Белый ворон

Аврора никогда прежде не думала о жизни без родителей. Были времена, что они проводили в разлуке — но такой короткой. Малефисента и Диаваль появились рядом с ней, ещё когда она была ребёнком — и с тех пор никогда не покидали её по-настоящему. Все эти годы они предпочитали оставаться в тени — даруя Авроре жизнь, полную света и любви, даровав однажды титул Королевы Топких Болот. В день коронации они стояли бок о бок, улыбаясь — потому что болотный народ её обожал. Они даровали ей жизнь, о которой могла только мечтать любая девушка, и готовы были схлестнуться в схватке с любым, даже самым страшным злом — лишь бы она была счастлива. Лишь бы была счастлива её семья. И Аврора любила их тоже, безгранично, безмерно. И оттого сердце разрывалось, когда она выскочила из собора, оставив их позади. Аврора ревела в голос, сердце жгла вина — но она убегала прочь. Как они ошибались, когда спрятались в соборе, решив, что там будет безопасней, чем в замке! Но Диаваль нашёл их там, и защитил от белого чудовища, следовавшего за ними по пятам. А потом… бедная мама, рвущаяся в бой… и та жуткая рана в её груди… Как же больно было оставлять их сражаться с той ужасной ведьмой и её призрачным оборотнем. Как это было похоже на них: очертя голову бросаться в омут битвы — лишь бы только защитить её. Она даже не была их родной дочерью. Она была дочерью Стефана. Но они шестнадцать лет опекали её, скрываясь в лесном сумраке. А теперь жестоко поплатятся за свою доброту. Но она не могла позволить горю и страху взять верх. О нет. Она всё ещё была королевой — пусть в одной ночной рубашке, да и той изорванной, пусть с рыдающим младенцем на руках. Она должна была защищать свой народ — несмотря ни на что. И она мчалась, сбивая босые пятки. Сквозь зловонно-зелёный туман не видно было ровным счётом ничего — Аврора лихорадочно вспоминала причудливый рисунок садового лабиринта, и мчалась, мчалась прочь. К Болотам. Служанки, подобрав юбки, спешили за ней, встрёпанные, полуодетые, такие же перепуганные и растерянные, как и она сама — но каким-то чудом все вместе они ускользали от чудовищ и духов, что выскакивали на них из мглы. Но, похоже, тварей не слишком-то интересовала стайка женщин в ночных сорочках. Они яростно и неустанно сражались с солдатами и стражей. Визгливо хохочущие дьяволы и жуткие ведьмы с фонарями, укутанные рваными вуалями, скрылись в замке, сея хаос и разрушение. Прислуга, выбегавшая из каждой двери, в отчаянии выпрыгивавшая из окон, увязывалась за Авророй, и все вместе они добрались до ворот. За всю эту бешеную гонку Аврора остановилась лишь раз — поднять меч павшего солдата. Тот оказался тяжелей, чем она думала, и её нехорошо повело вбок. Но она должна была идти дальше. И она шла — стискивая одной рукой эфес меча, другой прижимая к себе сына. К счастью, меч ей не пригодился. Она направилась к реке, разделявшей Топи и Альстед, и за ней последовали люди и феи, отыскавшие её в тумане. После свадьбы через реку перекинули мост, но очертания его терялись во тьме. Аврора бежала к нему вслепую, наугад, воздев тяжёлый меч, готовая дать отпор любому чудищу, что посмело бы преградить ей дорогу. Топи уже вступили в бой. Никогда ещё Аврора не вслушивалась с такой радостью в гомон пикси! Там, впереди, в небе пламенели разноцветные всполохи, рассеивая сумрак. Чем ближе она была, тем яснее видела игнес фатуи, что забрасывали невидимых тварей огненными шарами; иные же парили в небесах, освещая путь. Из-под рук цветочных пикси вырастали терновые лозы, сплетаясь в круглые хижины, выстроившиеся вдоль реки. Воллербоги, высунувшись из воды, швырялись комками грязи в умертвий, дерзнувших приблизиться к ним. Воины-древесни пересекали реку, отмахиваясь от гигантских летучих мышей. Всевозможные феи, от мала до велика, спешили в Альстед на выручку. — Прячьтесь! — приказала Аврора служанкам. Те, повинуясь ей, кинулись в хижины. Аврора же, что осталась снаружи, обернулась, заслышав знакомый голос: — Аврора! Аврора! На белом коне к ней подъехал Филипп — пусть с кровавой ссадиной на виске, но в остальном целый и невредимый. Облегченно выдохнув, Аврора подбежала к нему, подала руку, помогая спешиться. И крепко обняла. — Я так рада, что ты в порядке, — всхлипнула она, и они вновь обнялись. Филипп прижал к себе Риордана, поцеловал в лоб, пытаясь успокоить. Но его остекленевший взгляд застыл на Авроре. Из тьмы вынырнул второй всадник. Это был король Джон — совершенно сбитый с толку, объятый страхом. Филипп помог ему слезть с лошади, и Джон уставился на них, огляделся затравленно; в широко распахнутых глазах несчастного короля плескался полубезумный ужас. — Кто-нибудь знает, какого чёрта тут творится?! Почему эти твари напали на наше королевство?! Это… это ночной кошмар наяву! Кошмар наяву. Лучше и описать было нельзя. — Они не с Болот, — решительно ответила Аврора. — Они даже не из нашего мира. С ними мертвецы. Клянусь, это чёрное колдовство — не с Болот! — О, я знаю, милая. Мы видели от фей только добро с тех пор, как наши королевства объединились! — запустив трясущиеся пальцы в волосы, Джон обернулся, опустошённо всматриваясь в охваченный битвой город. Но едва ли он мог разглядеть что-то в тумане. — Тысячи наших людей сейчас бьются за свою жизнь! Мы попросту не смогли выступить армией, там ведь не видно ничерта. Милая, Малефисента знает, что делать? Где она? Теперь, оказавшись в относительной безопасности, под защитой фей, Аврора наконец сумела прийти в себя и осознать, что произошло. Осознать, что у неё не было иного выбора, кроме как бежать — в то время как она безумно хотела остаться и помочь родителям в битве. По-прежнему сжимая рукоять меча мёртвой хваткой, она отчаянно боролась с желанием вернуться в собор и самолично пронзить сердце Винн клинком. — Лунная Ведьма, — еле слышно выдавила Аврора. Горло сжала стальная хватка отчаяния. — Она привела за собой мертвецов. Мы попались в её ловушку в соборе. Мать и отец, они… они схлестнулись с ней, но оба ранены. Железо, её ранили железом, я не знаю — что, если… — кончик меча бессильно ткнулся в траву у их ног. — Мне так жаль, Ваше Величество, но я не знаю, что делать. Я не знаю, как сражаться с мёртвыми. Я и вовсе не умею сражаться… — Лунная Ведьма? — задумчиво протянул Филипп, укачивая Риордана. — Но как это возможно? Мы должны помочь горожанам, но даже не видим, что сейчас творится в городе. Должно же быть что-то, что мы можем сделать! Хоть что-то! Его едва не оборвал на полуслове сильный порыв ветра, задувшего с моря. Он словно коснулся замёрзшей щеки Авроры тёплыми пальцами — как старый друг. С земли, чуть не сбивая с ног, вихрем взметнулись палые листья, вороньи перья. Мгновеньем позже дикий рёв сотряс землю. Шквал стих. Это был рёв могучего зверя. Это был разрушительный, неистовый рык, и Аврора вмиг узнала его. Угольком затеплилась в сердце надежда. — Боже, что ещё?! — Джон рванулся к городу, и воллербог случайно забрызгал грязью его лицо. Торопливо утершись, король отчаянно вгляделся в ядовито-зелёную круговерть тумана. — Демон?! — Нет, — мотнула головой Аврора, проследив за его взглядом. — Дракон. Это наверняка Диаваль! Я ни с кем его не спутаю! Загрохотали, рухнув, стены церкви. Земля дрогнула. Дракон вновь взревел громоподобно, заглушив рокот падающих колонн. Пламенно-рыжий шпиль проткнул туман раскалённой иглой. В багряном зареве чёрными силуэтами Альстед восставал из тьмы, и тени домов плясали свой странный танец во мгле. Дракон, величиною едва ли не с сам собор, поднялся в небо, без продыху поливая землю огнённой струёй — точно гигантский факел, сжигающий саму тьму. Улыбка сползла с лица Авроры. Казалось, что дракон не делает различий меж врагами и друзьями; пожар разгорался всё ярче, стремительно пожирая город и замок. Могучими лапами и хвостом дракон сровнял стену замка с землёй. За всю свою жизнь Аврора ещё не наблюдала столь неистовой мощи, обращённой во смерть и разрушение. Перед ней разворачивался адский спектакль пожара и погрома, и невыносимо было смотреть на это. — Это не может быть Диаваль, — неуверенно возразил Филипп. В глазах его ясно читался страх. — Там же ещё остались люди! Вновь раздался оглушительный рык. Обернувшись на месте, дракон расправил крылья — столь огромные, что они будто застили всё небо — и взмыл в небо, направляясь к Болотам. Он был крупнее прежних ипостасей Диаваля, и Аврора задалась вопросом, он ли это — или всё же нет. Но когда дракон, подлетев ближе, вынырнул из клочьев тумана — она уже знала ответ. Меж драконьих клыков сочилась лава. Пускай его спина и холка были покрыты перьями, пылающие янтарём зеницы ничуть не напоминали глаза Диаваля, добрые и преданные — лишь ярость и голод дикого зверя сверкали в них. Исполинские чёрные крылья мощными взмахами развеяли туман на берегу реки, разметав в стороны чудовищ и фей. Аврора вдруг ощутила себя букашкой в сравнении с драконом. Но всё равно, не слушая Филиппа и короля, подбежала к нему, когда его лапы коснулись земли, и неистово замахала свободной рукой, пытаясь привлечь его внимание. — Диаваль! — кричала она сквозь слёзы, отчаянно ища хотя бы след души отца в необузданном гневе дракона. — Прекрати! И тут же пожалела об этом, когда горный дракон неторопливо повернулся к ней, и эти жуткие глаза остановились на ней, на ней одной. Он обнажил кинжально-острые зубы в предупреждающем рыке, завидев меч в её руке. Она тут же отбросила клинок, воздела руки. По щекам струились слёзы. — Диаваль, это я! Аврора! Феи здесь, здесь безопасно — здесь ты в безопасности! — губы дрожали, но она храбро шагнула вперёд, ободрённая тем, что дракон не опалил её, не пытался преградить ей путь. И чем дольше она говорила, тем осмысленней становился его взгляд, и она старательно держала ровный, спокойный тон. — Всё хорошо. Ты сможешь обернуться. Это всего лишь я, отец. Пожалуйста. Диаваль тихо заворчал-заскулил в ответ. Неуклюже опершись на крылья, он протянул к Авроре лапы, разжал, бережно укладывая на траву крылатый сгусток тьмы. Мама. Аврора не могла уже плакать, и не знала, жива ли Малефисента, но не смела пошевельнуться. Диаваль, защищая её, заслонил её тело огромной чёрной тушей, и злобно огрызался на фей, что пытались приблизиться к нему. Животная ярость, застившая его глаза, где не было ни единого проблеска разума, была ужасна — казалось, что это вовсе и не её отец, а настоящий дракон, сам не знающий, что защищает столь остервенело; дракон раненый, испуганный и готовый напасть в любой момент. По ту сторону реки печальным напоминанием этому догорал замок. — Это я, — тихо плача, повторила она. — Это я, Аврора. Мы поможем ей, только подпусти нас ближе! Невдалеке загрохотал топот копыт. Теперь, когда на берегу прояснилось, стали видны всадники в доспехах, вырвавшиеся из тумана — стражники, едва сумевшие обуздать ошалевших лошадей. Были среди них и дети, и до смерти перепуганные горожане; когда кавалькада остановилась у реки, стража препроводила их в хижины фей. Персиваль же, капитан королевской гвардии и старый друг Филиппа, на скаку спрыгнул с коня и с мечом наголо ринулся к дракону. Диаваль обратился, но что-то было неправильно, что-то было не так. Он почти стал человеком, но нечто словно сопротивлялось ему. С нарастающим ужасом, не в силах сдвинуться с места, Аврора глядела, как он рухнул ничком, как чёрные чешуйки то прорастали из кожи, то втягивались обратно, как проступали из прядей-перьев рога, и как янтарное сияние глаз пронзало ночную мглу. Тёмная магия бушевала над ним свирепым вихрем, против воли отбрасывая его обратно, в дракона — и Диаваль захлёбывался мучительным воем, бился в судорогах, не в силах обуздать её. Бессильная, беспомощная, Аврора кинулась к нему — наперерез Персивалю, закрыла собой от безжалостного удара мечом. — Нет! Персиваль застыл на месте, уставившись на неё с явным замешательством и гневом. — Эта тварь только что разрушила ползамка, Ваше Величество! Там ещё оставались люди, они могли погибнуть! Посмотрите! — кончиком клинка он указал на Диаваля, который конвульсивно корчился в превращении, скрёб пальцами землю, еле слышно всхлипывая. — Слухи оказались правдой. Здесь, в Альстеде, мы рады народу Болот, но никогда, никогда не будем рады демону! — Персиваль, хватит! — перебил Филипп, налетев на него со спины. — Это сейчас не главное! Я уверен, этому есть какое-то разумное объяснение… — Лунная Ведьма! — Аврора едва слышала себя сквозь нечеловеческие, пробирающие до печёнок стоны Диаваля. Ухватившись за крыло Малефисенты, она перевернула мать на спину и выдохнула с облегчением, завидев, как вздымается и опадает её грудь. — На них напали мертвецы! Феи — отнесите её в укрытие да отыщите способ извлечь из груди железо, живо! Сей же миг воллербоги и феи подбежали к Малефисенте, так и лежавшей в беспамятстве, осторожно приподняли её и торопливо понесли в убежище. Запах крови и обгорелой плоти шлейфом тянулся за ними. Диаваль пополз было вслед — но его трясло, и оборотничья магия, что по-прежнему пыталась взять над ним верх, словно пригвоздила его к земле. — Что, чёрт побери, нам делать?! — заорал Персиваль, резко развернувшись к объятому смрадным туманом королевству. — Что это за проклятое колдовство? Феи должны суметь его отозвать! — Я никогда прежде не видела ничего подобного, — упорствовала Аврора, с трудом удерживая на месте обезумевшего Диаваля. — Феи ничего не знают о некромантии! Топи здесь ни при чём! — Это колдовство! Вы знаете о нём куда больше, чем люди! — Хватит, — оборвал его Филипп, мотнув головой. — Нет времени спорить. Персиваль, организуй оборону этого участка. Задействуй фей. Будем защищать людей, что нашли дорогу сюда. Отец, ты проследишь, дабы о раненых позаботились как подобает? — Филипп мельком взглянул на отца; тот пылко кивнул и зашагал к терновым хижинам. Персиваль тоже ушёл — исполнять приказ; но в лице его, когда он проходил мимо Авроры и Диаваля, явственно читалась неуверенность. Филипп прижал Риордана к груди и сочувственно посмотрел на Аврору, что изо всех сил пыталась привести Диаваля в чувство. — Аврора. Ты должна дозволить ему улететь. — Что?! — рявкнула она; всем телом навалилась на Диаваля, удерживая его руки прижатыми к земле — из страха, что он ранит себя собственными когтями и чудовищными превращениями. — Он пытается, Филипп! Это просто недоразумение! А пока мы здесь болтаем, в городе творится невесть что! — Отчаявшись, она опрокинула Диаваля на спину и села ему на грудь. — Отец, ты должен прекратить это. Почему ты не можешь остановиться?! Здесь нет Лунной Ведьмы, она не… Глаза его распахнулись. Но во тьме их не было привычной кроткой доброты, не складывались в улыбку тонкие лучики морщин. Это были пламенеющие яростью щели, и Аврора ужаснулась тому, как был одержим гневом тот, кто всегда был столь мягок и чуток. Поистине прискорбно было то, что люди поневоле стали свидетелями этого кошмарного зрелища; они не знали её отца по-настоящему — и не хотели знать, и видели лишь, как он оправдал свою славу кровожадного демона. — Отец! — взмолилась она, коснувшись его щеки — но отдёрнула руку, обожжённая чёрными полосами, что струились по его коже. Ничуть не испугавшись, она переплела свои пальцы с его, когтистыми и скрюченными. — Пожалуйста. Пожалуйста. Не бойся. Я здесь. Всё в порядке. И на миг ей показалось, что ярость в его глазах утихла. Но этого было мало. И поднимался вновь тёмный ветер, что не имел никакого отношения к колдовскому туману. — Аврора! Это слишком опасно, — всё гнул свою линию Филипп. На плечо легла его ладонь. — Отпусти его, пока он не причинил тебе вреда. Это какая-то порча. Он не в себе. Отпусти его. — Нет! Это всё Лунная Ведьма! Она была здесь, Филипп. Посмотри только, что она сделала с ним. Она ранила их! Клянусь, я изыщу способ уничтожить её! Поражённая несвойственной ей злобой, что прозвенела в её словах, Аврора чуть смягчилась; обернувшись, она увидела потрясение во мрачном взгляде мужа. В тот миг она, должно быть, была чересчур похожа на мать — но плевать ей было, на кого она была похожа. Кровь отца и матери, испятнавшая её одежду, пробудила в ней клокочущий гнев, непохожий на всё, что она чувствовала когда-либо. Кто бы ни был виновен в нашествии Фет Фиады — он дорого за это заплатит. Быть может, она не умеет сражаться, быть может, не могла колдовать — но она изыщет способ. Волшебный ветер встрепал её спутанные волосы. Оцепеневшая от горя и гнева, Аврора не могла выпустить из рук камзол отца, покуда не стало ясно, что больше он не сможет бороться с самим собой. Диаваль посмотрел на неё. И что-то знакомое и родное промелькнуло в его искажённых чертах; в том, как дрожали его губы, в том, как он подался вперёд, когда Аврора вынужденно отстранилась от него. Сердце зашлось болью, когда в глазах его в последний раз проблеснул разум; когда он сорвал с себя изодранную ленту Голоса и швырнул на колени Авроре. Та приподняла перевязь и крепко сжала; медленно кивнула в знак дозволения. По щекам катились слёзы. — Ступай, — прошептала она, и ветер унёс прочь её слова. Яростный чёрный смерч вновь овладел её отцом. — Они не пощадят тебя — такого. Филипп потянул её за плечо. Аврора с трудом поднялась на ноги и последовала за ним. Воины-древесни, что защищали фейские шатры, осторожно перешагнули через них и встали в круг, сплетясь руками-ветвьми в цепь, защищая людей не только от отродий тьмы — но и от огромного чёрного дракона, что проявился в вихре теней и дыма. Диаваль взревел, разбрызгивая кипящую лаву. Раздувая ноздри, он беспокойно топтался на месте. Должно быть, он искал Малефисенту; Авроре, спрятавшейся за ногой древесня, было невыносимо больно смотреть на его мучения. Знал ли он, что Малефисента уже в безопасности? Сознавал ли вообще, что происходит с ним? Дракон взвыл протяжно и тоскливо, задрав морду к небу. Силы его были на исходе — зверь был ранен и изнурен, и, возможно, смутно понимал, что нет больше нужды охранять то, что прежде он оберегал столь ревностно. Расправив крылья, он поднялся в воздух, и вскоре гигантское его тело бесследно исчезло в клубах зелёного тумана. Торопливо утерев слёзы, Аврора выбежала из-за древесня и подобрала меч. Пускай вместо доспехов у неё была лишь рваная ночная рубашка, Аврора, удерживая меч обеими руками, кинулась на защиту плетёных убежищ, сражаясь бок о бок со своим народом. Лишь гнев и сила воли не давали ей споткнуться или уронить клинок — она не упала на землю ни разу, и безжалостно кромсала зловонную мглу всякий раз, как чудовища осмеливались приблизиться к Топям. Она не имела права остановиться. Ради своего сына. Ради своей семьи. Ради родителей. Они нуждались в ней сейчас — и она не имела права подвести их.

***

— Аврора! То было первое слово, сорвавшееся с губ Малефисенты. Она приоткрыла глаза. Глубоко вздохнув, приподнялась, огляделась. Это было странное место, тёмное, незнакомое; постелью ей послужила рыхлая куча листьев и перьев. В пробуждающемся от забытья разуме замелькала вереница невыносимых воспоминаний. И прежние ночные кошмары показались ей невинными милыми снами в сравнении с обрушившимися на неё видениями прошедшей ночи. Стефан. Винн. Плачущая Аврора, рыдающий Риордан. Мелово-белое, окровавленное лицо Диаваля. Та ночь началась так чудесно, но судьба, безжалостно усмехаясь, выложила из рукавов очередные козыри. Возвращённые в этот мир души, которым чуждо было милосердие, воплотившие в жизнь худшие кошмары, сделавшие их горькой и страшной действительностью. Что произошло там, снаружи, пока она была на грани смерти? Как долго она провалялась здесь, пока мир вокруг рушился? И она была не одна. Кто-то суетился невдалеке, насвистывая себе под нос, и, присмотревшись, она узнала Ликспиттла — фейри, которого Ингрит лишила крыльев. Он поднёс длинные щипцы к лучику света, сочившемуся сквозь зазор в ежевичных ветвях, повертел, разглядывая железный шарик со странным… восхищением. Во рту кислило от привкуса крови. Тихо зашипев, Малефисента сглотнула слюну. Образ Стефана, с железной цепью на поясе, с тем странным неведомым оружием, снедал мысли. По коже, рождая мурашки, проскользнул холодок отвращения и постыдного, изнуряющего страха. Стефан действительно был там. Он стоял прямо перед ней, и рот его изрыгал те ужасные слова. Старательно изгоняя из разума его облик, Малефисента накрыла ладонью повязку на плече, направляя поток целительной магии сквозь рану, и вскоре края той сомкнулись. Вдруг остро ощутив собственную уязвимость, она съёжилась под пологом крыльев; лишь Авроре и Диавалю она позволила бы увидеть себя столь беззащитной и обнажённой. Косясь на Ликспиттла поверх крыла, Малефисента торопливо наколдовала мешковатое платье и повязку на рога, убрав под неё волосы. — О! — воскликнул Ликспиттл, заметив, что она очнулась. От неожиданности он выронил шарик, взвизгнув, когда тот едва не упал ему на ногу. — Ах ты ж погань! Чуть сам себе не нагадил, хо-хо! — визгливо хихикая, он тщательно втоптал шарик в землю и снова обернулся к Малефисенте. — Думаю, с этим всё. Плечо ещё жжёт? Не сразу она смогла ответить. Мысли плавали в кажущемся беспорядке — но всякий раз возвращались к родным и близким. — Нет, — прошептала она, изучающе разглядывая сплетённую волшебством хижину. — Всё кончено? Где Аврора? — Э, королева, она… э… Не дожидаясь ответа, Малефисента резко встала и прошла к просвету в терновнике. Но прежде, чем покинуть хижину, в знак благодарности начаровала крошечную розу на заклёпку робы Ликспиттла. Тот проследовал за ней, наружу, спеша помочь остальным раненым. Которых было слишком много. Взмыв в холодную предрассветную мглу, Малефисента на миг потеряла дар речи от увиденного. Фет Фиада исчезла. Исчезли и чудовища, и духи, под её покровом остававшиеся незамеченными. В тёмном небе выцветали последние звёзды, и на горизонте рыжим брезжило восходящее солнце. Но и этого было достаточно, чтобы в подробностях разглядеть последствия кровавой бойни. Без малого треть замка лежала в руинах. Разрушены были и стены, от изящного строгого рисунка садового лабиринта не осталось и следа. Город лежал в развалинах, в горах кирпича и щебёнки, и там, где предместья перетекали в поля, у костров сидели тысячи людей с оцепенелыми грязными лицами; должно быть, все они лишились дома и средств к существованию. А кто-то — и любимых. Фейри ухаживали за ранеными, но… кажется, многим уже не нужен был уход. От вида бесконечных рядов тел, укрытых одеялами и плащами, в сердце заныло. Если бы не Стефан, она могла бы спасти их. Всё, что могла она сделать теперь — послать волну золотой животворной магии, чтобы излечить уцелевших. От человеческих безмолвных взглядов скребло где-то меж лопаток, но Малефисента скользила в небе над лагерем, пытаясь не утонуть в пучине чужого горя. Наконец она высмотрела на берегу реки Филиппа. Измождённый, встрёпанный, он отдавал приказы солдатам. На виске багровела запёкшаяся кровь, и выглядел он так, будто вот-вот свалится в обморок — но держался с похвальным упорством. Стоявший рядом с ним Джон безучастно глядел туда, где прежде был город. Лицо Филиппа вспыхнуло явным облегчением, когда Малефисента опустилась неподалёку. Отпустив молоденького солдатика, он приблизился к ней и махнул рукой на странный клубок на земле. Это была Аврора. Она съёжилась в комочек под одеялом, обняв сына, даже во сне стискивая эфес чёрного от копоти меча. Молочно-белая кожа была выпачкана грязью, золотые локоны сбились в колтуны, но в остальном она была жива и здорова. Спала крепко, последним рубежом защиты обвившись вокруг сына. У Малефисенты словно камень с души свалился, когда она поняла, что дочь и внук живы и здоровы; опустившись на колени, она нежно поцеловала Аврору в чумазый висок. — Она сражалась всю ночь, — Филипп сел рядом с ней и тихо охнул, потерев голову. — Я просто не могу поверить. Во всё это не могу поверить. Малефисента смотрела на него, поражённая тем сочувствием, что вгрызалось в сердце ещё с того мгновения, как она очнулась. В общем-то, она не слишком любила людей. Но это не означало, что она не видела всей несправедливости несчастья, что обрушилось на Альстед. Это не означало, что она не могла сочувствовать им, невинным людям, ничем не заслужившим нашествия. Если б не вмешательство Топей — возможно, Альстед бы пал. И погибло бы ещё больше людей. Но под сочувствием вскипал гнев. Некто был виновен в произошедшем. Некто дозволил этому случиться. Некто едва не отнял у неё семью, некто едва не стёр с лица земли союзное королевство — а она не прощала подобного. И она отыщет того, кто обрёк Альстед на боль и смерть, и заставит его испить чашу страданий сполна. Однако бушующая жажда мщения угасла, когда Малефисента осознала, что не вся её семья была там. Сердце ухнуло в пятки. Торопливо оглядевшись, она попыталась отыскать возлюбленного среди сотен людей невдалеке — но уже знала, насколько это бессмысленно. Его душа не трепетала подле её. Ледяные волны паники захлестнули её, и она уставилась на Филиппа так, будто это он был повинен в исчезновении Диаваля. — Где он? — затаив дыхание, вопросила она. Филипп не сразу понял, о ком речь. Несмотря на усталость, он переменился в лице и обеспокоенно посмотрел в небо. — Мне… очень жаль, Малефисента. Я не знаю. — Ты не знаешь? — резко переспросила она. — Простите, — Филипп неопределённо мотнул головой, указывая на полуразрушенный замок. — Это сделал он. Не знаю, что случилось с ним. Малефисента проследила за направлением его взгляда. Ей, в общем-то, было плевать на замок — хотя, конечно, людям не было плевать. Вспомнив, как Диаваль начал превращаться, когда сама она лишилась чувств, она посмотрела на принца, скрипнув зубами. — Лунная Ведьма случилась. Он сделал что должно. — Знаю. Но убедить в этом остальных не так-то просто. Они видели лишь дракона и, кажется… я не уверен… кажется, рассудок его помутился. Он с лёгкостью мог ранить или даже убить кого-то — и не заметил бы этого. Он принёс вас на Болота и попытался обратиться, но… не смог. Нам пришлось отпустить его. Филипп приподнял одеяло, под которым спала Аврора, и вытащил на свет чёрно-серебряную перевязь, что королева подарила Диавалю несколько лет тому назад. Изодранная, истрёпанная, испачканная… непоправимо испорченная, она ничем не напоминала тот великолепный знак отличия, каковым была когда-то. Королевский герб раскололся надвое, разъединив розу, фейри и ворона. Взяв в руки перевязь, Малефисента потерянно глядела на неё, кончиками пальцев оглаживая шёлк по всей длине. Пускай с души словно камень свалился, когда она узнала, что Диаваль ещё жив — вдруг её охватило то же немое оцепенение, что и тех людей. Оборотничий дар теперь казался ей поистине проклятием. Безо всяких сомнений, Диаваль вынес её из разрушенного собора — но какой ценой? Неужели душа его рассыпалась на осколки, покуда от него самого и не осталось ничего? Он улетел, и они расстались вновь. Он улетел — а она осталась одна, обречённая собирать их прежнюю жизнь из осколков, в неизбывном страхе, что вернётся Фет Фиада — а вместе с ней Стефан. Крепко сжимая перевязь, Малефисента опять бросила взгляд на дочь, что словно постарела за одну ночь на несколько лет, и холод стиснул её заполошно бьющееся сердце. — Народ Болот поможет вам в восстановлении города, — решительно заявила она. — Феи будут рады помочь вам. Как и эльфы. Мы сделаем всё, что только в наших силах, дабы помочь Альстеду подняться на ноги. Сквозь изумление на лице принца читалась благодарность. Он торопливо поклонился ей, и, воспользовавшись случаем, смахнул тонкие дорожки слёз с щёк. — Благодарю. Мы и так в неоплатном долгу перед Болотами за содействие, оказанное этой ночью. — Это не моя заслуга, а фей. Я… — голос её дрогнул. Малефисента опустила глаза и накрыла ладонью едва зажившую рану. — Этот туман лишил меня моей живительной магии. Этой ночью боги смерти разгуливали среди нас. И я не смогла исцелить ни себя, ни горожан, что нуждались в этом столь отчаянно. Принц побледнел. И дёрнул плечом — точно хотел взять её за руку, но вовремя передумал. — Вы сделали всё, что было в ваших силах! Кажется, я видел одну из них возле арсенала. Это была женщина высотой в пять человеческих ростов, а её чёрные волосы ниспадали до земли. Вороны сопровождали её. А затем она… разделилась на троих женщин, и они разошлись в разные стороны. Видимо, это была… — Морриган, — выдохнула Малефисента. — А я видела Донна. Тысячи лет нога их не ступала на эту землю, и всё же они были там. И наблюдали за падением Альстеда. — Но что это значит? И что нам делать? Малефисента поджала губы. Очень бы ей хотелось знать ответы на вопросы Филиппа. Многое ей хотелось знать — к примеру, личности тех, кто осмелился пробудить духов, дабы уничтожить и разобщить её семью. — Не знаю, Филипп. Выяснить волю мёртвых можно лишь примкнув к ним. И я бы посоветовала тебе не допускать подобного — всё-таки моя дочь любит тебя. — Сжимая перевязь, Малефисента встала с колен и обернулась, оглядывая Болота. — Отдохни. Ты вот-вот свалишься с ног. И пусть стража несёт караул денно и нощно. Феи останутся здесь, чтобы помочь вам. Прежде чем принц нашёлся с ответом, Малефисента одарила дочь ещё одним любящим взглядом и, расправив крылья, взмыла в небеса. В последний раз оделив раненых золотой целительной магией, она развернулась и взяла курс на Топи. В конце концов, она была Хранительницей Топей, а не Хранительницей Альстеда. Сопротивляясь порывистым зимним ветрам, она облетела каждый уголок Болот, дабы удостовериться, что вторжение не затронуло ни клочка её родной земли. К счастью, феи и иные волшебные существа не пострадали — разве что перепугались до смерти, завидев зелёный туман, нахлынувший с моря. Сейчас им ничто не угрожало — но долго ли продлится затишье? Не вернётся ли Фет Фиада? А если в следующий раз нападению подвергнутся Топи? Что могла она противопоставить армии мертвецов? Найдёт ли её Стефан вновь? Куда пропал Диаваль, что был так нужен ей? Возвратившись в пустое гнездо, Малефисента села на обрыве, под которым струилась Звёздная река, и отрешённо глядела на восходящее солнце. Судорожно она обняла себя, коснулась оснований крыльев — просто чтобы убедиться, что они по-прежнему там. Пугающе правдоподобен был страх: страх обернуться — и обнаружить, что они исчезли, как исчез Диаваль. Впервые за долгие годы Малефисента вновь ощутила себя совершенно беспомощной. И когда то одинокое утро перетекло в череду долгих безрадостных ночей, она с мучительной лёгкостью вспомнила, каково это — быть одной.

***

Фет Фиада не вернулась. Это дало им всем передышку — но в этой передышке действительность нахлынула оглушающей ледяной волной. Нашествие произошло так неожиданно, что тяжело было осознать все разрушения и смерти. Теперь, когда оно кончилось, и нужно было отстраивать королевство почитай что заново — на сердце тяжёлым камнем легла скорбь. Ни в чём не повинные горожане ушли из этого мира, оставив о себе лишь память. А те, кому выпал безжалостный жребий остаться в живых, встречали каждую ночь с ужасом. Множество фейри прибыло, чтобы помочь восстановить город. Но ничто уже не было так, как прежде: магия и виноградные лозы залатали дома — оставив шрамы трещин на их изуродованных телах. Другие фейри отвлекали жителей Альстеда от их горя, играли с детьми-сиротами, сидели с теми, кто остался один. Так все они провели почти три недели, зализывая раны, сплетая обрубленные ниточки связей, пытаясь жить — хоть как-то. В замке каждые несколько дней собирался совет высокопоставленных персон обоих королевств — король Джон и принц Филипп, Персиваль, Аврора и Малефисента. Частенько там бывала и молоденькая помощница Джона, писчая Мэгги, торопливо черкавшая пером в ворохе свитков. Порой появлялись благородные лорды, придворные дамы и фейри, выступая со всё более отчаянными и безумными предложениями. Советы эти нужны были для того, чтобы принять решение — куда двигаться дальше… но раз за разом не приводили ровным счётом ни к чему. На седьмом совете Малефисента сидела молча. Парочка лордов горячо обсуждала идею вторжения в Персефорест и Броссли. Прислушиваться к их болтовне она перестала уже давно. Люди имели прямо-таки отвратительную привычку увязать в бесплодных спорах вместо того, чтобы достигать согласия по отдельным пунктам. Пусть совет и пришёл к выводу, что в нашествии было виновно одно из этих двух королевств, Малефисента своё слово уже сказала: сейчас они не могут ни на кого нападать. Место по правую руку от неё пустовало. Она так хотела бы покоситься туда — и обнаружить Диаваля, по своей извечной привычке скрестившего руки на груди. Он, быть может, выглядел бы раздражённым и нетерпеливым, закатил бы глаза, чтобы заставить её улыбнуться. Быть может, он мягко сжал бы под столом её пальцы. Он хорошо знал свою роль и столь же хорошо играл её — со всеми своими шуточками и комичными гримасами. Как же она скучала по нему. Как же она жаждала его и его любви. И как она ненавидела его за исчезновение. Она знала, что он ещё жив. Жизнь его была неразрывно связана с её магией, его сердце билось рядом с её. Время от времени она чувствовала его присутствие где-то далеко, и каждый раз душа вспыхивала надеждой — тут же угасающей. Он не явился ко двору ни разу. Лишь уходил всё дальше и дальше, туда, где она его почти не чувствовала. Должна была быть веская причина тому. Она знала это. Она знала его. Диаваль никогда не бросил бы свою семью, Диаваль всегда возвращался. Всегда был с ними. И, пускай в последние месяцы всё было так сложно и муторно, пускай они оба были расстроены, оба смертельно устали, боялись стольких вещей… всё равно — достаточно веской причиной это не было. Ведь правда же? Но почему тогда он оставил её одну? Неужели он нашёл… кого-то получше? Печаль Малефисенты рождала гнев. Однажды мужчина уже украл её душевное спокойствие. И она не позволит ещё одному ранить её — хоть на сей раз не из алчности, а из страха признаться ей в своих бедах. Если он хочет унести свои тайны с собой в могилу — да будет так. Но Малефисента не будет бессильно лежать на земле ничком, смиренно дожидаясь, когда же он соизволит вернуться к своей семье. Не тогда, когда нужно было действовать быстро и решительно. Но этот день наступил раньше, чем она предполагала. Девятнадцать дней. Девятнадцать зарубок на её памяти. Она мысленно перебирала их, сидя в тронном зале Альстеда. Под столом была почти осязаемая пустота — никто не сжимал её запястье, ласково ободряя. Вспоминая об этом, она посмотрела на сидящую напротив неё Аврору, с горечью отмечая изнеможение той. Вдруг под сердцем что-то забилось с новой силой, всё ярче и слышнее, не стихая ни на секунду, нарастая колокольным громом набата. Девятнадцать дней. Девятнадцать дней, что прошли после битвы, он не показывался ей на глаза. Ни разу. Она молча закипала гневом. Хорошо было бы и вовсе покинуть замок — всё здесь неустанно напоминало ей о той кошмарной ночи, когда она беспомощно металась по коридорам, пытаясь спасти своих близких. Не хотелось больше быть в этих роскошных покоях-клетках с их шёлковыми ложами, стеклянными окнами и резными дверьми. Она не стала объявлять о его прибытии. Впрочем, он и сам замечательно справился с этим. Нечто огромное врезалось в стену замка с оглушительным грохотом; все — кроме Малефисенты — вскочили с мест, отряхиваясь от мраморной пыли и в ужасе глядя друг на друга. — Святые небеса! — воскликнул Джон, хватая сына за плечо. — Только не это! Только не снова! — Только без паники! — закатила глаза Малефисента, выпрямилась в кресле и с негодованием взмахнула крыльями, сдувая пыль. — Прошу всех садиться. Это всего-навсего мой непутёвый муженёк удосужился наконец напомнить нам о себе. Джон и Филипп переглянулись. Сев на места, оба наполнили кубки вином до краёв. Лорды и леди осторожно присели, испуганно косясь на деревянные двери, криво висевшие на верхних петлях. Персиваль по-прежнему стоял, сжимая рукоять меча. Сердце капитана дворцовой стражи было открыто для народа Болот… но далеко не для всех его представителей. Аврора с трудом пришла в себя. Её взгляд метался между дверьми и Малефисентой — её обескуражило отсутствие какого бы то ни было восторга на лице матери. Но она всё же направилась к выходу, сияя улыбкой… …мгновенно стёкшей с её лица. Едва перейдя на бег, она споткнулась, застыла столбом, когда в залу хлынул поток стражников, наставивших пики на того, кто следовал за ними. Они медленно расступились, позволили Диавалю войти. Кончики пик предупреждающе подрагивали в воздухе, готовые пронзить его при малейшем неверном движении. Малефисента прищурилась, наблюдая. Её напускное спокойствие обмануло бы кого угодно, но ногтями она впивалась в колени до кровавых лунок, и взволнованно топорщились перья. Больно было видеть это. Они вели себя с ним как с диким зверем — и их даже нельзя было обвинить в излишней осторожности. И вместе с этой болью на неё отрезвляюще обрушился шок. Она еле узнала его. В наступившей тишине Диаваль медленно прошагал мимо шеренги пикинёров, высоко вскинув голову. На нём были поношенные кожаные доспехи, каких Малефисента никогда не видела прежде, истрёпанный плащ, отороченный чёрной медвежьей шкурой. Он изрядно осунулся, лицо заострилось, неряшливо обстриженные волосы торчали вороньим гнездом — лишь несколько по-прежнему длинных прядок назойливо спадали на лоб. Багровые шрамы — следы боя с белым вороном — перечеркнули брови, губы, располосовали левое ухо. Те, кто не знал его толком, боялись его. Странно, подумала она: он прибегал к устрашению лишь тогда, когда не было иного выхода. Но чем дальше она всматривалась в него, тем явственнее понимала: он сам напуган до полусмерти. Когда он остановился и обвёл совет взглядом, взгляд этот был полон страха загнанного зверя. Он глазами отыскал её. Она гневно хмурилась, слишком злая и слишком гордая, чтобы выйти к нему. Но это вовсе не значило, что ей того не хотелось. — Ваше Величество! — выкрикнул Персиваль, оборачиваясь к королю. — Должны ли мы впускать это?! Джон отставил кубок и нервически улыбнулся, взмахнув рукой. — Да. Что ж. Это всего лишь замок, мальчик мой. Опустите-ка оружие. Наши законы защищают воронов, помнишь? И, ну… дракон он или нет — он член семьи. Дайте ему пройти, я настаиваю! Тяжело вздохнув, Персиваль неохотно вложил меч в ножны и упал в кресло. Один за другим стражники закидывали пики на плечо и покидали залу — впрочем, часть их осталась, присоединившись к стоявшим вдоль стен товарищам. Пока они перебрасывались словами, Аврора приблизилась к отцу, окидывая его взглядом с головы до ног. Она не бросалась в его объятия, как прежде — быть может, это была даже разумная предосторожность. Однако через мгновение она улыбнулась вновь и неловко приникла к нему. Черты Диаваля исказились. Он бережно прижал её к себе, уткнувшись лицом в золотые локоны. — Мой бриллиант, — еле слышно прошептал он, поглаживая светлую макушку. — Я так рад, что вы в порядке. Вы все. — Оглянувшись через плечо, он с тревогой оглядел всех сидевших за столом. — Прошу прощения за замок. И за то, что вам пришлось увидеть. Это… это… И прости, что не рассказал тебе. — Не рассказал о чём? — всхлипнула Аврора, отстранившись и огорчённо его рассматривая. — Что частенько… застреваю. Ещё с тех пор, как мне вручили этот дар. Я не мог управлять своей ипостасью, никак. Я перекинулся в дракона, чтобы спасти Малефисенту от Винн и рухнувшей крыши собора, но не мог очнуться. Много дней ушло на то, чтобы снова стать собой. — Дней? — надавила Аврора. Несмотря на всё облегчение, в её голосе сквозили хрупкие нотки тревоги и железные — строгости. — Тебя не было несколько недель. Где ты был? Что случилось? — она отступила окончательно, непреклонно скрестив руки на груди. — Да. Прости меня, — его резкий, хриплый голос надломился, упав до шёпота. Он низко поклонился, и от него плеснуло глухим безнадёжным страхом, когда он выпрямился, глядя на дочь. — Моя королева, я… Как только я вновь овладел собой и своими превращениями, я направился в королевства Персефорест и Броссли. В зале воцарилась звенящая тишина. Даже Малефисента не знала, что и сказать. Ледяная игла ужаса пронзила хребет, проткнула сердце насквозь. Аврора невидяще глядела сквозь него, от изумления приоткрыв рот. Но что бы ни чувствовала — в мгновение ока взяла себя в руки, и тон её был почти бесстрастен и холоден, когда она заговорила вновь. — Ты снял с себя перевязь, отец. Ты снял с себя обязанности Голоса. — С той поры я и не исполнял обязанностей Голоса, Ваше Величество. Он смотрел на Аврору, смотрел пронзительно, душераздирающе, широко распахнув глаза. В них мерцало искреннее раскаяние, но Малефисента знала: он сожалел лишь о той боли, что причинил своей семье. А не о том, что натворил. Аврора поджала губы. Переступив на месте, она на мгновение опустила взгляд — и вскинула голову, и лицо её выражало крайнее неудовольствие. — Так, значит, ты следил за ними, — предположила она, мрачно хмурясь. — В точку. Это было какое-то уж слишком удачное совпадение, тебе так не кажется? Сначала эти двое явились на ужин — и той же ночью на Альстед напали. — Я понимаю. Однако я не давала согласия на то, чтобы хоть кто-либо из моих подданных следил за ними. Народ Болот выше этого! И потом — что, если б они схватили тебя? Мало того, что тогда мы бы потеряли тебя — у них бы появился повод развязать войну! А очередное сражение — это последнее, что нам нужно сейчас. — Это так. Вот почему я попытался, ну, э, разузнать кое-что, прежде чем повторилось нечто подобное. Эти твари ни за что ведь не остановятся, верно? Особенно мертвецы. Но, так или иначе, уже я здесь, и со мной не случилось ничего дурного — ну, если не считать того, что я случайно перекинулся возле казарм в Броссли и меня приняли за одного из их солдат. Вот откуда у меня эти доспехи. И, как бы то ни было, никто так и не понял, что я — это я. Они думают, что я демон в вороньем обличье. Про меня даже песню сложили. Боги, как бы я хотел, чтобы меня хоть раз назвали правильным именем… — Хватит. — Аврора, в ужасе мотнув головой, с нажимом провела ладонями по лицу. Казалось, что она устала слишком сильно, чтобы злиться или хотя бы даже заплакать. Собравшись с силами, она взяла руки Диаваля в свои и крепко сжала. — Если я сказала «хватит» — значит, хватит. Ты должен отправиться домой и как следует отдохнуть. Диаваль ошеломленно уставился на неё. Малефисента смежила веки — глаза невыносимо жгло, и смотреть на это она просто не могла. — Что? — спросил Диаваль, нервически рассмеявшись. — Но ведь ты здесь. — Отправляйся домой, Диаваль. Отец. Ты не должен покидать Топи. Во всяком случае — пока ты не поправишься. Обещаешь? — Но я не… — Хватит, — вновь оборвала его Аврора, чьё огорчение видно было невооружённым глазом. С удручённым видом она слабо сжала пальцы Диаваля и опять обняла его, положив голову ему на плечо. — Мне так жаль, что тебе пришлось пережить всё это, и я так благодарна тебе за всё, что ты для меня сделал — но теперь настал мой черёд позаботиться о тебе. Ты не должен покидать Топей, покуда не оправишься. Ещё одно превращение в неудачном месте может привести к новой беде. Я не могу допустить этого. Это мой приказ тебе. Приказ твоей королевы. Жалкие проблески надежды на лице Диаваля утонули в безмерной, безграничной усталости. Руки его, словно обмякнув, соскользнули со спины Авроры и безвольно повисли вдоль тела. — Мой бриллиант, я просто… просто пытался помочь. Я должен был помочь. Я разжился кое-какими ценными сведениями об обоих королевствах. Разведка — моя стихия. Мне жаль, что мне пришлось улететь, но я должен был помочь тебе, а здесь от меня мало проку… — Ты уже сделал достаточно. Ты спас мою мать, — вздохнула Аврора. — Я выслушаю тебя завтра. Пожалуйста. Ты же буквально с ног валишься. — Но… Аврора… я лишь… — Нет! Её резкий тон поразил всех присутствующих. Умолкнув на мгновение, она вновь бросила взгляд на Диаваля — как королева, а не как дочь. Но так было нужно. — Нет, — повторила она — на сей раз мягче. — Ты не должен делать ничего подобного, не испросив прежде моего разрешения. Ты ведь не таков! Если бы ты спросил меня сперва, я бы тебе отказала. Мать была права. Ты не в состоянии никуда лететь. Малефисента не смотрела на него. Она ощущала на себе его взгляд, и знала, что увидит в его глазах горечь предательства. — Однажды ты наденешь ленту Голоса вновь. Ты заслужил это. Но я просто не могу позволить тебе покинуть Топи, пока ты не обдумаешь своё поведение как следует. И опять повисла тишина. Лишь тогда Малефисента осмелилась взглянуть на Диаваля — и обнаружила, что тот и не смотрит на неё. На лице его, потерянном, опустошённом, быстро, одно за одним, сменялись всевозможные выражения — и, наконец, уступили место наихудшей попытке улыбнуться, какую Малефисента только видела. Но — по крайней мере, он попытался. Похвально. Поклонившись, он поцеловал Авроре руку — и шагнул назад, улыбаясь болезненно и горько, и в улыбкой этой причудливо мешались раскаяние и гордость за дочь. — Как пожелаете, Ваше Величество. Я явлюсь к вам, когда вы вернётесь на Болота. Он окинул взглядом совет, на мгновение задержавшись на Малефисенте — но в ней не встретил ни сочувствия, ни понимания. Он нервно дёрнул губами, растянутыми в улыбке; ещё раз низко поклонившись, резко развернулся и, даже не попрощавшись, зашагал прочь в сопровождении вооружённой до зубов стражи, что привела его в залу, в манере, совершенно несвойственной ему — словно он совсем позабыл о своих манерах. Малефисента бездумно смотрела ему вслед, бездумно смотрела на двери, даже когда он ушёл. Странная смесь неловкого смущения и беспокойства терзала её теперь, когда он — изрядно потрёпанный, измотанный до полусмерти — ушёл восвояси бесцеремонно и нагло; однако это не шло ни в какое сравнение перед гневом, что она испытала, когда выяснила, чем он занимался все эти дни. Но ещё хуже было то, что Аврора явно расстроилась не на шутку — пускай она и, тут же взяв себя в руки, направилась ко столу. — Мы заседаем вот уже полдня! — бросила она, сурово нахмурившись. — И нисколько не приблизились к тому, чтобы сделать следующий ход. Я выспрошу у Диаваля всё, что он сумел выяснить, и завтра присоединюсь к вам вновь. — Он мог развязать войну. — Персиваль поднялся на ноги, собираясь уходить. Застегнув плащ, он осторожно заглянул в непреклонное лицо Авроры. — Мы не имеем права на ошибку теперь, когда жизни ваших подданных в опасности. Ваше Величество? — обратился он к Джону, надеясь на поддержку. Король заёрзал на троне, теребя рукав роскошной мантии. — Что ж, я… пожалуй, я сильнее боюсь… жестокости и вражды, всё набирающих обороты. Видит Бог, Альстед повидал достаточно войн за всю свою историю. И у меня душа болит от того, что мы вновь оказались на грани очередной. Аврора, я не хотел бы взваливать на твои плечи непосильное бремя, но… Да, я действительно благодарен твоему отцу за помощь, оказанную в победе над Лунной Ведьмой, но… быть может, ты могла бы?.. Он умолк на полуслове; в глазах его затеплилась надежда. Аврора лишь вздохнула — и отвернулась, накидывая на плечи цветочную шаль. И прежде, чем она нашлась с ответом, Малефисента встала, дабы высказаться прямо и недвусмысленно: — Некоторые из вас знают его как ворона, иные — как дракона. Но кем бы он ни казался, всю свою жизнь он предотвращал ссоры, распри и вражду ещё до их начала. Я давно научилась прислушиваться к его советам, когда он хочет их дать. Однако… — Она приняла плащ из трясущихся рук слуги. — Отныне и впредь он будет находиться под строгим надзором. Аврора? — окликнула она дочь, кивая на дверь. — Мы отправляемся домой. Совет не достиг своей цели. Они не приблизились к тому, чтобы найти выход — по крайней мере, пока. Сегодняшнее происшествие не прибавило никому ни спокойствия, ни уверенности в завтрашнем дне, и, когда они расходились, на человеческих лицах явственно читалась поистине пугающая безысходность, заставившая Малефисенту неуютно поёжиться. Доведённые до отчаяния люди были людьми безрассудными, и было лишь вопросом времени, когда череду кошмарных происшествий пополнит ещё одно. Сколько ещё они могли выдержать? Сколько ещё могла выдержать она? Не так уж много. И лететь домой она почти боялась. Тем же вечером обоз Авроры покинул Альстед, держа путь на Болота. Сама Аврора уснула прямо в карете ещё до того, как лошади тронулись с места. Упряжка шла шагом, чтобы не разбудить королеву ненароком, и потому Малефисента полетела вперёд, лавируя меж чёрных туч, затянувших небеса над необъятными просторами её королевства. Когда она достигла горного хребта, прорезанного Звёздной рекой, уже стемнело. Шёл дождь. В тот вечер на водной глади не отражались звёзды; подстёгиваемый ледяным ливнем, поток бешено бурлил, вскипал пеной на порогах, едва не выхлёстывая из русла. Малефисента опустилась на выступ скалы, где располагалась пещера, которую она звала домом. Диаваль был там: в ипостаси ворона, он сидел на одной из усохших, одревесневших лоз, что обрамляли вход. Сидел, повернувшись к Малефисенте спиной, сгорбившись, сердито встопорщив перья. От его вопиющей наглости и нечуткости мгновенно вспыхнул гнев — но все фразы, вертевшиеся на языке, вылетели из головы, когда она споткнулась обо что-то. Малефисента наклонилась и подняла маленький подарок, предназначавшийся ей: три чёрные жемчужины, сгрудившиеся в листе-чаше. Кривоватые, неровные, они всё равно были красивы. Сердце её смягчилось подарком, принесённым вороном. Сокровища, еда, мелочи, что пробудили его любопытство… Впрочем, этого было явно недостаточно, чтобы утишить её ярость; то, что даже сейчас он отказывал ей в разговоре по душам, распалило её не на шутку. Вновь она задалась вопросом, не сделала ли что-то не так ещё до того, как он улетел, бросив её в одиночестве на все эти ночи. Наступив невысказанным словам на горло, Малефисента прошагала в пещеру — в свою очередь напоказ не обратив на Диаваля внимания, не совсем случайно окатив его водой, когда отряхивала крылья от дождя.

***

Возвратившись в покой собственного гнезда, Малефисента наконец дала волю столь долго сдерживаемым чувствам. Свернувшись в комок посреди всех тех вещей, что пахли домом, Малефисента разрыдалась. Её мучительно снедало одиночество, холод зимней ночи, удушающий покров тьмы. Мир снаружи пещеры словно и вовсе не существовал, и поначалу ей это показалось благословением — ибо без внешнего мира не было бы и боли. Не было бы ничего. Но вскоре она поняла, как одиноко было бы жить на свете, если б не было больше ничего. Когда-то она мыслила именно так — и это одиночество вынудило её сотворить из ворона человека и взять под крыло человеческую девочку. Как же она жаждала их любви. Как же она жаждала их счастья — но даже ей это было не под силу, когда весь белый свет ополчился против них. Все эти годы дались им ужасно, невыносимо тяжело — но не было ни передышки, ни покоя, за который она столь неустанно боролась. А теперь, когда казалось, что ещё хуже быть просто не может, призраки прошлого восстали из могил, дабы — как и при жизни — мучить своих жертв, и это было так… неправильно, так несправедливо, так жестоко, что подобное вообще могло произойти. Всё это должно было остаться в прошлом. Когда же наконец им выпадет шанс отринуть былое и идти дальше? Но недолго длился миг её слабости. Когда Малефисента ощутила приближение столь знакомой души, сердце полыхнуло гневом. Если настало время встретиться им, встретиться лицом к лицу — значит, так тому и быть; но терпение её было на исходе — как и скоропалительное нежелание испытывать подобную печаль и гнев по отношению к возлюбленному. И то, что она вынуждена была усомниться в его любви, терзало её неумолимо — особенно когда она поняла, что не знает, как жить без неё. Ведь кем она была без любви своей семьи? Почуяв близость Диаваля, Малефисента села спиной ко входу, даже не поприветствовав супруга, когда тот перекинулся и медленно вошёл в их дом. Она чувствовала его взгляд, скользящий по коже, чувствовала его смущение. Обняв коленки, она стиснула зубы, поклявшись молчать, покуда он не даст каких-либо объяснений произошедшему. — Малефисента, — неуверенно окликнул её Диаваль. Его голос уже подрагивал. — Я знаю, что ты, должно быть, хочешь скинуть меня со скалы. — Именно, — согласилась она, натянутая как струна. — О, ну что ж… Можно я скажу тебе кое-что? А затем, если тебе это не понравится, можешь скидывать меня со скалы сколько пожелаешь. Мы можем заниматься этим всю оставшуюся ночь. Как же ей хотелось его ненавидеть. Ненавидеть его голос, его тон. Ненавидеть то, как затравленно он звучал — точно думал, что с неё и впрямь станется сгрести его за крылья и швырнуть с обрыва. А сильнее всего ей хотелось ненавидеть то, что от самого его присутствия сердце ныло тоскливо и жалобно, невзирая на всю её ярость. Как легко было бы поддаться зову сердца, пренебрегая гневом до тех пор, пока тот не утихнет вскорости. Но она не могла допустить этого. Ради них обоих. — Ты был нужен мне, Диаваль, — произнесла она, презирая то, как подавленно прозвучал её голос. От накатившей горечи защипало глаза, и ком встал в горле. Тяжело сглотнув, она плотнее обняла себя крыльями. — Все эти ночи я провела в полном одиночестве, изводя себя вопросом — не вернётся ли Фет Фиада? Я боялась, что Стефан — с железной цепью на поясе — войдёт в наше гнездо… — Голос её сорвался. Обхватив руками колени, она мотнула головой. — Я боялась, что она отыщет тебя и отнимет у меня. Навсегда. А тебя не было. Нигде. Гнетуще зазвенела тишина. Она слышала, как Диаваль переступил на месте — но ему хватило ума не приближаться к ней. Он молчал долго, не отвечая ей, не подавая даже виду, что услышал её — слова её замерли меж ними грузной, жуткой, непроницаемой завесой. Но когда он наконец заговорил — скрипучий голос его звучал столь напряжённо и хрипло, что Малефисента удивилась тому, как он вообще сумел хоть что-то произнести. — Мне так жаль, Малефисента, — выдавил он, и до чего же неправильной, до чего же несправедливой показалась ей его печаль. — Я… всё полетело к чертям, всё встало с ног на голову. Малефисента, я… я даже не могу вспомнить, что произошло, когда я стал драконом, и те дни после — тоже не помню, и когда я превращался раньше… Но драконом было хуже всего. Просто… мы были там, в той церкви, а потом я вдруг оказался в сотне миль оттуда. Я словно лишился самого себя. Я не мог позволить тебе увидеть меня — таким. Я думал, ты поймёшь… — он вновь умолк. Разозлившись ещё сильнее, Малефисента опустила одно из крыльев и через плечо посмотрела на Диаваля сквозь пелену невыплаканных слёз. Тот стоял неподвижно, точно статуя, не в силах взглянуть ей в глаза. — Прекрати, — приказала она. — Прекратить что? — Ты лишился большей части самого себя уже давным-давно, и всякий раз, когда мы пытались поговорить об этом, ты закрывался от меня. Ты держал многое в тайне от меня, точно оно могло исчезнуть. Но оно никуда не исчезнет. — Она прищурилась, пристально глядя на него. — Оно останется внутри тебя. В твоём разуме. Они превратят тебя в того, кем ты не хочешь быть. Позволь этой ране загноиться — и дракон пожрёт всё, что осталось от тебя. И ты это знаешь. Вот почему тебе потребовалось несколько недель, чтобы отважиться прийти ко мне. Что я должна была понять? Что сделало тебя столь беспечным и безрассудным? Почему ты так боялся этого? Взор его чёрных глаз перескакивал со стены на стену, то поднимаясь к потолку, то вновь возвращаясь к полу — куда угодно, лишь бы не смотреть на неё. Диаваль взволнованно вскинул руки, точно защищаясь; беспокойно заходил туда-сюда, как он всегда делал в приступах тревоги, заметался, точно птица в клетке. — Не понимаю, что тут сложного. Я всего лишь ворон. У нас полно иных поводов для беспокойства, Малефисента! — Повтори-ка ещё разок. Диаваль резко развернулся к ней лицом, взвинченный, раздражённый… ещё более расстроенный. — Я сказал, что у нас есть иные поводы для беспокойства. — Так что я должна была понять? Давай, скажи мне. — Я просто ворон! Малефисента внутренне напряглась; она повернулась к Диавалю и поднялась на ноги. Щёки запылали гневным румянцем. Боги, как один-единственный человек мог быть настолько невыносимым? Почему он с таким ослиным упрямством отказывался поделиться с ней тем, что терзало его столь долго, не давая ему вернуться к ней? — Скажи мне, Диаваль! — Я уже сказал! — рявкнул он, повысив голос в столь несвойственной ему манере, что Малефисента на мгновение лишилась дара речи. — И я скажу ещё раз, Малефисента! Я просто ворон! А ты — это просто ты, да? Ты всегда слушала меня только тогда, когда я говорил то, что ты хотела услышать. Иначе я становился птицей! И уже больше ничего не мог сказать — потому что я и только я помогал тебе не рехнуться окончательно! Он встретился с ней взглядом. Глаза его сверкали яростью, наконец вырвавшейся на свободу. Должно быть, он и сам не сознавал, как ободряла Малефисенту его готовность дать отпор, как его готовность противостоять откровенному небрежению с её стороны говорила ей о том, что не всё ещё потеряно. Пускай Малефисенте не по душе был подобный тон, не говоря уж о том, чтобы ей указывали на собственные ошибки — она понимала необходимость этого. Потому что она была умнее той женщины, каковой была прежде — и о которой он говорил. Не говоря ни слова, она слушала излияния его души, что хлынули неудержимым потоком. — Ты всегда тыкала меня носом в то, что я есть на самом деле. Просто животное, просто прислуга, столько долгих лет! И вот мы обручены и пытаемся зачать ребёнка. Сколько лет ты заставляла меня быть слугой, чтобы только не признаваться себе, что ты тоже можешь любить? А я любил тебя, но должен был молчать, потому что я — всего лишь ворон, а ты — фейри. Мне… мне было так одиноко. Другие вороны боялись меня. Ты знала? А люди и вовсе прозвали меня демоном. Всё, что у меня было — это ты, но я должен был молчать. Да ты и не послушала бы. Ты никогда меня не слушала, даже когда я пытался помочь. А сейчас ты постоянно спрашиваешь, что не так и что не эдак — а мне кажется, что я сошёл с ума. Да я годами сходил с ума, зная, что слишком плох для тебя — и, будто этого было мало, я теперь даже над собой не властен, даже не могу дать тебе дитя, и всё потому, что я ворон, а ты фейри! И это чёртово тело предало меня тогда с ней, и я ненавижу себя за это. И последним гвоздём в крышке моего гроба стало то, что я потерял остатки человеческого облика — я бы не вынес, если б ты увидела меня таким и поняла… нет. Вспомнила. Вспомнила, что я такое на самом деле. Просто животное, которое не может совладать с собой. Слишком гадкое для такой фейри, как ты. Малефисента ошеломленно глядела на него. Мысли замерли и истаяли, вся она обратилась в слух. Диаваль зашагал по пещере, провёл ладонью по обезображенному лицу, уставившись в стену. — Мне страшно, Малефисента, — признался он, опустив голову. — Однажды я превращусь — и не вспомню, как вернуться назад. Я до сих пор не знаю, почему дух одарил простого ворона своей силой — и почему решил, что я смогу ей воспользоваться. И мне страшно оттого, что Винн и Стефан где-то здесь. Этого… этого не может быть. Они мертвы. Они не могли появиться здесь. Они не могли добраться до нас — но они добрались. Хотел бы я знать, что делать. Хотел бы я быть сильнее, чем на самом деле. — Он застыл на месте, и его безучастный взгляд был устремлён в пустоту. — Я даже не знаю, что я такое. Онемевшая от потрясения Малефисента чувствовала, как тошнотно-горькая правда просачивается в разум, спутывая мысли. Но потихоньку те выстраивались в стройную мозаику, до ужаса незнакомую — никогда прежде она не думала об этом. Просто ворон, сказал он. Просто ворон. Всегда было то, что казалось ей куда более важным. Калёной иглой пронзило осознание: его чувства, его мечты, быть может, даже его нужды из года в год пренебрежительно заметались в сторону, как нерадивая служанка заметает сор и пыль под ковёр — лишь из-за того, кем он был. Вороном. Слугой. Она спрашивала себя вновь и вновь — замечала ли она это хоть когда-нибудь? Чередой промелькнули в памяти все те годы, когда никто не знал его как её возлюбленного или отца Авроры. Никто не помнил его имени. С того самого дня в полях он был в её тени, и оставался там столько лет, скованный силками любви. Что-то превратило его в отчаянное до безрассудства — и вместе с тем до боли скрытное существо. Он вдруг открылся Малефисенте с неожиданной стороны — но не потому ли неожиданной, что он прятал всё от неё? Его отвращение к себе как будто нарастало по крупице, и каждую крупицу он хоронил в сердце, не давая им вырваться наружу. Намеренно таился — от страха, что она не послушает, не поможет, а то и вовсе прогонит. Быть может, он не понимал толком человечьих чувств… до недавнего времени. До Винн… И Малефисента баюкала ледяное безжизненное тело на руках, наконец признав, что тоже любит его — кем бы он ни был. Никому не было суждено в полной мере узнать, чем он пожертвовал, чтобы остановить кошмарную Зиму, никому; он не был ни принцем, ни рыцарем, ни фейри. Всего лишь вороном. И вся жестокость мира проверяла его — проверяла их обоих — на прочность: не сломаются ли? Не говоря ни слова, силясь уложить в голове сказанное им, Малефисента сделала шажок назад. Крылья поникли. Осознание того, что одной из главных виновниц его злости была она, подкосило её — пускай она и пыталась не показывать виду. В конце концов, это была правда. Правда, которую она должна была услышать, а он — должен был сказать. — Постой… — начал Диаваль опять, подавшись к ней — но тут же остановившись, когда Малефисента резко распахнула в его сторону крыло, преграждая ему путь к гнезду. Он опустился на колени, и глядел, глядел на неё сквозь причудливое переплетение ветвей. Это гнездо они свили вдвоём, весь день то и дело беззлобно препираясь. Какой же солнечный и чудесный весенний день это был. Как же это было давно. Она опять села так, чтобы видеть его — хоть и мгновенно пожалела об этом. На его лице было выписано всё то же жалобное выражение — точно у побитого пса, и взгляд его был полон печалью и виной. Кротость всего его облика смотрелась дико в сочетании с рваными багровыми шрамами, что изуродовали его до неузнаваемости, словно превратив в кого-то совершенно чуждого. — Прости меня, Малефисента, — взмолился он, с упрямым видом склонив голову. — Я не… Мне казалось, я сумел преодолеть это. Я был готов идти дальше. С тобой. Ничего на свете я не желаю столь же сильно, как быть с тобой. Я люблю тебя, Малефисента, я люблю нашу семью, и всё, чего я хотел — так это помочь и защитить, пускай я и наделал глупостей. И я бы не хотел изменить ничего в прошлом — в конце концов, оно ведь свело нас вместе.  — Я хотела бы услышать тебя, Диаваль. Я хотела бы тебя слушать. Ты всегда должен помнить об этом. Ты же знаешь, что я люблю тебя. Знаешь. И всё же ты отправился чёрт знает куда, даже не посоветовавшись со мной. Да как ты только посмел явиться к королевскому двору столь неподобающим образом! Твоя семья провела несколько недель в страхе за тебя, в страхе, что ты никогда больше не вернёшься, а у тебя даже не хватило духу навестить нас — ни разу! Словно обезумевший от горя и стыда, Диаваль отвернулся от неё, осел на пол, спиной оперевшись о край гнезда. — Но теперь, кажется, я понимаю произошедшее немного лучше, — продолжала Малефисента, чуть смягчившись. — Ты попросту не можешь разглядеть в себе того, кем ты являешься на самом деле. И это не твоя вина. Я никогда не прощу себя не только за то, что прогнала тебя прямиком в лапы Винн — но и за то, что заставила тебя ощутить себя всего лишь слугой. Я тоже скрывала кое-что от тебя, и это ранило нас обоих куда сильнее и глубже, чем я могла представить. — Чего ворошить былое? Всё это уже в прошлом, Малефисента. — Диаваль слегка наклонил голову — но по-прежнему избегал встретиться с ней взглядом. — Всё, чего я хочу теперь — так это жить дальше, жить с тобой, понимаешь? Потому что я люблю тебя, да и вместе нам куда лучше, чем порознь. Ты так много сделала для меня. Ты подарила мне… всё, ты подарила мне всё, что у меня только есть. Ты помогла мне понять, что это была не моя вина — ну, то, что она сделала со мной. Я не просто животное. Я знаю это. — Вздохнув, он зарылся пальцами в волосы. — Быть может, иногда проще смотреть на себя глазами других. Ты понимаешь, о чём я. — Но ты никогда не поступал со мной так. Никогда. И я никогда не сочту тебя всего лишь животным или демоном, за которого тебя принимают. Всё, о чём я тебя прошу — так это послушаться Авроры и не покидать Топи до тех пор, пока… — Но я ещё не лишился рассудка… — Верно, но кое-чего ты же всё-таки лишился? Он наконец осмелился поднять взгляд на неё — и в его глазах замерцала робкая надежда. — Что же это тогда? Малефисента смотрела на него, хмуро сощурившись. Она отчаянно обхватила себя руками, медленно смежила веки, пытаясь обуздать сорвавшийся с цепи страх, от которого так привычно леденело в груди. Она была не одна. Уже нет. — Твоё имя, Диаваль. Твоё имя.