь смирить боль. Шмыгнув носом, она изящно промокнула лицо рукавом и посмотрела на Малефисенту мутным взглядом, в котором пылала ярость. — Как она могла быть такой жестокой? Вопрос тяжелой глыбой застыл в безмолвии луга. И ни клокотание ручьёв, ни шелест листвы не могли дать на него ответа. В наступившей тишине отчётливо резало слух отсутствие вороньего грая. Уже давно стены замка не слышали карканья, что прежде раздавалось здесь так часто. — Я поговорю с ним. Я позабочусь о том, чтобы он понял — в дальнейшем ему следует оборачиваться поживее, — сказала Малефисента, нарушив короткое молчание. — Всё в порядке, мама. Мне вообще не следовало отправлять его туда. Я просто… когда он исчезает, я просто боюсь, что с ним случилось что-то. — Щёки Авроры порозовели от огорчения, она отрешённо смотрела себе под ноги. — Я ведь была на волосок от того, чтобы потерять вас обоих. И после всего, что вы пережили, меня волнует какое-то дурацкое письмо. Жестом прервав дочь, Малефисента положила руки на плечи той, а затем и вовсе вовлекла в объятья. Так она хотела скрыть чувства, что всё явственнее проступали на лице. К сожалению, гнев, её старый друг, вновь пробуждался, вновь поднимал голову, заявляя о себе. Но направлен он был не на кого-то конкретного — скорее на сам факт того, что мир и счастье не пришли в её семью по-настоящему, хоть и воцарились в объединённых королевствах. Они заслужили счастье, к которому стремились так долго, выкупили его своей кровью — и всё же казалось, что оно, эфемерное, несбыточное, танцует, точно болотный огонёк, невдалеке, ускользая от них. Точно призрак того, что могло бы у них быть. — Беспокоиться о подобном — твой долг, — решительно напомнила дочери Малефисента. — Ты правишь процветающим королевством. Ты должна защищать его, Чудище. Порой долг правительницы — это готовность принимать нелёгкие решения ради блага большинства. Но знай: мы с твоим отцом всегда будем рядом, что бы эти решения ни повлекли за собой. — Она легонько коснулась губами виска Авроры. — Ведь мы любим тебя. — И я тоже вас люблю. Не знаю, что бы я без вас делала, — Аврора дёрнула губами в нервической улыбке — да и та мгновенно стёрлась с её лица. — Ты выглядишь обеспокоенной. Ты уверена, что всё в порядке? Каким-то чудом Малефисента сумела улыбнуться — пускай глаза наверняка выдавали её с потрохами, и выглядело это скорее жалко и комично, нежели беззаботно. Диаваль, будь он здесь, не обманулся бы этим, недоверчиво покачал бы головой в ответ. Но разговор с Мерин был ещё свеж в памяти, как и осознание всего ужаса участи, выпавшей на долю её возлюбленного, и все душевные силы она бросила на то, чтобы не выказать лицом уныния, одолевавшего её теперь. — Да, — легко соврала она, вновь сверкнув клыками в тщательно выверенной светской улыбке. Аврора скептически вздёрнула бровь. — Может, тебе стоит найти отца? Если это тебя успокоит. Риордан может проснуться в любой момент — и непременно раскричится на весь лес. — Аврора замолкла, переминаясь босыми ступнями. — Но всё ведь будет хорошо, правда? С тобой, с отцом, ну… и со всем остальным. Я чувствую себя просто ужасно беспомощной теперь, когда знаю, что произошло — и ничего не могу сделать. — Я понимаю. — Передай ему, чтобы он не волновался. Послание можно передать и завтра. Кстати! Завтра король Джон устраивает званый ужин, и вы оба приглашены. Приходите — если хотите, конечно. Филипп пообещал, что в меню не будет никакой птицы. Малефисента в очередной раз растянула губы в напряжённой, вымученной улыбке. Званые ужины, по её мнению, были слишком человечьим занятием, а ей даже в лучшие времена тяжело давались хорошие манеры. Но Аврора всегда считала, что обеим половинам её семьи следует проводить время вместе — неважно, за ужином ли, или же просто пытаясь ужиться друг с другом. И, хотя с годами мало-помалу становилось легче, Малефисента всё равно не могла признать вслух, что ей так уж нравились принц Филипп и его отец, добросердечный король Джон. Аврора — это одно. Любые иные люди — совсем другое. — Звучит чудесно, — ответила она со всем фальшивым восторгом, который только могла выжать из себя. — Может быть, они где-нибудь запрут кошку на время ужина? Иначе она истратит весь чёртов вечер на попытки сожрать твоего отца и фей, что прибудут с нами. — Посмотрим. Спокойной ночи, мама. — Аврора мягко наклонила к себе голову Малефисенты и поцеловала ту в лоб; и, развернувшись, ушла в свою ивовую рощу, напоследок помахав рукой. Провожая её взглядом, Малефисента наконец позволила ободряющей улыбке сползти с лица. Из тревоги всё сильнее разгорался гнев, и переживания привычно пытались найти себе выход в разрушительной магии. Званый ужин в человечьем замке был последним, чего она только могла пожелать в этой жизни, но Малефисента любила дочь — и любовь, как всегда, перевешивала самые сокровенные страхи. Пускай люди Альстеда давно уже открыли свои дома и свои сердца для жителей Болот, Малефисента не могла не оставаться подозрительной. Она видела достаточно человечьей алчности и зависти. Она не могла забыть, как люди смотрели на неё, поверив россказням Ингрит; как человек искалечил её ради собственной выгоды; как королева хладнокровно убивала ни в чём не повинных фей. Она никогда не забывала о том, что, сколько бы раз они с Диавалем ни появлялись в городе, их всегда исподтишка провожали испуганными взглядами. Такова была обратная сторона союза королевств: люди не доверяли ей, потому что таков был их жизненный уклад, и такова была сама их натура. Была ли это пустая, болезненная подозрительность, мешавшая мыслить трезво? Возможно. Но Малефисента знала — и не имело значения то, насколько сильно ей не нравилось это знание — что существуют и другие королевства, настроенные к Топям отнюдь не столь дружелюбно, сколь Альстед и Уикпон. Она знала, что Аврора собиралась послать своего Голоса договориться с этими королевствами по весне, когда сойдут снега. Но Голос Королевы, ставший её доверенным лицом благодаря своей любезности, мудрости и рассудительности, также был мужем Малефисенты — и Малефисента вовсе не хотела отправлять его туда, где на всё волшебное и необычное по сей день смотрели с презрением и ужасом. Она прикрыла глаза и глубоко вздохнула, силясь успокоиться. Она слишком много думала. Она была слишком недоверчива. Аврора не заслуживала неприятностей, ссор и бед. Никто не заслуживал. Мир был главной целью союза королевств, и Малефисента не имела никакого права всё испортить. Сосредоточившись на Диавале, чья душа так и трепетала где-то неподалёку, она расправила крылья и взмыла в небо, усыпанное звёздами. Уикпон лежал к северо-западу от Лесного Замка, так что Малефисента взяла курс на запад, пролетая над Рощей Сновидений. Роща эта становилась тем сумрачней и темней, чем дальше ты забирался в неё. Духи и феи, переливающиеся всеми цветами радуги, парили над пологом леса, возвращаясь на ночлег в свои гнёзда. В сердце рощи росли самые старые деревья — чёрные, узловатые, переплётшиеся изломанными стволами в непролазную чащу, колючую от тёрна. Малефисента особенно любила эту часть леса — и никогда не понимала, почему остальные избегали её изо всех сил. В конце концов она нашла Диаваля рядом с Чёрным Омутом — неестественно круглым озерцом, чья неподвижная гладь блестела отражённым светом. Приземлившись на его берегу, Малефисента чуть углубилась в зловещие дебри и увидела Диаваля. Точнее, его ноги, торчавшие из ежевичного кустарника. Малефисента едва ли не рассмеялась. Едва ли. Тот заковыристо бранился, пытаясь вырваться из тернового плена. Но чем отчаяннее бедняга боролся за свободу — тем глубже застревал в кусте вверх тормашками и тем громче бранился, будучи явно не в восторге от своего положения. — Ради всего святого, — произнесла Малефисента, тем самым обнаружив своё присутствие, — какого чёрта ты там забыл? — О, слава богам! Малефисента! — Диаваль немедленно перестал дрыгать ногами. Заинтересованно склонив голову, Малефисента пошевельнула пальцами, отсылая волну золотой магии. Подчинившись ей, терновый куст, поймавший Диаваля в ловушку, развёл ветви в стороны и отпрянул назад, точно голодный клубок разъярённых змей. Диаваль вновь принялся ругаться отчаянно, напропалую — но рухнул, освобождённый, ничком, угодив лицом в грязь, и умолк. — Ты не перекинулся, — резко заявила Малефисента, наконец осознав, что это означает — и отнюдь не обрадовавшись этому. — Что случилось? Ты обернулся человеком, пока летел, застрял в этой ипостаси и упал сюда? Диаваль медленно поднялся с земли, отряхиваясь от листьев и комьев паутины. Его внешний вид лишь подтверждал предположение Малефисенты: одежда изорвана, сам он — весь в синяках и ссадинах. Но, как бы то ни было, он пожал плечами и как-то смущённо поднял руки, словно собираясь защищаться. — Забавно. Ну, забавно то, что ты так говоришь. Хотя, в общем-то, ничего такого уж страшного не произошло. Я на всякий случай летел совсем невысоко. Малефисента молча смотрела на него, чувствуя, как в груди закипает гнев. Должно быть, это было выписано у неё на лице — потому что Диаваль дёрнул губами в нервической улыбке и выудил из-за пазухи запечатанный конверт. — Но есть у меня и одна хорошая новость: я успел поймать письмо до того, как ветер унёс его. Вообще говоря, произошло нечто очень странное. Я просто летел над лесом, как вдруг, словно из ниоткуда, появилась сова и напала на меня со спины. Ты когда-нибудь встречала сов, которые охотились бы на воронов? К счастью, я… — Ты должен вести себя осторожнее, — прошипела Малефисента — настолько разъярённая услышанным, что меж пальцев заклокотала изумрудная магия. Подавшись вперёд, она выдрала письмо прямо из руки Диаваля и сунула в один из карманов-складок замысловатого платья. — А если бы ты перекинулся над морем? Ты бы утонул. — Ну, э, возможно, но… Как и всегда — стакан наполовину полон. Я же не утонул. — Это так. Но ты опоздал. Ты должен был отчитаться Авроре об итогах визита ещё на закате, а вместо этого я нашла тебя, торчащим из куста задом кверху, здесь! — О, — выдавил Диаваль, снова попытавшись улыбнуться, и невольно попятился от неё. — И как, тебе понравился этот пейзаж? Видят боги, она запросто могла бы его придушить. Был у неё такой соблазн — и она воздела руки, чуть не ухватив его за воротник рубашки. Но вместо этого лишь сжала кулаки и издала такой стон, полный разочарования и злости, что Диаваль сделал ещё один аккуратный шажок назад. Но она не была столь жестока, чтобы и впрямь обращаться с ним так. И весь её гнев был порождён лишь страхом за него. — Она волновалась за тебя! И я тоже! — прогремела Малефисента. — Ты должен относиться к этому гораздо серьёзнее! Как я могу доверить тебе летать повсюду, если ты можешь упасть на землю в любой момент?! Ты должен научиться управлять собой, если и дальше собираешься странствовать в другие королевства, где может быть опасно! Диаваль сник. Он смотрел на Малефисенту молчаливо и подавленно, и от уныния в его чёрных глазах буквально сердце разрывалось — так, что любой другой на её месте уже б остановился да начал бы его заискивающе утешать. Этим маленьким трюком он пользовался всякий раз, когда Малефисента злилась на него — и, хотя она не могла оставаться равнодушной, все его хитрости она уже видела как на ладони. Если бы не искреннее сожаление, явственно читавшееся на его выразительном лице, она могла бы совсем рассвирепеть. Но вместо этого она резко развернулась и зашагала прочь, продираясь сквозь подлесок, покуда впереди не замаячил Чёрный Омут. Выйдя на мрачную, кладбищенски тихую прогалину, поросшую серовато-тусклой пожухлой травой, Малефисента замерла на месте — и заслышала, как Диаваль неуклюже проламывается через лес вслед за ней. Наглец осмелился приблизиться к ней сзади. У него даже хватило нахальства обнять её за талию. Иной раз Малефисента, не колеблясь, оттолкнула бы его крыльями, но… несмотря на весь свой страх и гнев, она просто не смогла не откинуться на его грудь, такую крепкую и тёплую, накрыв ладонями его запястья. Пускай сердце изнывало от боли, любовь, всесокрушающая и пылкая, вновь пробуждалась в нём, растопив холод и отчуждение. В объятиях возлюбленного Малефисента, как и всегда, ощущала себя в безопасности. Они соприкоснулись висками, разглядывая Омут. Сейчас они были в полном одиночестве — за вычетом, конечно, стайки летучих мышей, тихо сновавших в древесных кронах. Малефисенту это порядком успокоило. — Не сердись, — взмолился Диаваль, пощекотав дыханием ухо. Его скрипучий голос, слегка тронутый акцентом, оживлял невесёлый ландшафт, точно странная музыка. — Я старался держаться как можно ближе к суше, пока пересекал Пылающее море. Потому путь был долог, и потому я опоздал. А потом я, ну… упал сюда. Прости, что заставил вас обеих волноваться. Аврора сильно на меня злилась? — Она отдаёт себе отчёт в том, что подобное путешествие могло оказаться для тебя нелёгким. Мы увидимся с ней завтра. Нас опять пригласили на званый ужин в Альстеде. — Кажется, ты весьма взволнована тем, что нам предстоит, о моя грозная роза. — Как бы ты ни пытался меня обольстить, сегодня я не стану наслаждаться твоим обществом. — Даже самую малость? — В его голосе полунамёком на неуместную шутку звенело ехидство. Всё-таки ему и впрямь повезло, что неукротимая Хранительница Топей, не знающая пощады, так сильно его любила. В противном случае он мог бы накликать на себя судьбу весьма плачевную. — Ненавижу тебя. Проклятая птица, — пробормотала она — тем не менее, призывно наклонив голову. У неё перехватило дыхание, когда Диаваль, с готовностью заглотив наживку, припал к обнажённой шее, нежно и почтительно покрывая кожу поцелуями. — Я потратила столько времени и сил, чтобы добыть подарок для тебя. А в итоге — нахожу тебя в кустах, вверх тормашками, бранящегося как портовый грузчик. — Подарок? — шепнул он, не прерывая поцелуев. Надменно фыркнув, Малефисента выудила из-за корсажа ослепительно сверкающее бриллиантовое колье. По-прежнему разозлённая, но теперь уже чуть более увлёкшаяся, чем ей хотелось бы показать, она зажала цепочку меж пальцев, тщательно следя за тем, чтобы Диаваль не мог достать её. Как она и ожидала — колье вмиг захватило всё его внимание; Диаваль даже мотал головой зачарованно, провожая взглядом колье, что раскачивалось из стороны в сторону, точно поддразнивая его. — Я хотела принести тебе красивейшую вещицу во всём белом свете, — драматически вздохнула Малефисента. — Но так и не смогла остановить свой выбор на одной из красивых штучек, которые я нашла, поэтому взяла с собой сразу несколько. И если бы ты вёл себя более пристойно, я бы, может, пригласила тебя на небольшую охоту за сокровищами. Обернувшись к Диавалю, она посмотрела ему в глаза — и сделала шаг назад, застёгивая на шее колье. Спустя мгновенье он осознал, что она имеет в виду — и вот уже взгляд тёмных глаз был намертво прикован к бриллиантам, что мерцали теперь на её груди; Диаваль понимающе дёрнул бровью, по-птичьи склонил голову, оглядывая её с головы до пят, и тяжело сглотнул. Гнев отхлынул, словно море в отлив, обнажив гладкие, обточенные водой камни, скрывавшиеся под ним: изрядное облегчение, желание, даже лёгкая фривольность, неизменно расцветавшая в присутствии Диаваля. Вообще говоря, её подспудно раздражало то, как брачная пора влияла на её мысли и чувства; были вещи, о которых нужно было поговорить, были затруднения, которые требовалось разрешить, но что-то внутри неё просто и безыскусно радовалось уединению с возлюбленным. В конце-то концов, он ведь из всех сил старался вернуться к ней в целости и сохранности. Малефисента небрежно перебрала пальцами бриллианты, вложив в этот жест всё своё изящество. Диаваль, облизнув пересохшие губы, наконец смог оторвать от колье взгляд, горящий вожделением. — А теперь скажи-ка мне — нет ли в Альстеде женщины, у которой по необъяснимой причине пропали безумно дорогие украшения? — спросил он враз ослабевшим голосом. Малефисента позволила себе приподнять уголок рта в намёке на ухмылку: — О боги, нет, конечно. — Ну да, ещё бы. Просто я никогда не видел драгоценных камней, огранённых на Болотах. — Подавшись вперёд, Диаваль положил ладони ей на плечи — и не удержался от того, чтобы погладить тонкую серебряную нить колье, обнявшую шею. — Зато я знаю красивейшую штучку во всём белом свете. Это фейри. — Хм. А я её знаю? — Возможно. У неё есть привычка устраивать кому-нибудь выволочки, притом запрятав под платьем кучу украшений. — Мне следовало бы не только устроить тебе выволочку за то, что ты отнёсся ко всему этому столь легкомысленно. — Её взгляд посерьёзнел — но лишь на мгновение. Вскинув руку, Малефисента коснулась кончиками пальцев его груди, золотой магией исцелив ссадины и царапины. И, задумчиво прикусив губу, приникла к Диавалю, обняв того за шею. Быть может, это было ошибкой — из тех ошибок, которые не исправишь вот так запросто. Чем дольше Малефисента обнимала его, тем сильней её сводил с ума, лишал воли его запах. Покрывший шею, пропитавший одежду, запах земли и крови, перьев и сосновых игл — запах самой природы, возбуждавший Малефисенту сверх всякой меры. Его аромат был приятен всегда, сколько она себя помнила, но лишь в это время года он был столь сумасшедше притягателен. Может быть, если она испробует совет Мерин, то хуже не станет. Не станет ведь? Диаваль, кажется, откликался на её заигрывания вполне охотно — если учитывать то внимание, что он уделял её шее, успешно соблазнённый ей благодаря драгоценностям, что вызвали у него неподдельный интерес. — Не думай, что ты уже избежал опасности, — с трудом выдавила Малефисента, едва в силах дышать из-за нежных ласк чувствительной шеи. Крылья затрепетали отголоском возбуждения, тёплым клубком свернувшегося в лоне, затрепетали, исходя ароматом свежевычищенных шёлковистых перьев, который, в свою очередь, должен был возбудить Диаваля. Малефисента даже обмахнула одним из пёрышек его щёку, вдруг захотев напомнить, как ему нравились подобные прикосновения. Уже окунувшись с головой в эту игру, она отступила на пару шагов, улыбаясь, и расправила крылья во весь размах. В свете звёзд они сверкали подобно глади Чёрного Омута — блестящие, холёные, безупречно прекрасные. И, по всей видимости, скрывающие в себе одну из загадочных драгоценностей. Гранатовый перстень высунулся из перьев. Диаваль посмотрел на него со смесью веселья и интереса во взгляде, и его глаза, что и сами напоминали драгоценные камни, предвкушающе засияли ожиданием этой маленькой игры. — Ой-ой, — Малефисента вскинула бровь. — А вот и одна из них. Если хочешь, мы можем заключить сделку. Если найдёшь все до единого, я верну их владелице. — И чтобы их найти — я должен тебя раздеть. Прямо здесь? — Разве ты в настроении сейчас лететь куда-то ещё, дорогой? — Нет уж, — поспешно выпалил он, в мгновение ока оказавшись совсем рядом с ней, и принялся расплетать ленты корсажа на груди. — Только не колдуй. Позволь лучше мне. Диаваль орудовал пальцами на удивление ловко. Малефисента даже слегка усмехнулась столь похвальному рвению. И вместе с тем — он был безукоризненно, предельно аккуратен, когда высвобождал её из изумрудно-зелёного платья, скрупулёзно выискивая украшения, спрятанные под ним. Каждую свою находку — будь то кольцо или же браслет — он, затаив дыхание, надевал на неё. Вскоре Малефисента избавилась от платья и повязки — их сменили сверкающие драгоценности, а на обнажённой груди пролегло бриллиантовое колье чистейшей воды. То, что начиналась как почти невинная игра, перетекло в сладостные ласки; мозолистые, но нежные пальцы Диаваля порхали над ней столь благоговейно, точно она была произведением искусства. Малефисента потащила его за собой, в мрачную лесную чащобу, разверстую гостеприимно, точно голодная пасть; прижала ко стволу дерева. И впилась в его губы поцелуем — напористо, яростно, силясь выразить весь свой гнев и страсть, клокочущие в ней, всю свою любовь. Кожа пылала огнём там, где Диаваль касался её, и, распалённая до крайности, Малефисента жаждала большего. Она рванула ворот его рубашки; её ладони хаотично блуждали по широкой спине, по напряжённым мышцам, налитым полузвериной силой. — Диаваль, — выдохнула она — прямо ему в губы, прервав короткое молчание. Нельзя было медлить дальше, ни мгновенья. Возбуждение, пламенеющее внизу живота, разливалось по телу жгучей лавой, и так долго сдерживаемое желание сводило с ума, туманило мысли, и не было уже сил думать ни о чём ином. — Быть может, нам стоит попробовать ещё разок? — предложил Диаваль, столь же возбуждённый — на скулах проступил взволнованный румянец, глаза блестели запьянелым, диким желанием. Но он явно старался обуздать себя, касаясь её столь же невесомо и нежно — хоть и видел, как она жаждёт его прикосновений. Малефисента сгребла в кулак его волосы, и он охотно рухнул на колени перед ней — воспротивившись, впрочем, тому, чтобы и вовсе быть опрокинутым на спину, и порывисто обнял её за талию: — Прости мне мою дерзость, но… иди уже ко мне. Малефисента опять рассмеялась — и отвернулась к дереву, распахнутыми крыльями удерживая равновесие. Обернувшись через плечо, она обнаружила, что Диаваль грубо дёргал за ремень, никак не желавший расстёгиваться, с куда большим сосредоточением, нежели тот заслуживал. — Сегодня мы можем лишь… немного поиграть, милый. Лето на исходе, — предостерегла она Диаваля, нетерпеливо выжидая, пока тот сражался с пряжкой. — Про что это ты? — его голос тоже выдавал нетерпение, и вожделеющий взгляд почти ощутимо скользнул по её спине. — Да про то, что теперь шансы на зачатие выше, если мы поступим по-твоему. На дворе брачная пора лесных фейри. Внимательно наблюдавшая за ним, Малефисента вмиг заметила перемену в его лице. Сама её фраза, казалось, совершенно его ошеломила, разрушив всё настроение — хотя он по-прежнему стоял там, коленопреклонённый, словно лишившись дара речи. Осознав, что он пришёл в ужас, Малефисента проклинала свои неуместные старания облегчить супругу занятия любовью, о которых мечтали они оба, и задавалась вопросом — отчего ей вообще показалось, что именно в эту ночь подобная мысль могла привести хоть к чему-нибудь хорошему? Отведя взгляд, она повернулась к дереву спиной, вдруг ощутив себя совершенно беззащитной в своей наготе, и даже смутилась этого, что разозлило её ещё сильнее. Зачем только нужно было соблазнять его, прекрасно зная, что их тела не смогут слиться воедино ещё, по меньшей мере, несколько дней? Она ведь могла перетерпеть — эти несколько дней были сущим пустяком в сравнении с тем, сколько времени они уже истратили, неуверенно и тщетно пытаясь совершить то, о чём мечтали столь долго — но все их попытки неизменно оканчивались неудачами. — Малефисента? — окликнул её Диаваль. Оставив в покое ремень, он присел рядом, непонимающе округлив глаза. — Что-то не так? Малефисента подняла глаза на него — и сердце захлестнуло любовью, от которой вмиг забылся весь гнев, вся злость на самоё себя. Придвинувшись к нему, она огладила кончиками пальцев его щёку, привлекла к себе, целуя — почти целомудренно, отнюдь не так, как прежде. — Всё в порядке. Вновь рассмеявшись, Малефисента набросилась на него, опрокинула на спину, оседлав бёдра. Она распахнула крылья во всю ширь, точно хищная птица на охоте — отчасти поддавшись вожделению, но и пытаясь отвлечь Диаваля от краткого мига собственной уязвимости, какой она предпочла бы не испытывать никогда. Он смотрел на неё с безмолвным восхищением, протянул руки, лаская каждый дюйм её тела, до которого только мог дотянуться. Малефисента склонилась к нему, покрывая поцелуями грудь и живот, медленно двигаясь сверху вниз — и, наконец, вцепившись в шнуровку его штанов. Но Диаваль перехватил её запястья прежде, чем она успела распустить завязки. Малефисента нетерпеливо взглянула на него — на щеках проступил болезненный румянец, а выражение лица и вовсе заставило её приостановиться. — Милый, — шепнула она, сдвинувшись на его талию, улыбнувшись тому, как он прикрыл глаза. — Я помогу тебе ощутить себя на седьмом небе. Клянусь. Есть множество иных вещей, которыми мы можем заняться. Диаваль мученически заломил брови, когда она вновь соскользнула ниже. С побелевших губ сорвался судорожный вздох. Несмотря на то, что ему, кажется, ранее было по душе происходящее, он привстал, крепко придерживая её за бёдра, и посмотрел на неё — жалобно, точно побитый щенок. — В чём дело? — спросил он, приподнявшись на локтях. На щеке темнел мазок грязи, в волосах спутались травинки и листья. Он приобнял Малефисенту за талию, запечатлев на её груди несколько лёгких поцелуев. — Я же вижу, что всё-таки что-то не так. — Я же сказала, что всё в порядке. Ты вообще меня слушаешь? — Слушаю. Они молча смотрели друг на друга. Фразы вертелись на кончике языка, но она не могла вымолвить ни слова. Это раздражало её ещё сильней, чем происходящее. Видя, что он вглядывается в её лицо в попытках понять, что произошло, она упрямо поджала губы, силясь превратить его в неподвижную маску. Теперь ей точно ничего не светило. Диаваль всерьёз вознамерился устроить ей допрос. — Я слушаю, — повторил он, по-птичьи склонив голову набок. — Ну же. Скажи-ка. — Нет уж, Диаваль. Давай так: я набрасываюсь на тебя здесь, а ты продолжай разумом пребывать там, где ты сейчас был. В тот же миг, когда злые слова соскользнули с губ, она пожалела о них. Он опустил взгляд, и от него плеснуло такой безнадёжной тоской, что она не могла понять — как не заметила этого раньше? Ей казалось, что она слышит напряжённый скрежет шестерёнок в его голове, что пытались выплюнуть едкую шутку или возражение, которое заставит их опять ссориться всю ночь напролёт как пара безмозглых куриц. — Нет. Так… холодно, — выдавил он, и это было так не похоже на обычный его ответ. Точно ледяной туман опустился на них, стиснув грудь тяжёлыми кольцами. — Холодно? — Малефисента рассерженно мотнула головой, отгоняя морок. — Из нас двоих именно на тебе ещё осталась хоть какая-то одежда. — Почему ты не скажешь мне о том, что тебя беспокоит? — Не обращай внимания на ерунду. Если не хочешь продолжать — говори об этом прямо. — Я не… — Диаваль пристально смотрел на неё. На скулах проступили красные пятна смущения. — Это не… я пытаюсь, Малефисента! Но твой разум омрачало что-то. Если б ты только приостановилась на мгновение… — Остановилась? — настала её очередь приходить в замешательство. Возмущённо зашипев, она встала с Диаваля, укуталась крыльями — теперь, когда жар возбуждения отступил, прохладный ветерок неприятно обдувал кожу. Стыдясь бессмысленного спора, она подняла с земли платье, магией отряхнула и надела на себя. Старательно притворялась, что не чувствует, как слабые разряды сладостными искорками проскакивают там, где Диаваль касался её. — Уж со мной-то всё в порядке, Диаваль. Ещё медленнее я быть просто не могу. А вот ты не идёшь мне навстречу совсем, ты никогда не говоришь о том, что беспокоит тебя — тебе плевать, насколько больно от этого и тебе, и тем, кто тебя любит. Слова, что были холоднее осенней ночи, повисли в воздухе незримой стеной. Выдернутые из омута страсти, они молчали в тишине, силясь смириться с неудачным завершением того, что начиналось так прекрасно. Лишь деревья древнего леса, поневоле ставшие свидетелями их ссоры, мерно поскрипывали ветвями. Даже ветер стих, не решаясь прервать молчание, застрявшее меж ними, как кость в горле. Диаваль уставился на неё сквозь кустарник. Что-то в его лице изменилось от этой вынужденной правды, болезненно исказились черты. — Ты же не можешь просто взять и свалить всю вину на меня, — наконец выдавил он как-то совсем беспомощно и жалко. — Разве хотел бы я причинить кому-нибудь боль?! Объясни мне, Малефисента, я ничего не понимаю… — Потому что ты даже не пытаешься! — Я не… — Диаваль запнулся и рассмеялся, будто бы не в силах поверить её словам. — И ты думаешь, что я… Да всё, что я только и делаю — так это пытаюсь. И как же тебе от этого может быть больно? — Мне всё равно, сколько нам потребуется времени, глупая птица. А вот что мне не всё равно — так это то, что каждый раз, каждое мгновение напоминает тебе о ней. Мне не всё равно, что больно тебе. Думаешь, я не понимаю, почему у нас не получается, почему ты отталкиваешь меня? Каждую ночь тебе снятся кошмары, каждый раз я магией погружаю тебя в забытье, но это всё, что я могу сделать — и это ни капли не приближает меня к тому, чтобы помочь тебе по-настоящему. Ты не хочешь признать, что живёшь в страхе, признать, что твоя жизнь превратилась в один сплошной ночной кошмар, и ты не делаешь совершенно ничего, чтобы это исправить. Рано или поздно это тебя прикончит. Что тогда будет со всеми нами? Ты отдаёшь себе отчёт, что ты сделаешь со своей семьёй? Диаваль впился в неё взглядом, полным немой мольбы, но тут же отвернулся, нашарил в тени деревьев рубашку, поспешно натянул; клацнул пряжкой ремня. Теперь он мог бы и вовсе затеряться в сумрачных дебрях, если б не бледное лицо, расцвеченное кляксами злого румянца. — Ты делаешь из м-мыши быка, — прошептал он, в отчаянии прикусив губу. Маска безразличия разбилась, и теперь её осколками он тщетно пытался прикрыть панический ужас. — Мухи, Диаваль. Делаю быка из мухи. — Ну хорошо, пусть так! Но ты ошибаешься, Малефисента. Я смирился с произошедшим. Я бы и не думал об этом, если б ты не поднимала этот вопрос. Может, я даже смог бы всё забыть, если б только мне не перемывали кости на каждом углу! — Ты не прав, — отрезала она. — И если б ты меня хоть немного слушал — ты бы об этом знал. Диаваль вышел из рощи. Его взгляд поблёскивал странным гневом, что казался чуждым, принадлежащим вовсе не ему. Всё тепло и нежность, обычно мягко светившиеся в его глазах, вдруг исчезли куда-то, оставив два тёмных и пустых омута, до ужаса напоминающих колдовское озеро невдалеке. И так же безразлично и холодно на глади этих провалов сверкало белое, как снег, лунное сияние. Оно промелькнуло лишь на миг, но и этого хватило, чтобы поколебать решимость Малефисенты. Она хотела только прекратить этот бессмысленный разговор. Но в груди мучительно разрасталось чувство вины; она не могла бросить его одного после того, как сама этот разговор и начала. — Я знаю, что ты хотела сказать, — глухо выдохнул Диаваль, точно переживания стальной хваткой стиснули горло. Он остановился в паре шагов от неё. — В тот миг, когда ты упомянула о зачатии… что-то изменилось. Это то, чего ты хочешь — и то, чего я дать тебе не могу. Я прав? Ошеломленная, Малефисента не могла ответить. Она не могла согласиться с его словами — или же отрицать всё, она ничего не могла, ничего не понимала, не думала ни о чём — она была лишь удивлена, что он так быстро её раскусил. Гнев стыдливо съёжился, оставив взамен опустошение, неумолимо подступающие слёзы и ком в горле. И тем больней было от того, как это ударило по Диавалю — тот пытался держаться, но горькой ухмылкой скривились губы, выдавая его с потрохами, когда молчание Малефисенты подтвердило худшие его догадки. — Ты принесла собственное счастье в жертву, чтобы не ранить меня, — продолжил он, склонив голову. — Хорошо. Я всё сделаю. Мне… мне просто нужна маленькая передышка. И только. Я всё сделаю… — Нет, — произнесла Малефисента так мягко, как только могла. — Не надо. Ещё не пора. — Ты хочешь ребёнка, — прохрипел Диаваль. — Я тоже хочу, но даже не могу… — он зажмурился, но слёзы неудержимо потекли по щекам. Казалось, что месяцы страха и тихой муки выломали изнутри клетку его сердца, и теперь он не мог уже сопротивляться — отдался им на растерзание, лишь отвернувшись, чтобы Малефисента не видела его боли. — Я даже не могу… Т-ты права, Малефисента. Каждую ночь, засыпая, я боюсь вновь проснуться там. Как глупо, правда? Я знаю, что всё кончено, но вижу её силуэт за каждым деревом. Знаю, что непозволительно увлёкся своими иллюзиями. Знаю, что подвожу и тебя, и Аврору. Это было так давно, но кажется, что это… это было… — Вчера, — прошептала Малефисента. Она замолкла, промокая уголки глаз от непрошеных слёз. Вина начисто смыла всю злость, от которой совсем недавно кровь бурлила раскалённой лавой. Больно было слышать это признание — слишком сильно оно напомнило ей то страшное время почти четверть века тому назад, и то, сколько лет потребовалось, чтобы вернуться к себе настоящей. Если бы не доброта и поистине бесконечное терпение Авроры и Диаваля — где бы она была сейчас? Ещё больнее было видеть тот же гнев и тоску в глазах того, кого она так любила, того, что заслуживал лишь самого лучшего, что только есть на свете — но вместо этого был искалечен когтями и клыками истинного зла. Они прошли долгий путь рука об руку, но на середине этого пути забыли, какова сила слова, ударились в склоки и дрязги, как парочка вздорных пикси. Это было ошибкой. Это всё было ошибкой. Малефисента глубоко выдохнула. Призвала все свои силы, чтобы унять гордыню и высокомерие. Медленно шагнула к Диавалю, прикоснулась ладонью к горячей мокрой щеке. Легонько ткнулась носом в шею, как бы предлагая перемирие. Мягко напоминая — я всё ещё тебя люблю. — Ангел мой. Никого ты не подводишь, — попыталась она его утешить. Утешать у неё не получалось никогда. Слишком долго она не доверяла ни единому живому существу, воздвигала стены, чтобы защитить себя от неизбежного предательства. Инстинктивно держалась подальше от чужого горя — в глубине души боялась лишь навредить, но когда горе настигало её близких… у неё не оставалось выбора. Они одарили её так щедро, и только сейчас она поняла, как важно возвратить этот дар в срок. И потому она крепко обняла Диаваля, когда в том словно сломалось что-то, и его затрясло в надрывных тяжёлых рыданиях. Никогда прежде она не видела от него чувств такой силы. Высвободившись из-под гнета, отчаяние хлынуло от него такой густой чернильной волной, что Малефисента задохнулась на мгновение — её как громом поразило осознание. Когда-то она считала себя истинным злом, исчадием ада, хуже которого ничего на свете не было и быть не могло. Со временем она поняла, что ошибалась: она совершала дурные поступки — но научилась уравновешивать их любовью, способной объять весь мир. Любовь спасла Аврору от проклятья, ей же и наложенного, любовь исцелила старые раны, примирила её с людьми и с самой собой. Истинным злом была Винн — ещё одна фейри, которую природа наградила огромной силой. Винн посвятила себя тьме, Винн свела в могилу тысячи людей холодом и бескормицей, Винн одержимо преследовала мужчин, что не могли защититься от неё. Винн ранила Диаваля так глубоко, что чудом было уже то, что он дожил до этого дня. Но рана эта воспалялась, гнила в нём, как перезрелый фрукт, и Малефисента до сих пор мечтала четвертовать ведьму за все её преступления. Даже в посмертии она продолжала отравлять их жизнь. Ни на миг не выпуская Диаваля из объятий, Малефисента осторожно повлекла его к Чёрному Омуту, села рядом с ним на берегу. Лбом он утыкался ей в плечо, и она гладила его шею так, как он любил — слегка почёсывая острыми ногтями, перебирая тонкие волнистые пряди. Было пыткой наблюдать за ним, когда-то нахальным и смешливым — а теперь плачущим навзрыд из-за призраков прошлого, которого он вовсе не заслужил. Она долго баюкала его, пока судорожные всхлипы не начали стихать, но прежде, чем он смог успокоиться окончательно, уже знакомый ветер засвистел в кронах сучковатых деревьев. Малефисента знала уже, что произойдёт сейчас — и знал несчастный Диаваль; он горестно стонал, скрёб землю уже не человеческими конечностями, тщетно сопротивляясь нежеланному превращению. Он отшатнулся от неё, мотая головой и мыча как дикий зверь, когда тени соскользнули наконец с его нового тела, обнажив огромного, чёрного как смоль оленя, в чью гриву вплетены были вороньи перья. Существо медленно поднялось на непослушных длинных ногах, готовое броситься наутёк и навеки затеряться в Роще Сновидений. Малефисента вцепилась в ветвистые рога, заставила его склонить голову и пристально вгляделась во влажные бессмысленные глаза животного. Ноздри его шумно раздувались в приступе паники. — Всё в порядке, — отчеканила она, крепче сжимая шершавые рога оленя, когда тот попытался вырваться из её мёртвой хватки. Её тревожило отсутствие разума в его взгляде. Заглушая страх, она опустилась на колени, прижалась щекой к морде животного, ища хоть что-то от своего возлюбленного в выпученных глазах животного. — Диаваль? Олень истошно взревел; он рыл копытами каменистый берег, боролся с Малефисентой, но сдался вскоре, позволив завалить себя на землю. Бархатными губами ткнулся в колено Малефисенты и посмотрел на неё невыразимо знакомо — с той истинной, нежной любовью. Говорить он не мог, и лишь тихо вздыхал и извинялся самим взглядом. — Вот ты где, — пробормотала Малефисента, почёсывая холмик меж отростков, поросший короткой мягкой шерстью. — Не пугай меня так. Опять застрял? Диаваль утвердительно фыркнул. Малефисента вытянула ноги и уложила увенчанную роскошными рогами голову себе на колени, успокаивающе поглаживая мускулистую шею. — Прости меня, — продолжала она, задумчиво всматриваясь в поверхность Чёрного Омута. — Мне так хорошо с тобой, милый мой. Неважно, занимаемся мы любовью или нет. Пожалуй, я была чересчур взволнована, вновь увидев тебя. Диаваль заворчал, покачнув рогами. Малефисента не была до конца уверена, что поняла его верно. Улыбаясь, она скользнула пальцами по длинной морде, по зачатку чёрного клюва. — Мы должны никогда не забывать о том, как сильно любим друг друга, верно? Ведь иначе мир был бы весьма мрачным, одиноким и неуютным местом. Любовь моя, позволь мне стать твоим путеводным маяком в этой мгле — так же, как ты и Аврора стали моим. И я не стану делать то, чего ты не сможешь вынести. В его глазах слепая влюблённость мешалась с безнадёжным унынием. Словно околдованный, он не мог отвести взгляда. Из ониксовых очей на Малефисенту глядела первобытная тьма ночи, искрились отражения звёзд, но заметней всего была Луна, ледяной свет которой, казалось, стремился затопить его глаза страшной пустотой, полностью лишив их жизни. И ещё долго ни один из них не смел и пошевельнуться. Их любовь словно вдохнула жизнь в чёрную прогалину Рощи Сновидений, в увядающую траву и бурелом; любовь ворона и фейри, что не могли оторвать глаз друг от друга. В ясном небе над ними мерцали звёзды. И, глядя на мириады сверкающих огоньков, никто не мог и помыслить, что вскоре на Топи нагрянет, сплошной пеленой окутав небо, нечто неизведанное.