Белый ворон

В тот вечер Малефисенте было особенно неспокойно. Изо всех сил она скрывала это. Она терпеть не могла семейные встречи в Альстеде и, когда король Джон в очередном восторженном порыве пригласил их с Диавалем на ужин, она пришла в ужас, обнаружив себя в списке гостей. Если бы не Аврора, Малефисента вычеркнула бы себя из чёртова списка, с которым их поприветствовал пажонок у ворот. Исключительно некуртуазно, зато с огромным удовольствием. В радужном облаке фейской свиты, сопровождавшей Аврору, Малефисента шла к замку, увитому цветущими лозами. В подреберье тревожно кололо. Всего каких-то пару лет тому назад их заместо дружелюбных улыбок встречали вилами, и это радушие по-прежнему казалось странным, невозможным фарсом. Но Малефисента боролась со своим страхом — ради Авроры. Она ведь и вправду любила Филиппа. Не худший исход, когда-то мрачно думала Малефисента. Они ведь были женаты. Теперь Малефисента понимала её куда лучше. Любовь. Любовь, вот что это было. Диаваль предложил ей руку в тот день — не как слуга или диковинная зверушка-оборотень, прихваченный с собой бахвальства ради. Люди звали это — спутник жизни. Когда недоверие и тьма рассеялись в сердце Малефисенты, истинная любовь расцвела там, где прежде зияла пустота. Она позволила себе быть счастливой, и оттого Диаваль был счастлив тоже. Или, быть может, вездесущий людской гомон отвлёк его, или же он держал себя в руках достаточно хорошо, чтобы воспоминания о прошлой ночи не омрачали его лица. Он улыбался — от уха до уха, и махнул рукой каким-то людям, когда они прошли сквозь ворота замка. Малефисента понятия не имела, откуда он был с ними знаком. Да, может, вовсе и не был. — Давай-ка разделаемся с этим поскорее, ладно? — прошипела Малефисента тихо, прижавшись к нему — так, чтобы пикси не слышали. — Сегодня меня хватит ровно на две улыбки — одна для Авроры, другая для короля. На этом мои душевные силы иссякнут, и уж будь добр увести меня куда подальше. — А что припасено для меня? Гримаса? — усмехнулся он и отсалютовал стайке детей, притворявшихся, будто не смотрят на них. — Если повезёт. — Любовь моя, — ласково вздохнул он. — Ну ничего, я своё ещё получу. — Я вырядилась в это платье только ради тебя. Это и впрямь был смелый выбор: чёрное муаровое одеяние изящно подчёркивало талию, а спина и вовсе оставалась обнажённой. Декольте узким клином стекало на живот. Туалет на грани приличия — но всё же не лишённый тонкого вкуса. В самый раз для пустозвонного светского вечера, на который их зачем-то выдернули с Болот. Почему бы не позабавиться слегка, раз уж так вышло? Заигрывать с Диавалем было так легко и приятно. С ним она могла позволить себе фривольные шалости, зная, что он никогда не переступит незримую черту. Люди частенько ошибались, считая её благовоспитанней Диаваля — но правда заключалась в том, что она попросту была более замкнута и сдержанна. Однако с годами прочный кокон, отделявший её от мира, мало-помалу раскрывался. Диаваль отчаянно пытался не смотреть на неё — и на её платье, преувеличенно внимательно разглядывая огромные двери замка. — Дьяволица, — выдавил он хрипло, враз севшим голосом. — Ах. Людская наивность. — Я смогу удержаться. Смогу больше ни разу на тебя не взглянуть за весь вечер. — Похвальное устремление! Но ты видел же, как сверкает это платье? Точно мириады алмазов. — Ладно, ты права. Нужно убираться отсюда, и как можно скорее. — И расстроить Аврору? О, милый. Диаваль укоряюще сжал её пальцы — но тут же улыбнулся вновь, притворяясь, что всё в порядке. Это было весьма кстати с учётом людей, проявлявших к ним недюжинный интерес: трудно было не заметить пару, облачённую в чёрное, посреди пышных цветочных клумб и пёстрой фейской свиты. — Но ты сама же это предложила! Ты… — Он умолк — видимо, не в силах придумать сносную колкость. — Нгх. — А я передумала. Я же чувствую, как ты напряжён. Может, не помешало бы помучить тебя ещё немного. — Ни стыда, ни совести, — протянул Диаваль нараспев, но чуткий слух Малефисенты уловил нотку отчаяния. — Это просто-напросто несправедливо, что ты так прекрасна. Разве не хватит с меня измывательств? Малефисента смущённо улыбнулась, заворожённая его тоном. Не сводя с него глаз, она поднесла его руку к губам и вскользь прошлась поцелуями по костяшкам. Этой мимолётной нежностью она надеялась не только приворожить его тоже, но и изгладить в его памяти остатки безрадостной ночи. Этим утром Диаваль условился с ней никогда более не говорить о произошедшем — будто и не было ничего. Аврора вела себя непринуждённо: поприветствовала Диаваля объятьями так, словно он не пропустил тем вечером назначенную встречу. Как бы то ни было, она ведь любила его, любила искренне и беззаветно, и не упускала случая показать ему это. Малефисента знала это — но в мыслях всё равно что-то шевельнулось неприятно. Что-то, мучившее её ещё с рассвета. Был ли то верный путь? Притворяться, что всё в порядке? Или же — стоило решиться перекроить всё, рискуя ранить любимых, рискуя всё разрушить? Малефисента не могла не понимать, что за всю свою жизнь она ранила их чувства предостаточно. Но, быть может, если не обращать внимания, если прикидываться, что ничего и не было… быть может, так станет только хуже. И больнее. Прочистив горло, Малефисента украдкой взглянула на Диаваля — но опасные слова, вертевшиеся на языке, так и не слетели с её губ. Приветствуя Аврору, зычно загудели горны, от чего Малефисенту невольно передёрнуло. Феи, присоединившиеся к ним, разлетелись по замку и городу, лакеи приняли лошадей и увели в конюшню, так что вскоре Аврора, её родители и Риордан остались наедине друг с другом — и немедля направились в пиршественную залу. В честь Авроры на мраморных колоннах были развешены знамёна с её серебряным гербом. Огромный стол был уставлен множеством изысканных яств, ни в одном из которых не было видно жареной птицы. Филипп и Джон, что уже ждали там, казались странно напряжёнными. Филипп подался вперёд и поприветствовал Аврору поцелуем, а затем наклонился, сияя улыбкой, чтобы взять Риордана на руки. — Ах! Малыш! Какой долгий путь ты прошёл, — заворковал он, прижимая к себе белокурого мальчишку. Риордан оживился при виде отца, но ненадолго — вскоре его внимание привлекло множество необычных блюд на столе, и он потянулся к ним, жадно агукая. — Всем добрый вечер, — король Джон, как-то нервически улыбаясь, подошёл к ним, чтобы поцеловать Аврору в лоб и отвесить неглубокий поклон Малефисенте и Диавалю. — Погода сегодня прелестная. Надеюсь, поездка не слишком вас утомила? Ах да. Светская беседа. Неотъемлемая часть человеческих разговоров — если верить Диавалю, много лет следившему за людьми. — Всё в порядке, спасибо, — радостно ответила Аврора. — Спасибо, что пригласили нас. Всё просто великолепно. Не так ли? — с улыбкой добавила она, обернувшись к родителям, что стояли позади неё. Диаваль в ответ улыбнулся искренне. Малефисента тоже попыталась изобразить нечто подобное — хотя подозревала, что выглядит это так, будто ей предложили что-то, от чего отказаться очень хотелось, но для этого она была чересчур вежлива. — Чудно, чудно! — Джон даже пару раз хлопнул в ладони, но улыбка стёрлась с его лица, уступив место всё тому же напряжению. — Что ж, я надеялся, что мы проведём вечер в семейном кругу, но… право, мне неловко говорить это. Этим утром мы приняли пару нежданных гостей, и, кажется, они хотели познакомиться с правящим родом Топей. Надеюсь, вы простите меня за это непредвиденное известие. — Гостей? — громко переспросила Аврора. — Ах да… Посланник Персефореста изъявил желание поприсутствовать на сегодняшнем вечере. А затем… о святые небеса, затем прибыла ещё одна. Из Броссли. Какое примечательное совпадение… если только они не договорились прибыть вдвоём. — До нас не доходили вести ни от одного из королевств уже много лет, — подхватил Филипп, укачивая Риордана. — Персефорест закрыл границы с тех пор, как Аврора стала королевой Топей. Из Броссли ничего не было слышно с тех пор, как… — замялся он. — С тех пор, как мать заключили под стражу. Она родом из Броссли. Малефисента настороженно встопорщила перья, едва заслышав о чужаках. Всё было так, как и сказал Филипп. Уже давно Персефорест, лежавший к юго-западу от Болот, словно бы и не существовал для мира. Последнее, о чём ей донесли несколько лет тому назад — замок Стефана отдали народу, а из знати как-то сам собой избрался Совет, взявший на себя правление страной после смерти Стефана и в отсутствие Авроры. О Броссли же она знала и того меньше. Знала, что Топи граничили с ним с востока. Знала, что то был край пустынь и скалистых ущелий, голода и засухи. Знала, что Ингрит прибыла в Альстед оттуда — но не знала, как относилась её семья к болотным созданиям. Лишь единожды они попытались договориться, в час крайней нужды и отчаяния отправив принца на Болота. Но юноша исчез — будто и не было его никогда. И Персефорест, и Броссли наверняка были враждебно настроены к Болотам. И то, что изо всех чёртовых дней в году для визита они избрали именно этот, вселяло в Малефисенту одновременно тревогу и подозрения. Украдкой бросив взгляд на Диаваля, она обнаружила, что тот задумался о том же. Аврора же пребывала в явном замешательстве — но слабо улыбнулась и кивнула. — Мы будем рады принять их, — голос Авроры еле заметно дрогнул. — Чудесно! Только держите ухо востро. Уж больно наши гости любят задавать вопросы. Не желаете ли присесть? — Джон указал на накрытый стол и занял место во его главе, подавая немой пример собравшимся. Филипп присоединился к нему после того, как устроил Риордана на высоком детском стульчике. Аврора, Малефисента и Диаваль расположились по другую сторону стола. Словно разыгрывалась до боли знакомая пьеса — только теперь смутно тягостно было от присутствия не Ингрит, но посланников, явившихся на ужин без приглашения. Но Малефисента сидела молча, тщетно пытаясь успокоиться, взглядом впившись в распахнувшиеся деревянные двери. Слуги, подобострастно раскланявшись, впустили чужаков. Те заняли свои места — напротив Малефисенты и её семьи. Воцарилось напряжённое молчание, в котором все присутствующие настороженно, изучающе рассматривали друг друга, силясь понять — кто чего стоит на самом деле. Аврора прочистила горло, неловко заёрзала в кресле. Диаваль вяло ковырял вилкой кусок свинины, единственным притронувшись к еде — да и то для виду. Посланник Персефореста оказался дородным мужчиной, широкоплечим и краснолицым, с окладистой бородой и выцветше-голубыми, почти поросячьими глазами, терявшимися посреди мясистой физиономии. На портупее красовался знакомый золотой герб. Малефисенте отнюдь не понравилось, как он вольготно, по-хозяйски развалился в кресле, и ещё сильней — не понравился пристальный, оценивающий взгляд свиных глазок, хаотично скачущий по всем членам её семьи. Из ножен на поясе торчал эфес меча. Какого чёрта он не оставил оружие на входе? Посланница Броссли являла полную ему противоположность: высокая, гибкая как хлыст, грациозная женщина со смугло-оливковой кожей и роскошным каскадом волос цвета воронова крыла, укутавших спину подобно плащу. Кровавой рекой струились тёмно-алые одежды, грудь наискось перехватывала широкая лента с незнакомым аспидно-чёрным гербом. Она сидела совершенно неподвижно и прямо, и только карие глаза, скользнув вначале взглядом по изысканным яствам, от которых ломился стол, по-змеиному бесстрастно уставились на Малефисенту. — Это дражайшая королева Аврора и её родители — Хранительница и Голос Топей, Малефисента и Диаваль. А этот прелестный малыш — мой внук Риордан, — представил их Джон — с неизменно восхищённой пылкостью тона, пускай в его чертах и проглядывала неуверенность. Улыбнувшись, он указал на чужаков, сидевших напротив. — Эдмунд Хилл из Персефореста, Шивон Могрейв из Броссли. Пожалуй, хм, ваш визит стал для нас неожиданностью, но мы рады приветствовать вас в Альстеде. Опять повисло неловкое молчание. Малефисента буравила чужаков взглядом, ничуть не заботясь о том, не причиняет ли им это неудобство. Если бы об их прибытии известили заранее — быть может, внутри не шевелилась бы гадюкой холодная подспудная тревога. Вдобавок ко всему — Шивон держалась надменно, чуть сморщив нос, будто бы что-то в зале источало зловоние; Эдмунд же неприкрыто пялился на Малефисенту с исключительно определённым — и исключительно отвратительным выражением. — Ваш сын — просто чудо, Ваше Величество, — кивнула Шивон Авроре, трескуче надломав тишину. Малефисента изумилась тому, что её резковатое произношение напоминало речь Диаваля, едва уловимо тронутую инаковостью. Такое встречалось редко — сохранилось только в отдалённых деревнях да у потомков древних человеческих родов, некогда ушедших с Болот. — Благодарю вас, — неуверенно ответила Аврора — впрочем, любезно улыбаясь. — Сегодня он в хорошем настроении. Уверена, уснёт он в мгновение ока. Разъезды так утомляют его. — Я уверена тоже. Королём какой земли суждено ему стать? Топей — или же Альстеда? — Что ж, — Аврора приподняла бровь, — с этим решением повременим. Я не хотела бы делать этот выбор за него. — И, одарив Шивон ещё одной милой улыбкой, Аврора наклонилась вперёд, принявшись за еду. Жестом предложила присутствующим последовать её примеру. — Прошу. Отведайте наших угощений, пока ничего не остыло. Может быть, вы расскажете нам о королевствах, откуда вы прибыли? Я хотела бы послушать о них. — Что же я могу рассказать о Персефоресте, о котором ты не знаешь ровным счётом ничерта? — вопросил Эдмунд столь наглым тоном, что Малефисента возмущённо уставилась на него через весь стол. — Это было королевство твоих родителей, да упокой милостивый Господь их души. Да они бы в гробу перевернулись, увидь только, что сталось с их домом. Кажется, нам теперь до конца своих дней торчать в тени великолепного Альстеда, — и басовито рассмеялся, словно только что пошутил. Словно шутка эта могла смягчить его слова. От скрытой враждебности в его голосе Малефисента злилась всё сильнее и сильнее. Немигающе она глядела на то, как Эдмунд с шумным чавканьем вгрызается в свиной окорок. На пальцах и в кустистой неопрятной бороде оставались ошмётки шкуры и капли жира, которые он не спешил оттирать. — Не уверена, что правильно вас поняла, — Аврора по-прежнему была предельно учтива. — Ваше королевство переживает тяжёлые времена? — Да повсюду тяжёлые времена, куда ни плюнь. Кроме Альстеда, Уикпона и Болот. Не всем так повезло с торговыми соглашениями. А у нас ещё и правящего рода нет. — Гм. — Диаваль подался вперёд, пытаясь привлечь к себе внимание. — Не хотел бы показаться грубым, но мы пережили свои трудные времена, сплотившись вместе. Не только необходимость, но искренняя дружба связала наши страны. Важно объединять свои сильные стороны, не так ли? Чужаки воззрились на Диаваля, совершенно не впечатлённые его речью. Эдмунд даже не пытался скрыть презрение. Шумно отхлебнул из кубка, вскинув седеющие кудлатые брови. — Это кто же ты из фейри? Никто уже и не пытался делать вид, что ест. Малефисента, впрочем, не пыталась с самого начала — смотреть и слушать было куда важней. — Я не фейри. Я ворон. Оборотень. — Диаваль обречённо вздохнул, смешался, явно жалея о том, что вообще влез в разговор. — Я не Диабло. Я не демон и определённо не ворона. Знаете, люди всегда их путают. Имя моё — Диаваль. — Диабло! — воскликнула Шивон, будто вспомнив что-то. — Так, значит, ты и есть Голос Топей. Долго же тебя считали мёртвым. Народная молва разнесла по свету россказни о том, будто бы ты погиб в Лесном Замке, обращённый в камень доброй феей. Только после произошедшего в Уикпоне я поняла, что это не так. Их лица прямо-таки лучились невыносимым самодовольством. В ярости от услышанного, Малефисента вскочила со стула. Расправила крылья — Диаваль под левым, Аврора под правым — и разъярённо уставилась на пару перед собой. Губы сами собой растянулись в ощеренной ухмылке, обнажив острейшие белоснежные клыки. Нельзя было этого делать. Она знала. Но ей было плевать, чёрт возьми, плевать; она ведь была фейри и не обязана была подчиняться человеческому этикету. Чужаки с самого начала разговора только и делали, что выказывали своё презрение, а значит, следовало поставить их на место, напомнив, где они находятся и с кем разговаривают. И как только их пропустили в королевство, если они были настроены столь откровенно враждебно? — Боже, — пробормотал Джон, потянувшись за вином. Филипп подчёркнуто держался в стороне, занятый кормлением Риордана (которому посчастливилось не понимать сути происходящего). Аврора и Диаваль наблюдали за ней со столь привычным беспокойством. Ещё несколько вздохов Малефисента буравила чужаков взглядом — и, наконец, медленно опустилась на своё место. В глазах обжигающе пылала изумрудная смертоносная сила. Чужакам изрядно повезло, что они не оказались один на один с Малефисентой — иначе она могла бы позволить себе и что-то пострашнее, нежели угрожающий взгляд. — Не зарывайтесь, когда разговариваете с королевой, — потребовала Малефисента, и голос её был холоден и твёрд, точно ледник, непреклонно прокладывающий себе путь сквозь скалы. — Она была милостива к вам, прибывшим безо всякого предупреждения. И вам стоило бы говорить с её истинным отцом с должным уважением. Если б не он, ваши королевства похоронило бы под толщей снега, а сами вы умерли бы от голода! — Ага, слышал я о таком, — Эдмунд откинулся на спинку кресла. Повертев в лоснящейся от жира руке окорок, он зубами вырвал ещё один кусок и, чуть заметно ухмыльнувшись, снисходительно кивнул Диавалю. — Браво. К слову, мы как раз подобрались к цели нашего визита. — Это которой? — рыкнула Малефисента. Чужаки переглянулись. Шивон взяла речь. Пригубив вино, она положила руки на стол перед собой, замысловато сплела пальцы. Улыбнулась — тонко, хищно, с омерзением и ненавистью. — Чудно. Королевства Броссли и Персефорест заключили союз — в ответ на ваш. Нам показалось несправедливым то, как вы втроём наслаждаетесь выгодной торговлей и дружескими отношениями, пока мы остаёмся в дураках. Видите ли, мы должны суметь защитить себя. С каждым годом наш мир становится всё опаснее. — Улыбка стёрлась с лица, пока она говорила. Расправив узкие плечи, она окинула взглядом сидевшую перед ней троицу. — Колдовские камни. Фениксы. Ведьмы, в чьих силах наслать смертоносную вечную зиму на весь белый свет. Вороны, что превращаются в драконов. И это — не говоря уже о сотнях и тысячах фей, которые легко могут разорить урожай или осушить колодцы. Трудно в наш век быть человеком. — Она пристально посмотрела на Аврору. — Ваши родители были людьми, Ваше Величество. Вы — человек. Вы должны понять нас. Вы можете любить всех этих существ, всех этих волшебных тварей, но вы не имеете права закрывать глаза на угрозу, которую они представляют. Только не после той истории с Лунной Ведьмой. Два последних слова будто повисли в воздухе; их неприкрытая наглость противно резанула по уху. Малефисента смотрела на них неотрывно, грозно оскалившись. Краем глаза она подметила, как напрягся Диаваль, тихонько отложив свои приборы, и ободряюще накрыла его кисть своей, ни на миг не спуская взгляда с чужаков. Цель их визита вырисовывалась всё яснее: они хотели выбить представителей Болот из равновесия, лишить сна и покоя — потому что именно так поступали люди испуганные, отравленные презрением и ненавистью. — Лунная Ведьма не имела никакого отношения к Болотам, — Аврора взяла на себя труд напомнить им. Тон её был по-прежнему сдержан — но в нём явственно нарастал гнев. — Давным-давно родное племя изгнало её. Её действия не были продиктованы нашими желаниями. Народ Болот миролюбив, мы не хотим причинять никому вреда. Благодаря моей матери и моему отцу она была пленена, и её преступлениям был положен конец. — Ваш настоящий отец погиб, за что нам следует благодарить фейри, Ваше Величество, — ответил Эдмунд, наклонившись к столу. Уродливые свиные глазки заблестели. — И того зверя, что едва не спалил весь замок. А что до фейри, которые напали на Альстед и положили множество солдат, честно выполнявших свой долг? Они тоже были… миролюбивы? — А что до человека, которая заманила тысячи ни в чём не повинных фей в ловушку и попыталась убить их, не имея на то никакого повода, кроме собственных предрассудков?! — Теперь и Аврора вскочила с места. В тот миг она вдруг показалась поразительно грозной для хрупкой, разодетой в нежно-розовое девушки, в чьи локоны были вплетены цветы. Глаза её яростно сверкали пылкой преданностью делу всей её жизни. — Народ Болот хочет лишь заключения мира с человеческими королевствами! Вы отказываетесь даже от попыток понять нас и нашу землю, и потому раз за разом встречаете только суровый отпор. Мы бы и хотели помочь вам, но никакая помощь невозможна без взаимоуважения! И если вы пришли сюда заносчиво тыкать пальцем в тех, кто невиновен в ваших бедствиях, то я напомню вам обо всех беспричинных преступлениях против волшебных существ, что совершил человеческий род из страха — или же алчности. И, безусловно, я должна настоять на том, чтобы вы покинули нас сегодня и хорошенько поразмыслили над тем, чего же вы хотите добиться от нас. Несмотря на слова Авроры, чужаки и не собирались уходить — но спеси у них поубавилось. Они заёрзали на своих местах, явно не в силах найти подходящих слов. Великолепно. Малефисента откровенно упивалась тем, как неловко они себя ощущали — и тем, что Аврора была тому причиной. По-прежнему держа Диаваля за руку, она чуть сжала его пальцы и с нежностью посмотрела на него. Он был натянут точно струна, и почему-то взгляд его, обращённый на Эдмунда, так и сочился неестественным придворным радушием; тёмные глаза сощурились, точно у птицы, выслеживающей добычу. Когда Малефисента обернулась к чужакам, то обнаружила, что бородач пялится на неё — так неприкрыто, бесстыже и скабрёзно, что она вдруг ощутила себя куда более обнажённой и беззащитной, чем то было на самом деле. Скривившись в приливе отвращения, она едва сумела обуздать собственную силу, что бушевала внутри, точно дикий зверь в клетке. — Итак, хм, как ужин? — невпопад ляпнул Джон — но никто ему не ответил. Даже Риордана затронуло напряжение, витавшее меж ними: он рассерженно захныкал, вынудив Филиппа вытащить его из детского креслица и усадить к себе на колени. Мальчик умолк и уставился на чужаков с явным замешательством. — Так чего же вы хотите? — наконец спросила Аврора, садясь. Тон её чуть оттаял — но, как и прежде, в нём едва уловимо звенела угроза. — Вы прибыли сюда вместе, дабы поприсутствовать на семейном ужине. Вы оба — Голоса своих королевств, и, без всяких сомнений, вы собираетесь передать наши слова своим господам. Однако вы так и не задали вопрос, на который желаете получить ответ. Шивон сцепила длинные изящные пальцы в замок и медленно кивнула. Пытливый взгляд лихорадочно метался по их троице. — Орлэ, урождённая королева Броссли, хотела бы удостовериться в том, что всё оружие тёмных эльфов будет уничтожено. В противном случае нам не избежать ещё многих и многих жертв. — Реликвии денно и нощно находятся под охраной фейри, — Малефисента изо всех сил пыталась смягчить оледеневший голос — но уже не могла. — К их могуществу прибегнут лишь при непосредственной опасности для самой природы и живых существ. Употребление их в качестве оружия карается изгнанием либо смертью. — А что насчёт Персефореста? — бесцеремонно вклинился Эдмунд, тем самым дав понять, что плевать он хотел на её мнение. — Кровная наследница покинула наше королевство, и теперь мы прозябаем. Без королевского рода нет и не может быть самого королевства. — Я не смогу править Персефорестом. Я ничего не знаю о нём. Каким же образом я смогла бы хоть что-то сделать? Король Стефан и королева Лейла отослали меня в лес на попечение фей, и там я провела всё своё детство! — возразила Аврора — но в её голосе сквозила неуверенность. — Именно там я встретила своих настоящих родителей, там обрела дом. После смерти Стефана я отдала замок Персефореста народу. Не всегда королевству так уж нужны король или королева. Иногда ему нужна лишь мудрая и справедливая власть, которую, несомненно, представляет собой созданный вами Совет. Чужаки опять переглянулись. Малефисента не поняла, что они хотели этим сказать, и сосредоточила своё внимание на Шивон — та казалась настроенной более дружелюбно, хоть и, конечно, вопросов вызывала гораздо больше. Малефисента задумалась, что означают эти алые одежды, эта уйма перстней, опоясавших пальцы — быть может, в жилах Шивон текла королевская кровь? Но, даже если и нет, та явно была весьма уважаемой персоной для своего народа. Вся она, точно воплощение Броссли, представляла собой одни загадки — и определённо была тем довольна. Малефисента заговорила: — Мы не держим зла на ваши королевства. Покуда вы не нападаете на нас либо наших союзников — и мы держимся от вас в стороне. Мир и добродетель — вот стезя народа Болот. Шивон смотрела куда-то в сторону. Тем временем Эдмунд опять уставился на Малефисенту — по всей видимости, потакая своим низменным инстинктам: в глаза ей он не смотрел, зато беззастенчиво пялился в смелый вырез сверкающего платья. Малефисента была столь ошеломлена его дерзостью, что даже не разозлилась, лишь выгнула бровь, искренне недоумевая: он точно был в здравом уме? Точно осознавал, что делает? Как ни странно, не Малефисента первой отметила его непристойное поведение — она чувствовала, что просто не могла это сделать, в чём присутствующим изрядно повезло. Ведь если б ей только позволили — она тотчас же перевернула бы всё вверх дном. Прикрыв глаза, она представляла, как засовывает его мерзкую рожу в камин, и держит, держит там до тех пор, пока он не сможет больше смотреть на женщин так никогда. Но Диаваль вмешался раньше. Его ладонь под ладонью Малефисенты сжалась в кулак, когти едва ли не царапали роскошный пиршественный стол, а на лице его было выписано совершенно незнакомое ей выражение. Обманчиво учтивая улыбка скрывала ледяную ярость, одновременно встревожившую — и приятно взбудоражившую Малефисенту. — Вам пора уходить, — произнёс Диаваль — всё ещё безукоризненно вежливо, настолько вежливо, что звучало это непривычно выспренно и высокопарно. — Вы задали свои вопросы — и получили свои ответы. — А тебя что, кто-то спрашивал? — насмешливо протянул Эдмунд, посмотрев на него с явной издёвкой. — Тебя, птицу? Что ж дальше-то будет? Диспуты о политике с голубями? — Просто думаю, что так будет безопаснее для всех, — Диаваль любезно улыбнулся. Встав из-за стола, он дотронулся до обнажённого плеча Малефисенты — кажется, почуяв её невыразимый гнев. — Пойдёмте-ка. Перемолвимся парой слов — как Голос Голосу, и дадим, наконец, монаршим особам шанс насладиться вечером в узком семейном кругу. Быть может, в следующий раз вы всё-таки испросите дозволения об аудиенции? Если, конечно, целью вашего визита не являлось разжигание вражды, что, разумеется, было надлежащим образом принято к сведению вашим покорным слугой. И, смею вас заверить, вороны превосходно запоминают и подражают речи и поведению, коим были свидетелями. — Уж больно мудрёные слова для ворона! — Эдмунд швырнул на тарелку остаток окорока и, обтерев пальцы от жира о салфетку, поднялся с места. Вскоре за ним последовала и Шивон. — Это ещё что. Дальше — хуже. Я ведь даже читать умею, — подмигнул им Диаваль. — Вот вы, например, знаете, что означает слово «неблагоразумие»? Это — одно из моих любимых. Ну как? Не знаете? Чужаки озлобленно уставились на него. Когда Диаваль, встав из-за стола, указал им на дверь, они настороженно замерли, рассматривая почерневшие когти, венчавшие его пальцы, взглядываясь в нечеловечески расширенные зрачки, затопившие его глаза. Как, должно быть, странно и унизительно было для них то, как он разговаривал с ними — он, кого сочли всего лишь зверьём! И, разумеется, он осознавал это — это читалось в его манере речи, в его вкрадчивых, вселяющих тревогу улыбках. Он был в ярости. Малефисента ясно видела это в напряжении, стиснувшем его плечи. В противном случае он не стал бы столь открыто бросать вызов чужакам; миролюбивый по своей природе, он редко вмешивался в подобные перепалки. Но, невзирая на гнев, он всё-таки избрал наиболее мудрый выход из положения: увести посланников подальше от Малефисенты, потому как их попытки взбесить её были близки к тому, чтобы возыметь успех. Ведь тогда у них бы появился повод для объявления войны. Слуги наконец принесли вещи Эдмунда. Когда тот направился к двери, Диаваль поспешил за ним — и остановил за миг до того, как Эдмунд успел бы выйти из залы. После чего склонился к нему — якобы поправить фибулу. И лишь Малефисента с её чутким слухом сумела разобрать, что он шепнул Эдмунду: — А теперь я скажу тебе кое-что от лица моей мужской ипостаси. Уверен, ты понимаешь, о чём я. Так вот, если ты ещё хоть раз посмеешь взглянуть на кого-нибудь так — я выклюю тебе глаза. Диаваль опять улыбнулся, поправил плащ Эдмунда и будто бы дружески похлопал того по плечу, отправляя в путь. Бородач торопливо оглянулся через плечо, обдав Диаваля волной откровенного презрения — но тот лишь махнул рукой, прощаясь, и принял у растерянного лакея тёмный плащ Шивон. Малефисента едва ли верила собственным глазам. Несмотря на то, что она не хотела дозволить возбуждению спутать мысли — при чужаках, от которых исходила неприкрытая опасность, это было бы совсем уж некстати — отчасти она наслаждалась каждым мгновеньем реванша, взятого её возлюбленным. Силясь держать лицо, она, тихо вздохнув, опустила взгляд на свою тарелку, лишь выгнутой бровью выказав своё отношение к их разговору. Диаваль галантно помог Шивон облачиться в плащ и вновь встал лицом к лицу с ней: — Вы отправитесь в дорогу один на один с ним? — спросил он тихо. Лёгкое беспокойство сквозило в его голосе, полном едва сдерживаемой злости. — Уверен, что король предоставит вам ночлег, если будут на то основания. В глазах Шивон на миг проблеснуло изумление. Но она мгновенно пришла в себя, сощурилась с подозрением, закутываясь в плащ. Подняв взгляд на Диаваля, она лишь улыбнулась и покачала головой, отвергая его деликатное предложение. — Должно быть, тебя это удивит, но я в состоянии позаботиться о себе. Я — Алая Друидка Броссли. Любой мужчина, что посмеет прикоснуться ко мне, сгорит на месте. — Уголки кроваво-красных губ приподнялись в ухмылке. Шивон сбавила тон, но Малефисента по-прежнему отлично её слышала. — Не тебе опекать меня, тварь. Быть может, слухи врут — а, быть может, и нет — но не ты ли был осквернён ведьмой? Последняя капля терпения, что ещё оставалась у Малефисенты, вскипела и улетучилась. Неожиданно для всех присутствующих она поднялась из-за стола и расправила крылья с такой яростью, что опрокинула собственный стул. Буря гнева, что клокотала в сердце, выплеснулась наконец наружу, валом прокатилась по зале, затушив свечи, распахнув двери, сшибив головные уборы со слуг. Малефисента встала между членами своей семьи и чужаками, во весь размах раскрыв крылья. Смертоносная изумрудная магия застила глаза, чуть не лишая зрения, остервенелая злоба поглотила всё её существо — чудом было то, что злоба эта и не тронула Шивон. Но в глубине души, тихом умиротворенном уголке, где не бушевал гнев, Малефисента знала: она не может ответить на простые слова открытым нападением. Жизнь преподала ей этот урок — и Малефисента его усвоила. Она не начнёт войну, как бы люди ни пытались управлять ей, точно куклой, расчётливо дёргая за ниточки. Зашипев сквозь зубы, она опустила крылья и призвала свою магию, свой неистовый огонь, обратно. Свечи вновь зажглись — будто бы сами собой. Стул Малефисенты качнулся вверх, заняв своё место. Но последствий слов Шивон она исправить не могла. Лицо Диаваля исказилось от нестерпимого стыда. Он перекинулся в ворона прямо на глазах у оторопевшей друидки, каркнул ей в лицо — и стремглав вылетел в двери, исчезнув в хитросплетениях дворцовых коридоров. Шивон непонимающе уставилась на пустующее место перед собой; медленно обернулась навстречу обвиняющему взгляду Малефисенты. — Убирайся, — безжалостно приказала та. — Немедленно. Шивон повиновалась. Бросив последний взгляд на накрытый стол, она резко развернулась и вышла из залы. Спешная ретирада чужаков положение ничуть не улучшила. Их вопросы, их огульные обвинения по-прежнему осаждали мысли всех присутствующих, вынуждая изводить себя сомнениями. Можно ли было предотвратить произошедшее, если б о королевствах, примыкающих к Топям, подумали чуточку раньше? Лежала ли ответственность за этот разговор исключительно на посланниках — или же королевства действительно искали повод развязать войну? И во что выльется этот вечер? Джон провёл подрагивающей ладонью по лицу, всё ещё в полном смятении от поворота событий. — Бог ты мой. Приношу свои извинения за то, что позволил им присоединиться к нам сегодня. — Рано или поздно они бы изыскали способ навязать нам беседу, — пожала плечами Аврора. — Они же этого так хотели. Я намеревалась послать Диаваля в их королевства на исходе зимы, дабы протянуть им руку дружбы. Но, возможно, я излишне затянула с этим. Мама, что она сказала ему? Малефисента поджала губы. Она так и стояла спиной ко столу, рассеянно разглядывая огромные двери, через которые ушли чужаки. — Это исключено, — решительно ответила она, пренебрегая вопросом Авроры. Лишь тогда она повернулась и, до боли стискивая кулаки, прошагала к столу. — Только не после того, как они ясно и недвусмысленно высказали своё мнение о народе Болот. Если они пытаются добиться нашей дружбы, при этом споря с нами же, то пусть гниют в собственном соку и дальше. Мне всё равно. — Но мне не всё равно! — возразила Аврора, выходя ей навстречу. — Если страдает простой народ… — Никто больше не отправится в эти королевства! — Но он будет не один, я пошлю с ним… я пошлю с ним пикси! Мама, ты же знаешь, в искусстве улаживания подобных вопросов с ним никто не сравнится! — Твой отец не в состоянии никуда лететь! — рявкнула Малефисента. — И уж точно он никуда не полетит только ради того, чтобы осчастливить чей-то там народ. Их невзгоды — не наша вина и не наша забота! Аврора выдохнула, набираясь решимости. Малефисенте слишком хорошо было знакомо это упрямое выражение лица. — Это жестоко — закрывать глаза на их бедственное положение лишь из-за парочки неучтивых посланников, — парировала Аврора. — Они отражают мнения своих королевств. Поэтому же мы избрали Диаваля своим Голосом. Он не пожмёт руки их правителям. Причинение ему вреда может быть разыграно как начало войны, которой они вполне могут добиваться, Аврора. — Мама, — произнесла Аврора медленно, осторожно, точно готовясь противостоять натиску бури. Малефисента пришла в замешательство, разглядев во взгляде дочери сочувствие. — Если это всё-таки произойдёт — то кончится это крушением всего и вся. И от этого пострадаем мы все. Ставки гораздо выше того, что происходит между вами двоими. Даже выше, чем содеянное Лунной Ведьмой. Я безумно люблю вас обоих, но мой долг — делать то, что будет правильно для всех нас. Заслышав это, Малефисента похолодела. В глубине души она понимала, что добросердечная дочь пытается соблюсти интересы всех участников. Аврора попросту не могла вынести даже мысли о страданиях невинных людей. Но Малефисента была старше, Малефисента была опытнее, Малефисента была сыта по горло человечьей страстью ко лжи и предательству. Как бы ей хотелось, чтобы Диаваль оказался там: он был более совестлив и порядочен, нежели она сама. Но его не было там, и в голову закралась мысль о том, что это отсутствие порой не так уж сильно отличалось от его присутствия. Заметные странности в его поведении намекали Малефисенте на ужасную правду, которую она признавать не хотела: отчасти она его потеряла. У него отняли нечто, что никогда уже не сольётся с ним воедино, как с ней когда-то слились крылья. Он, видевший другой мир, где с небес не светили родные звёзды, лишился части своей души, части, что навеки осталась на ином плане бытия, сокрытом от живых. А теперь прекрасное здание мира и покоя, которое все они строили собственными руками, за которое они все столь отчаянно боролись, пошатнулось, затряслось — полуразрушенный фундамент не мог вынести груза. Нечто угрожающе шевелилось под землёй, силясь разрушить их выстраданное иллюзорное счастье. Счастливый конец — не конец вовсе. За ним неизбежно последует что-то ещё. Людское невежество и безрассудство будут вечно преследовать их, порождённые страхом человеческого рода перед волшебным и неизведанным, что впитывался ещё с молоком матери. Недобрый голосок словно нашёптывал на ухо: а ведь куда как легче будет взять — да и стереть с лица земли королевства, от которых исходила угроза. Ибо такова была сама природа Феникса — существа, которому дарованы были силы как исцеления, так и разрушения. Но другой голос, ясный, чистый, глас её рассудка, сказал: помыслы эти злы и бесчестны. И Малефисента не была злом во плоти. Она не могла и помыслить о том, чтобы сжечь дотла те королевства — ведь в них жили дети и иные ни в чём не повинные люди. Не говоря уж о том, что тогда Аврора навеки отвернётся от неё. Стиснув зубы, Малефисента медленно вдохнула — и столь же медленно выдохнула, силясь смирить гнев, непокорной лавой клокотавший внутри. — Пусть так, — сухо отчеканила она. — Ты — королева Болот. И если ты хочешь добиться примирения с ними — именно так мы и поступим. Тебе хватит мудрости, чтобы справиться с этим. Аврора вздохнула с видимым облегчением. Неуверенно подступив ближе, она взяла руки Малефисенты, плотно сжатые в кулаки, в свои, и принялась успокаивающе поглаживать ямку близ большого пальца. — Всё будет хорошо, — мягко сказала она. — Боюсь, отец будет не слишком рад, если мы отправим вместо него кого-нибудь другого. Верно же? Я знаю, что мы были на волосок от того, чтобы навеки лишиться его. Знаю — ты помнишь. Но это не значит, что мы запрещаем ему служить своему народу. — Знаю, Чудище. Я лишь прошу повременить, пока всё не уляжется, дождаться подходящего момента, и лишь тогда посылать кого-либо в эти королевства. Или, к примеру, ты могла бы для начала им написать. — Я сделаю всё, что в моих силах, прежде чем прибегнуть к помощи Голоса. Клянусь. — Улыбнувшись, Аврора легонько коснулась губами щеки Малефисенты. — мы непременно разберёмся со всем этим. Просто знаю, что разберёмся. Так ведь, Джон? Король поперхнулся вином от неожиданности. Он поднял кубок, но блеск пота на лбу, чуть заметное подрагивание губ, растянутых в улыбке, выдавали его тревогу. — Да. Да! Чудно. Знаете, когда-то я имел дело с Броссли, и они, хм… в общем, да, с ними можно договориться. Но, пожалуй, прежде мы могли бы рассмотреть вопрос о превращении Ингрит обратно в человека. Несмотря на то, что ей куда больше идёт быть козой. Филипп только вздохнул с заметным напряжением, продолжая укачивать хныкающего Риордана. — Малефисента, — продолжил Джон, поднимаясь с трона, — я распорядился о комнате для вас с Диавалем, если вы пожелаете переночевать здесь. Сегодняшний день был, хм, весьма… утомителен, не так ли? В любом случае, ваша комната располагается в северо-восточной башне, из неё открывается чудесный вид на Топкие Болота. И, может, нам стоит завтра ещё раз собраться всем вместе, дабы обсудить наши дальнейшие действия? Да уж. Утомителен — это крайне мягко сказано. Боги, как же ей хотелось выплеснуть неутолимую ярость. Она могла бы закричать оглушительно, могла бы разрушить весь этот замок. Это было бы так легко; куда тяжелее было признать, что она боялась. Именно страх потерять всю свою семью, страх увидеть, как она разваливается на части, наполнял Малефисенту непереносимым, не похожим ни на что иное ужасом. Безнадёжное, неизбывное уныние охватило сердце, стоило только мыслям соскользнуть в эту колею. Она не могла — она не хотела — потерять кого-нибудь из них снова. Даже если это было неизбежно при текущем положении вещей. Собрав остатки сил, она горделиво расправила плечи, обернулась к королю и сдержанно кивнула: — Так мы и поступим. Что ж, это был чудесный приём, очень надеюсь, что и вам он пришёлся по душе. У меня же, увы, что-то совсем пропал аппетит. — Снова кинув взгляд на Аврору, Малефисента чуть склонила голову — так ей было привычно просить прощения. — Чудище, милая. Свидимся завтра, с утра пораньше. Не дожидаясь ответа, она резко развернулась и с облегчением выскользнула из залы, едва не переходя на бег. Никогда ей не нравилось это место, и связанные с ним воспоминания, полные пустой напыщенности и презрения, нравились ей ничуть не более. Но облегчению этому не суждено было продлиться долго. Когда Малефисента побрела, не разбирая дороги, сквозь огромный замок, уже знакомое уныние опять подкралось к ней, опять обняло за плечи. То было одиночество — её старый друг; то была болезненная пустота внутри, что ненавистным призраком прошлого преследовала её неустанно. То было мучительное напоминание: ничто не вечно. Ненависть пожирала людские души, и Топи страдали от человеческих рук. Это был замкнутый круг, пленницей которого Малефисента становилась столь часто. Однажды одиночество вернётся к ней. Фейри живут долго, но Аврора была человеком. А Диаваль? Будет ли её магия поддерживать его жизнь, покуда жива она? Или же он состарится и одряхлеет вперёд её самой? Или же его не пощадят люди — как и духа, что благословил его своим волшебным даром? А если очередная война вновь поставит под угрозу само существование фейри? Существование вообще всех волшебных созданий? Печаль её нарастала, мысли терзали её всё яростней. Все эти годы они таились в глубине её разума — и наконец вылезли на свет, подстёгнутые сегодняшним происшествием. Волна чувств угрожала захлестнуть сердце — и вдруг ей отчаянно захотелось оказаться в своей спальне; Малефисента заспешила к ней по бесконечным извилистым коридорам замка. Прислуга, что попадалась ей на пути, спешно разбегалась от неё, прижимаясь к стенам и прячась в комнатах, дабы не столкнуться с ней. Вскоре она добралась до северо-восточной башни. Стражник нервно указал ей направление — вдоль по коридору, где не горело ни единой свечи. Когда Малефисента распахнула тяжёлые дубовые двери, ей открылась спальня, отделанная в полном соответствии с её взыскательными вкусами: изумрудно-зелёные стены, огромная кровать, застланная бельём тёмного шёлка. Стеклянные двери на противоположной от входа стене вели на просторный мраморный балкон. Впрочем, Малефисента не стала подробно исследовать комнату; она заперла дверь и разделась. И эта неотвязная тоска лишь окрепла от того, что Малефисента осталась в одиночестве. Обессиленно опустившись на постель, она закуталась в шёлковое покрывало, втайне мечтая оказаться в своём гнезде на Болотах. Но нельзя было расстроить Аврору и нельзя было пропустить завтрашний разговор — а значит, она должна была остаться здесь. Лишь когда село солнце, и вечер перетёк в ночь, Малефисента наконец позволила себе разрыдаться. Ей казалось, что это затянулось на много часов. Подушка под головой отсырела от слёз. Беспросветные, мрачные мысли снедали её беспрерывно; стоило только отступить горестям прошлого — как воображение принималось живописать ей кошмары будущего. Ей вдруг подумалось, что счастье и благополучие — ложь, иллюзия, неведомым колдовством внушённые людям, дабы те смогли хоть как-то противостоять жестокой действительности. Никогда у неё не будет жизни, о которой она мечтала. Никогда. Её близкие были слишком хрупки, слишком беззащитны, слишком недолговечны. Ведь, несмотря на всё своё могущество, она не могла остановить ход времени. По прошествии тех ужасных часов у неё, онемевшей от горя, не осталось сил ни на что, кроме как лежать пластом, бездумно вглядываясь в лунный свет, струившийся сквозь искусно выполненные стеклянные двери. В ту ночь он казался неестественно, необычайно ярким. Голубовато-белое сияние затопило всю комнату; канделябры и мебель отбрасывали длинные тени на скрипучем паркете. Лишь когда на балконе вырисовался тёмный силуэт, Малефисента медленно сморгнула слёзы. Уже знавшая прекрасно, кто это был, почуявшая его близость уже давно, она молча отвернулась, когда из-за двери высунулся кончик острого носа, когда чёрные глаза цепко обшарили спальню взглядом. Пускай сердце изнывало от боли — Малефисента не хотела, чтобы он видел это. — Эй. Это я. Ты заперлась? Ты не поверишь, чего я успел насмотреться, пока твой балкон не нашёл. Пожалуй, ей следовало притвориться спящей — это было бы умнее всего. Но в тот миг, когда Малефисента услышала его голос, она вдруг осознала, как скучала по его обществу, по утешению и покою, которое оно сулило. — В следующий раз превратись в гусеницу и проползи под дверью, — посоветовала она, мгновенно об этом пожалев. Надсаженная глотка кошмарно хрипела. Едва опомнившись от этого ужасного оцепенения, она свернулась клубочком, обняв себя крыльями. — Не уверен, что мне понравится перекидываться в каких-нибудь мерзких ползучек. Когда ты так мал, остальной мир огромен и страшен. Люди так беспечно топают ножищами! — Он замолчал, притворяя стеклянные двери, подошёл к кровати и остановился, стягивая сапоги. Малефисента слышала, как он остановился, чувствовала его взгляд, сверливший затылок. — Малефисента? Она плотно зажала себе рот ладонью. Зажмурившись, она безнадёжно мечтала лишь об одном — чтобы слёзы отступили. Как посмела она дать слабину опять, стоило только ей выплакаться?! Никогда она не дозволяла себе быть… такой перед кем-либо. Она имела право на слабость лишь в одиночестве, дабы те, кто любил её — либо же страшился её — не видели, как пугает её несчастливый конец этой сказки, как пугает её само мироздание. Но слёзы не прекращались. Присутствие Диаваля словно подстегнуло их. Её словно скрутило мучительной судорогой, и изо рта вырвался постыдный звук, который она столь отчаянно силилась сдержать. — Малефисента. — Нет! — отрезала она, сотрясаясь от плача, когда кровать прогнулась под весом Диаваля. — Как скажешь. Я тогда прилягу здесь, на краешке. — Верный своему слову, он больше не пытался придвинуться к ней — лёг на противоположном краю постели, оставив меж ними удовлетворительное пространство. Воцарилась тишина, прерываемая лишь горестными всхлипами, каковые Малефисента не смогла сдержать. Всё дошло до того, что она уже и не понимала, отчего плакала. Вся её боль точно слилась в непроглядную мглу, сквозь которую не найти дороги. И лишь когда вновь зазвучал голос Диаваля, голос столь желанный и благословенный, разум Малефисенты словно пробудился, ибо голос этот был столь печален и искренен, что сердце сжалось от неизмеримой муки. — Прости меня за прошлую ночь, — еле слышно произнёс Диаваль во тьму, горько и отрешённо. — Прости меня за всё. Могу представить, сколько усилий ты приложила. Её пробило дрожью. Опустив крыло, Малефисента рискнула выглянуть наружу, и в глазах чуть прояснилось, невзирая на слёзы. Окутанный мягким лунным сиянием, Диаваль был прекрасен. Чёрные взлохмаченные пряди, заправленные за уши, обрамляли бледное лицо, словно сияющее отражённым светом. Глаза его лучились беззаветной преданностью и беспокойством. Она едва могла вынести это — но и отвести взгляда не могла. — Тебе не за что просить прощения, — прошептала она, пристально глядя на него — дабы он не усомнился в её честности. — Не за что. Я… я ненавижу то, что мир был столь жесток к такому милому и доброму, как ты. Я так хочу стереть их всех с лица земли. К её удивлению, он лишь ласково улыбнулся: — Ах вот как. В таком случае, теперь ты знаешь, что я почувствовал, когда впервые встретил тебя, Малефисента. И что чувствую по сию пору. И несмотря на всю боль и тоску, у неё достало сил взглянуть на него уязвлённо: — Я совсем не милая и уж точно не добрая. Диаваль дёрнул уголком рта. Он протянул к ней руку, белым пятном пролёгшую на пустоте чёрного шёлка, тёплую, зовущую в объятия. — Я же знаю тебя, дорогая. Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. И пускай Малефисента отвернулась от него, вновь зашедшись рыданиями — в конце концов она вслепую протянула руку назад, ища Диаваля. И весь её страх, вся мучительное беспокойство за любимых словно разжали клыки, ослабив хватку. Сколь сокрушительным ни казалось одиночество, Малефисента вспомнила о поверхностности его природы; теперь она была не одна, и лишь призраки далёкого прошлого терзали её порой. Слёзы мало-помалу отступали. Утерев щеку, Малефисента съёжилась в комочек и всхлипнула, стискивая пальцы возлюбленного так, словно от этого зависела её жизнь. — Не смей покидать меня, Диаваль. Он пошевельнулся — по-прежнему, впрочем, не сокращая расстояния между ними. — Зачем бы мне?.. — недоумённо спросил он. — Ведь тогда я не смогу защитить тебя от всех напастей, что только есть на этом свете. Диаваль умолк, обдумывая сказанное ей. И опять под ним дрогнула кровать — должно быть, он изо всех сил сражался с желанием придвинуться ближе. — Ах вот оно что. Ну, наверно, не сможешь — но вряд ли стоит тратить жизнь на пустые тревоги. Да, порой кажется, что вся наша жизнь была одной сплошной борьбой за право на неё. Так ведь? Но если оглянуться назад… да, и посреди той борьбы затесалось немало прекрасных воспоминаний. Как мы учились летать. Как повстречали друг друга. Как растили дитя. Как учились любить. Мы всегда стараемся насладиться сполна тем, что уготовано нам судьбой, выжать из мгновений радости всё, до последней капли. Быть может, я толкую всё это неверно, ведь я птица, но… возможно, это и есть жизнь. И я так благодарен и счастлив, что нам обоим дали второй шанс. Как это и бывало всегда, его голос прорвал пелену печали, злости и иных чувств, тёплый и влекущий к себе, точно свет фонаря, озаривший тёмные дебри. Вновь Малефисента осознала, сколь эфемерна была та кошмарная мгла, что заволокла мир, сколь слаба, сколь легко развеивалась любовью, столь охотно и искренне предложенной тем, кого она в свою очередь любила до безумия. Мало кто понимал воронов по-настоящему. Как и фейри. Но когда они были вместе — это было не так уж важно. Чуть помедлив, Малефисента раскрыла полог крыльев и, перевернувшись на другой бок, перебралась ближе к Диавалю, заполнив пустоту, что прежде разделяла их. Тот нетерпеливо обнял её, прижав к себе так крепко, что на мгновенье они словно и впрямь стали единым целым. Он бережно промокнул рукавом полувысохшие слёзы и вновь улыбнулся, встретившись с ней взглядом. Вместо ответа Малефисента потёрлась о кончик его носа своим — она знала, что то был птичий жест, воплощающий доверие и любовь. Диаваль же ответил на это целомудренное касание поцелуями — пусть страстными, но аккуратными и ласковыми. Малефисента встретила его начинание с восторгом, мечтая раствориться в его тепле, изгнать его любовью мрачные мысли. Конец этому был близок, она знала. И не собиралась уламывать его — потому что не была уверена в том, что он действительно этого хочет. Без всяких сомнений, он всё ещё был огорчён безжалостным напоминанием, изречённым Шивон. Но всё же он не выказывал ни малейших признаков того, что хотел бы остановиться, и на этот раз вела отнюдь не Малефисента — Диаваль уложил её на спину, несмотря на крылья, и склонился над ней, и… взял дело в свои руки. В буквальном смысле взял. Вопреки всей своей неопытности, он касался её так нежно и уверенно, что на глаза навернулись слёзы. Диаваль неустанно напоминал ей о том, что он рядом, неустанно следил за тем, чтобы она прочувствовала каждое мгновение их близости. Стефан никогда не был столь внимателен и предупредителен по отношению к ней. Его мысли вечно витали где-то далеко — разум его занимали другие люди, другие места. Диаваль целовал мочку заострённого уха, чувствительное местечко на шее, где горячечно трепетала жилка, мраморно-белую полоску ключицы. Он пылал исступленным жаром, но ласкал её с ловкостью и точностью бесстрастного исследователя — так, что воздуха не хватало, так, что она отчаянно извивалась под ним, хлопала крыльями, сбивая простыни в комья. Лихорадочная дымка застила глаза, заволокла мысли. Совсем иной туман жадно гладил тело, и казалось — кожа вот-вот засветится от возбуждения. Но Малефисента взяла-таки себя в руки, предостерегающе схватила Диаваля за плечи, когда тот двинулся ниже. — Прости, — торопливо выпалил он. — Тебе лучше? — Да. Диаваль… ты не обязан этого делать. Ты уже достаточно меня… утешил. Он то ли фыркнул, то ли рыкнул — хрипло и удовлетворённо. И с восхитительным непокорством продолжал целовать плавный изгиб правой груди. Малефисента громко ахнула, срываясь на стон — слишком податливая, слишком чувствительная в это время года. И Диаваль, конечно, был очень способным учеником. — Только не смейся. Я кое о чём почитал. Хотел подготовиться, — прошептал он, щекоча дыханием сосок — а затем перешёл на вторую грудь. — И о чём же ты читал, дорогой мой? — Ну-у, ты же понимаешь. О всяком. Некоторое даже снабдили иллюстрациями. Думаю, библиотекарь принял меня за слабого умом. Малефисента прикрыла рот ладонью — на сей раз скрывая не рыдания, но улыбку. — Диаваль, умоляю, скажи, что ты не взял их с собой. — Именно это я и сделал. Они прямо под дверью лежат — я же не смог войти. Кстати, я нашёл толстенный бестиарий о тварях со всего света. Вот, например, зверюга, которую прозвали львом — ты слышала о такой? Похожа на огромную домашнюю кошку, только куда как менее злобная. Ей вновь пришлось упреждающе придержать его за плечи, пока он не успел опуститься дальше. Ладонями она обхватила его лицо, заставляя встретиться с ней взглядом, изо всех сил всматриваясь в его глаза — пытаясь отыскать в них малейшие сомнения, малейший намёк на неуверенность. Но отыскала там лишь очаровательное лёгкое смущение и любовь — такую глубокую и искреннюю, что поверить в это она попросту не могла. — Если ты делаешь всё это только ради того, чтобы утешить меня, то остановись. Пожалуйста. Слышишь? Я счастлива одним твоим присутствием. Оно уже сотворило для меня самые настоящие чудеса. — Я знаю, Малефисента. Я… очень благодарен, что ты так заботишься обо мне. Но весь сегодняшний день… — Его скулы и кончики ушей заалели румянцем. — Я не мог перестать думать о прошлой ночи. Не мог перестать думать о тебе. Мне поначалу казалось, что два этих ублюдка сбили мне всё настроение, но, хм, думаю, что время, потраченное на чтение, не прошло для меня даром. Если ты в тысячный раз проявишь ко мне терпение… — Безусловно, — выдохнула Малефисента, не зная даже, позабавили ли её его слова — или же приятно взбудоражили. — Делай только то, чего хочется тебе самому. Чего она точно не ожидала увидеть в ответ — так это кривую ухмылку. Сверкнув ей напоследок, Диаваль вновь склонился над Малефисентой, заставляя её раствориться в жарких, но нежных ласках, крепко прижимал к себе, благоговейно изучая её тело, весь свой пыл сосредотачивая на тех местечках, прикосновения к которым вызывали у неё живейший отклик. — Я помогу тебе ощутить себя на седьмом небе, — поклялся он — и нырнул вниз. И Малефисента позволила себе поддаться ему, довериться, как не доверялась никому иному; и не было больше ни стражи, ни стен вокруг, ни Стефана, ни докучливых мыслей о том, да будет ли мне хоть когда-нибудь достаточно? Ей было достаточно. Плевать на то, что над ними опять сгущалась тьма — здесь и сейчас Малефисента была уверена в том, что любима. И будет любима всегда. А если не выжимать из этих драгоценных мгновений всё, что только можно — что же, тогда она впустую растратит поистине бесценный дар. В ту ночь тьма покинула разум Малефисенты. Во всяком случае — ненадолго.