Белый ворон

Пускай голова словно налилась чугуном от горьких надрывных рыданий, тело казалось почти невесомым — точно пёрышко. Она не смогла бы пройти и шага — колени дрожали, блаженство пробегало по коже тёплыми сладостными уколами. Чувствительность вдруг обострилась до предела; ей чудились призрачные касания, шёлковые простыни щекотались почти болезненно. Она была вымотана подчистую — и одновременно полна сил. Уткнувшись в плечо Диаваля, она кончиком ногтя чертила на его груди невидимые узоры; и не знала, сколько времени они пролежали так — купаясь в мягком лунном свете, что струился сквозь стеклянные двери. В конце концов Малефисента нашла в себе силы привстать на локте. С любопытством вгляделась в Диаваля; склонилась, накрывая скулу лёгкими поцелуями. На его ошалевшем лице было выражение точь-в-точь как у человека, которому открылась тайна сотворения мира — а тот совершенно не представляет, что с ней делать. Потревоженный её действиями, он приоткрыл глаза, заложил руки за голову. Неловко улыбнулся: — Как думаешь, — хрипло прошептал он, разрывая тишину. Прочистив горло, продолжил: — Как думаешь, всё получится? Со мной, ну… — Подождём. Посмотрим. Давай не будем пока об этом. Как ты? Тревога эта продолжала мучить её едва ли не весь вечер. Все их предыдущие попытки были безуспешны, и зачастую вносили в их жизнь изрядную долю напряжения и разочарования — поэтому Малефисента постоянно беспокоилась за Диаваля чуть ли не сильнее, чем за себя саму. Но теперь их обоих охватило совершенное, расслабленное блаженство, что приятно удивило Малефисенту, и без того крайне растроганную произошедшим. Это было единение, пронизанное любовью. Они не могли оторваться друг от друга ни на миг. Поначалу Малефисенте неуютно — и, после всех этих лет, непривычно — было ощущать себя столь беззащитной и уязвимой; но Диаваль сцеловывал с неё неуверенность до тех пор, пока в груди не кончился воздух. Он поклонялся ей, точно королеве — и она, в свою очередь, одарила его всей нежностью, которой он заслуживал; она не выпускала его руки, когда он стремительно исследовал целый новый мир, что, как ей казалось, интересовал его столь же сильно, сколь прежде пугал. И даже сейчас, когда всё было кончено, он смотрел на неё так, будто она была прекраснейшим существом на свете. Когда-то давно она частенько подмечала подобное за ним — но никогда этого не понимала. Хотя, говоря по правде, она до сих пор этого не понимала — но теперь была готова принять это вместо того, чтобы вечно отводить взгляд и делать вид, будто и не существует такой любви. Диаваль чуть повернулся к ней. Пальцами он то поглаживал её по спине, то перебирал пушистые пёрышки у основания крыльев. — Ах да, — пробормотал он неразборчиво. Глаза его заволокла сонная пелена. — Да. Это было, хм… Ты невероятная, Малефисента. Ты похожа на рай. Малефисента чуть усмехнулась, позабавленная его дремотным лепетом — но щёки потеплели от румянца. — Правда, — настаивал он. — Такая красивая. Такая сильная и мудрая. Я просто… я в восхищении. Я влюблён. — Прекрати, — рассмеялась Малефисента, поборов желание спрятать лицо в подушках, и вместо этого взглянула на него игриво. — Необязательно же говорить подобное беспрестанно. На мой вкус — слишком сентиментально. — Нет, обязательно. Как иначе тебе узнать, что я чувствую? — Улыбка его превратилась в нахальную ухмылку. Диаваль придвинулся к ней и крепко поцеловал в губы. — Лгунья. Тебе ведь нравится это. — Ну уж нет. Фейри не лгут. — Ра-азве? По-моему, сегодня ты лгала с огромным удовольствием. — Ну ладно, хорошо. Это другое. Ты меня поразил. Я и не подозревала, какой лжец скрывается в тебе. — Мхм. Я тоже, — рассеянно промурлыкал Диаваль, и ухмылка его стала поистине дьявольской. Подавшись к её заострённому уху, он поцеловал мочку и ткнулся носом в неё. — Но вот и в тебе один лжец тоже… скрылся. — О боги, — закатила глаза Малефисента. Почувствовав, как Диаваль щекотно прыснул ей в шею, она оттолкнула его, заставив опрокинуться на спину. Но он тут же перекатился обратно — и она со вздохом встретила его объятьями и, прижав его голову к груди, неторопливо взъерошила мягкие волосы в попытке убаюкать. Но через мгновенье-другое другое Диаваль всё же спросил тихо: — Тебе понравилось? — В его голосе звенели нотки усталости и тревоги. Малефисента знала наверняка, каково было выражение его лица, даже не видя его толком: широко распахнутые глаза — два водоворота мыслей и чувств, столь же пронзительные, сколь очаровательные. Должно быть, ему, привыкшему держать себя уверенно и горделиво, нелегко дался этот вопрос; но, с другой стороны — а что сейчас давалось легко? — Это было прекрасно, — призналась она, легонько поглаживая его затылок в манере, столь привычной вороньей ипостаси. — Просто замечательно. Диаваль тихонько фыркнул; прижался к Малефисенте теснее и обнял её, по-птичьи спрятав голову под рукой. Теперь, когда он был так близок, его запах, лесной, дурманящий, был столь силён, что Малефисента расслабилась окончательно. Тело приятно покалывало. Она безмолвно вознесла молитву богам, дабы те благословили их малышом. Многое нужно было обсудить: тот ужасный ужин, их будущее, но… этому было не время. Этой ночью они хотели лишь понежиться как следует в объятиях друг друга да насладиться мимолётным мигом блаженства. Разомлевший под её ласковыми прикосновениями, Диаваль уснул почти мгновенно — и Малефисента не посмела бы разбудить его. Слишком хорошо она понимала, чего ему далась эта ночь. То, что теперь он казался счастливым и безмятежным, успокоило её сердце. И долго ещё они лежали так — затерянные в бездонной глубине ночи.

***

Поначалу Малефисента спала крепко. Разумеется, она бы предпочла человеческой кровати собственное гнездо; но переживания прошедшего вечера слишком вымотали её, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Однако вскоре что-то изменилось. Нечасто ей снилось что-то приятное и безмятежное — пускай кошмары и посещали её куда как реже, чем раньше. В ту ночь её мучило странное, незнакомое сновидение — не искажённое безумием лицо Стефана, не ноющая тоска пробуждения бескрылой. Нет. Этого места она не видела никогда прежде. Она летела, борясь с порывами ледяного ветра. Там, внизу, бушевал шторм, и чудовищной высоты чёрные волны яростно набрасывались на крошечный островок, оплетённый тёрном, укутанный вуалью магии тёмной и губительной. И ничего более не происходило в том сне — лишь свирепствовало по-прежнему море, биясь о скалы. Но один вид полузатонувшего островка отчего-то вызвал у Малефисенты смутную, безотчётную тревогу. Почему… почему было так холодно?.. В бездонной глубине ночи, в совершенном безмолвии, Малефисента вдруг вздрогнула — и проснулась. Но тревога эта никуда не исчезла. Напротив, она лишь набрала мощь, когда Малефисента очнулась окончательно, вспомнив, где находится. Поёжившись, она закуталась в одеяло и внезапно поняла, что Диаваля, прежде согревавшего постель, нет рядом. В затылке напряжённо покалывало; Малефисента немедленно насторожилась — и испуганно вздрогнула, окинув взглядом тьму спальни. Он стоял перед вычурным камином. Лунный свет изрезал чёткими полосами обнажённую спину, едва заметно дрожащую от холода. Но, кажется, ему было плевать на холод, и стоял он до жути неподвижно — и Малефисенту захлестнула очередная волна ужаса. Что, если из одного сна она попросту вынырнула в другой? — Диаваль? — шепнула она в тяжёлую, давящую тишину, и собственный голос показался ей тоненьким и жалким. Он не ответил. Даже не пошевельнулся. И лишь когда Малефисента, встав с постели, приблизилась к нему медленно и осторожно, то поняла — он спит, лбом прислонившись к замысловатой трубе дымохода. Встревоженная этим, она сперва боялась подойти, пристально разглядывая его издали. Пытаясь не поддаваться нарастающему страху, она отчаянно силилась понять, что, чёрт возьми, происходит. И что случилось с Диавалем. Его сон всегда был беспокоен, точно у больного в горячке — даже до всех тех злоключений в Уикпоне. Часто он, не просыпаясь, то говорил, то каркал — в зависимости от ипостаси. На первых порах их знакомства Малефисенту это раздражало невыносимо, но потом она стала находить в этом то забаву, то утешение — так она не забывала о его незримом присутствии. О том, что этой ночью вновь не осталась одна. Реже он бродил во сне, и когда-то это пугало её — пока она не поняла, в чём же дело: его разум будто бы никогда не знал покоя. Но Малефисенту отчего-то совершенно не успокоило осознание того, что он ещё спит. Что-то словно дёргало за ниточки изнутри — тягостное предчувствие, неясное и неумолчное. Собравшись с духом, она подалась вперёд, опасливо дотронулась кончиками пальцев до затылка, отводя его голову от могильно-ледяного камня. В ответ на её прикосновения тусклыми и неестественными отблесками Луны замерцали глаза, невидящие, залитые непривычной тревогой. На висках проступила испарина, он казался охваченным страхом. — Всё хорошо, — Малефисента заговорила нарочито уверенным тоном — даже не зная, слышат ли её. — Вернись в постель. Там тепло. Он подчинился беспрекословно, позволил увлечь себя на скользкую гладь шёлковых простыней. Ненадолго ей показалось, что сейчас он вот-вот провалится в глубокое забытье без сновидений. А затем наступит утро. И он никогда не вспомнит о произошедшем. Но вышло, увы, отнюдь не так. Как и во множество ночей, предшествовавших этой, он беспокойно ёрзал, ворочался, бессвязно бормотал что-то себе под нос, чуть не задыхаясь. Малефисента встревоженно наблюдала за ним, присев на краешек кровати. Уже давно у него не было такой дурной ночи. Неужели дело было в соитии? Неужели оно втайне омрачало его душу? Нахмурившись, она ласково накрыла ладонью лоб Диаваля, сосредотачиваясь на снотворных чарах, что изгоняли кошмары. Но прежде, чем заклинание стекло с её пальцев, произошло нечто странное. Тошнотворное предчувствие усилилось стократ, по коже пробежали мурашки. Судорожно вдохнув, Малефисента вдруг ощутила, как её затягивает в сон Диаваля — не силой её собственной магии, но так, будто сон этот видела она сама. Там было холодно. Там, в пещере, было невыносимо, невообразимо холодно. То была не зимняя стужа, но замогильная стынь, пронизывающая до костей, тленное дыханье призраков. Под ногами и над головой гнетуще рокотали волны, разбиваясь об утёсы. Что за проклятое место это было?.. Она повернулась — и от увиденного её обуял ужас, дикий, животный, непреодолимый, не похожий ни на что, испытанное ей прежде. В склизкой чёрной стене пещеры был вырублен сводчатый проход. Узкий, искривлённый, он возвышался на два человеческих роста. Вершину арки венчал высеченный из камня череп ворона, обрамлённый крыльями. Перья были испещрены надписями на языке, что казался Малефисенте смутно знакомым — но прочесть их она не смогла. Над черепом в скале были вырезаны песочные часы — тоже крылатые. А под ним, скрывая зловещий туннель, на ледяном ветру трепетала рваная чёрная завеса. Малефисента не видела, что таится по ту сторону тьмы, что заволокла туннель. И не хотела видеть. Её вдруг вышвырнуло из видения, и она резко отдёрнула руку от головы Диаваля, точно ожёгшись. Выпрямившись, Малефисента потрясённо посмотрела ему в глаза, широко распахнутые, полубессмысленные ото сна. Диаваль тяжело хватал воздух ртом, едва очнувшись от кошмара о… об этом месте, чем бы оно ни было. — Малефисента? — Это я, — торопливо заверила его та, изо всех сил пытаясь не звучать испуганно. — Что это было?.. Та пещера в твоём сне? Его сбившееся дыхание мало-помалу выровнялось, но в глазах застыло глубокое смятение. Протерев глаза, он сел, затравленно огляделся по сторонам. — Это… это… — прохрипел он, судорожно запустив пальцы в волосы на загривке. — Мне так… странно. Ты тоже чувствуешь это, да? Что-то не так. — Чувствую. Диаваль, что это за место? Почему оно вторгается в твои сны? Тот замотал головой с явным отвращением и ужасом. Замерев на мгновенье, он окончательно пришёл в себя. И, когда он наконец посмотрел на Малефисенту, его лицо выражало крайнее замешательство. — Это… что ж. Разве ты не бывала там раньше? Когда Ингрит… — Диаваль стиснул зубы. — Когда Ингрит выстрелила в тебя. Силясь понять, о чём он говорит, Малефисента неотрывно глядела на него. — Почему я должна была побывать в этом жутком месте? — Потому что это путь в Иной мир, Малефисента. Я оказался там, когда проклятие Винн забрало причитающееся ему. Я помню, как прошёл сквозь арку — это было похоже на водоворот. Думаю, именно так души мёртвых и попадают в Иной мир. — Диаваль вновь отвёл взгляд. В тёмных глазах виднелись отблески воспоминаний. — А потом… я помню — золотой свет, и ослепительно-белая вспышка, и меня потянуло обратно. Знаешь, это было… очень странное чувство. А затем… затем появилась ты, сияющая надо мной, точно ангел. Малефисента едва сумела поверить его словам. Разумеется, она знала обо всём том, что люди говорили о загробной жизни, но честный рассказ о ней она слышала впервые. Иной мир был тайной для живых, и она не помнила ничего о проклятой древней арке, которую должна была увидеть, когда железный болт пронзил её спину. Она ничего не помнила. — Ты никогда не говорил об этом прежде, — торжественно объявила она. — Ни разу. — Нет. Это, хм… всё-таки об этом даже и думать страшно. Должно быть, я слишком хотел оставить всё это в прошлом, но… не смог. Либо это — либо она. Каждую ночь. — Диаваль провёл ладонью по лицу, явно смешавшись. — Не знаю, сколько мне ещё понадобится времени, чтобы забыть об этом. Он вдруг побледнел ещё сильнее, болезненно, мертвенно. Малефисента вновь ощутила себя совершенно беспомощной; она не знала, что и сказать. Её по-прежнему тревожило увиденное, и на душе кошками скрёбся страх — что вызвало его? Был ли он порождён тем видением… или же было в этом что-то ещё? — Может, нам следовало подождать ещё немного, — прошептала она, мучимая угрызениями совести, словно прося прощения. Быть может, дело было в её нетерпении, за которое поплатились они оба, но он был столь пылок и воодушевлен, что ей казалось — время пришло. Диаваль недоуменно уставился на неё и, осознав, покачал головой: — Нет, это здесь ни при чём, клянусь. Это… что-то иное. Ты чувствуешь это? — Он беспокойно заёрзал, на груди и висках его заблестела испарина; он задышал рвано и хрипло, точно захлёбываясь воздухом в приливе паники. — Будто что-то… я не знаю… — Будто вот-вот что-то случится. — Заставив себя отвести взгляд от Диаваля, она в порыве мимолётной нежности погладила его по щеке; поднявшись с кровати, наколдовала на себе простое чёрное платье, не стеснявшее движений. — Хотела бы я не чувствовать этого. Что-то промелькнуло за стеклянными дверьми. Они замерли, настороженно вглядываясь в кусочек балкона, залитого призрачно-бледным лунным сиянием. Сердце лихорадочно забилось. Малефисенту передёрнуло от озноба, пронизывающего до мозга костей, она бросила на кровать одежду Диаваля и расправила крылья, дабы скрыть его от чужих глаз. Торопливо облачившись в придворный наряд и затянув перевязь, он встал рядом с Малефисентой. Вместе они молча подкрались к дверям, внутренне готовясь защитить друг друга от того, чья тень на мгновение перечеркнула лунный свет. Угрожающе вздыбив перья, Малефисента взялась за обе медные ручки — и резко распахнула двери, открывая роскошный вид на реку и Топкие Болота. Там, на мраморном парапете, сидел белоснежный северный филин. И даже то, что птица выглядела довольно безобидной, Малефисенту ничуть не успокоило: кроваво-красные глаза, круглые, словно две луны, смотрели на неё точно как на сочную мышку. Никогда прежде она не встречала существа столь малого, но одновременно внушающего безотчётный страх; казалось, что стоит ему моргнуть — и звёзды низвергнутся на землю, и сожгут её дотла. Дальнейшее окончательно привело её в замешательство. Прежде, чем Малефисента успела отогнать филина прочь, тот испустил леденящий душу вопль, и седой туман окутал его; из вихря светлых теней проступил ещё более зловещий силуэт. Белый ворон. Тварь скрипуче каркнула и склонила набок белую, точно кость, голову. Жутким немигающим взглядом ворон следил за ними, недвижный на своём каменном насесте. — Малефисента! — Диаваль дышал рвано, и в его голосе слышался такой неподдельный страх, что Малефисента нащупала его руку и крепко сжала. — Что это?! Прежде, чем они оба сумели вымолвить хоть слово, белый ворон каркнул опять — и взмыл в холодное ночное небо. Хриплый грай эхом разносился над замком, покуда птица не обогнула башню. — Не знаю, — встревоженно призналась Малефисента. — Ещё один оборотень… но откуда? — Выглядел он не слишком-то дружелюбно. Мне проследить за ним? — Нет. — Стиснув его пальцы, Малефисента уже приготовилась было непреклонно отговаривать его от этой мысли — но то, что произошло в дальнейшем, не оставило ей никаких шансов. Ибо даже в самых смелых мечтаниях нельзя было вообразить подобное — чего бы она ни ожидала от той ночи. Предвестником беды задул зимний ветер, что принёс с собой солёный морской туман. В общем-то, сам по себе он не был чем-то необычным — всё-таки Альстед стоял на побережье. Но противный запах всё усиливался, в него вплетались нотки гнили — будто от огромной туши, тронутой разложением. И вдруг небо на горизонте забрезжило изумрудным. То был безмолвный всполох неведомой силы, озаривший чернильно-чёрное море подобно солнцу. Тонкая зелёная линия протянулась к звёздам — и полыхнула ослепительным лучом, затмившим мерцанье звёзд, овеяв мрачной дымкой весь мир. Потух и мягкий бело-голубой свет Луны, задушенный потусторонним заревом, что воссияло над Альстедом и Топями, пока ни о чём не подозревающими. Наблюдая за этим событием, устрашающим и таинственным, Малефисента вдруг обнаружила в себе надежду на то, что это всё тот же странный сон, что она вовсе и не просыпалась от видения, где тёмные волны набрасывались на одинокий остров. Сердце заледенело от ужаса — слишком это было похоже на начало конца света. До боли вцепившись в руку Диаваля, Малефисента с отчаянием наблюдала, как над морем клубится туман, сгущаясь в зловещее пепельно-зелёное облако, проблескивающее алым, сверкающее загадочным отражённым светом, захлестнувшим небеса. Оно всё росло и ширилось, жадными лапами захватывая морскую гладь, пока не достигло в поперечнике многих миль — несомненно, способное поглотить весь Альстед. Оно приближалось. Оцепенев от ужаса, Малефисента беспомощно смотрела на стену колдовского тумана, накатывающего на королевство, точно девятый вал, угрожающий затопить сушу. Неясное предчувствие обратилось в неописуемый страх; самые жуткие их кошмары обретали плоть. Чудовищное облако зловонного смрада и неведомой чёрной магии омыло берег и нахлынуло на город. Болота затянуло туманом, и в тяжёлой зеленоватой мгле не было видно даже стен замка. На сторожевых башнях окрест города трубили в рог, били в набаты — но какой был прок в том? Обернувшись, Малефисента сквозь мутную дымку вгляделась в лицо Диаваля. В отблесках неверного света, мрачного и недоброго, тот был неестественно, болезненно бледен, и даже в глазах его, пустых и безжизненных, не мерцала та знакомая мягкая доброта. — Найди Аврору, — выпалила она вперёд мыслей — леденящая паника охватывала всё её существо. Она не знала, что происходит — но не могла допустить, чтобы с её семьёй случилось что-либо. — И защити её. А я отыщу источник тумана — и уничтожу его. — Но… Малефисента! — полубезумно взмолился Диаваль — ни кровинки в побелевшем лице. — Ты не можешь лететь одна. Разве ты не знаешь, что это такое?! Об этом столько говорится в вороньих легендах, да и я сам однажды видел это собственными глазами. Это Фет Фиада. Это — мгла, скрывающая неизведанное. Ты попросту не сможешь прорваться сквозь неё! — Неизведанное что? — нетерпеливо бросила она, уже расправляя крылья. Диаваль сник. Обернувшись, он лихорадочно оглядел чуждый, скрытый от глаз мир. В отблесках таинственных зарниц, пронизывающих небеса, он казался не человеком, но призраком, и Малефисента боролась с собственным желанием затолкать его обратно в постель, где определённо было безопаснее, нежели на балконе, открытом всем ветрам. И вдруг, едва ли замешкавшись на мгновение, Диаваль перемахнул через каменный парапет, соскользнув на узенький карниз с наружной стороны балкона. По спине побежали мурашки. Инстинктивно рванувшись вперёд, Малефисента вцепилась в спину его дублета, накрепко прижала Диаваля к себе. — Ты совсем рехнулся?! — разъярённо вскричала она. — Диаваль! Ну не настолько всё плохо же! — Что? Нет! Мне надо перекинуться! Я иначе не проберусь через весь этот громадный замок! — А если ты превратишься в моржа и разобьёшься в лепёшку, болван?! Об этом ты не подумал? — Нет, это ворон. Он уже готов, я это чувствую, мне просто надо… Диаваль захлебнулся обрывком фразы, когда Малефисента резко сдёрнула его с карниза и втянула обратно на балкон. Запнувшись, он неуклюже рухнул на пол — и поспешно вскочил на ноги, широко распахнув глаза в приступе паники. Растерянный, рассредоточенный, совершенно не в себе — Малефисента не могла смотреть на него, такого, спокойно. Всё должно было быть совсем не так! Он всегда был гласом рассудка, оплотом спокойствия в этом безумном мире, но даже его устрашил колдовский туман, что поглотил город. И его страх подпитал страх Малефисенты — пусть она изо всех сил и пыталась скрыть это. — Я н-не х-хочу обратно, — проскулил он, трясясь, точно лист. — Обратно куда? Милый! — Малефисента обхватила его лицо ладонями, заставив взглянуть на себя, большими пальцами огладила морщинки близ глаз. — Послушай меня. Выдохни. Вдохни. И послушай. Найди Аврору. Найди нашу дочь. Защити её и её сына. Никому больше я не могу доверить подобное. Не сразу её слова возымели действие, но после упоминания Авроры его мутный бессмысленный взгляд прояснился, и панический ужас сменился привычной решимостью в его глазах. — Аврору, — повторил он и кивнул. — Конечно. Я найду её, Малефисента, — взяв её руки в свои, он уставился на неё с мольбой во взгляде. — Прошу — береги себя! Когда приходит Фет Фиада, мы более не властны над этим миром. Я просто не могу поверить, что это всё-таки произошло. — Глубоко вдохнув, Диаваль подался ближе и поцеловал её столь свирепо и яростно, что в любую иную ночь она не смогла бы устоять перед его напором. Но сейчас она могла разве что ответить ему, вложив в их поцелуй последние отголоски страсти, что не погасла и по сей миг. Он отстранился и прикрыл глаза, сосредотачиваясь. На сей раз оборотничий дар подчинился ему. Когда тени стекли с его тела, он замер на мгновенье, прежде чем ринуться прочь и исчезнуть в туманном море. Провожая его взглядом, Малефисента запоздало пожалела, что отослала его прочь — теперь, когда она осталась в одиночестве, посреди неизвестности, она ощутила себя до крайности беззащитной. Но она знала, что вместе у её семьи было куда как больше шансов выжить, а она была из тех немногих, кто мог войти в ад на земле и выйти оттуда невредимой. Как бы ей хотелось, чтобы всего этого не было на самом деле! Пускай прежде она не слышала легенд о колдовской дымке, именуемой Фет Фиадой, она отлично понимала, что это отнюдь не к добру. Что-то было не так. Даже Диаваль поддался страху. Но она была потомком Феникса, была могущественнейшей из фейри. В этом тумане просто не могло быть ни чудовища, ни демона, что мог бы причинить вред той, кто был наделён силами Феникса. Памятуя об этом, Малефисента взмыла в небо и нырнула во мглу, лавируя меж бесчисленных башен и шпилей замка. Ослеплённая непроглядным смрадом, она несколько раз едва не врезалась в них — но в конце концов мощными взмахами огромных крыльев сумела расчистить себе путь сквозь туман. И чем ближе она подлетала к городу, тем явственнее осознавала, в какой опасности он находится. Она слышала крики, пронзающие зловещую тишину. Слышала звон бьющихся стёкол, слышала, как слетают с петель двери, как рушатся стены. Слышала жадный треск невидимого пламени, лязг мечей и щитов. Но звуки эти, приглушённые, задушенные туманом, доносились словно с иного, невозможно далёкого плана бытия. Малефисента не слишком любила людей — но всё же она видела, сколь бедственно было их положение, видела даже сквозь дымку, в которой город был едва различим. Альстед был союзником Топей, и она обязана была помочь его ни в чём не повинным жителям, обрушив всю свою мощь на их врагов. Малефисента приземлилась на главной площади. Статуи и брусчатка слабо поблёскивали склизкой росой. Тусклый свет фонарей не в силах был рассеять ядовито-зелёный сумрак. Заслышав душераздирающие вопли горожан, в чьих домах, должно быть, уже шастали невидимые твари, Малефисента воззвала к своей благой золотой силе, дабы развеять туман и исцелить раны. Тщетно. Она попыталась вновь, выискивая в глубинах сердца хоть каплю этой силы — силы, силы, что принадлежала ей и только ей, и что совершенно точно не могла угаснуть под гнетом могущественной чуждой магии, накрывшей Альстед гигантским пузырём. Она была совсем рядом. Малефисента чуяла это — но что-то не давало ей воспользоваться собственной магией. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть! Разъярившись, Малефисента хлестнула зелёной молнией по статуе охотника, сражающего оленя. Каменный олень раскололся надвое; голова его, рухнув на мраморный постамент, разбилась вдребезги. Малефисента медленно перевела взгляд на собственные руки. Что произошло? Отчего её сила, её целительная, животворная сила была неподвластна ей, точно колдовская мгла выпила её досуха? Но не время было задумываться об этом. Шум вокруг нарастал, и Малефисента взмахнула крыльями, разгоняя туман. И сердце пропустило удар. Дома были объяты жёлто-зелёным пламенем. В переулках мелькали силуэты людей, бегущих от чудовищ — и Малефисента не могла одарить их своей живительной магией. Восторженно хрюкая, свиномордые гоблины копьями гнали несчастных по улицам — существа эти явно пришли не с Топей. Народу Болот не была свойственна эта жуткая, бездумная жестокость. Обернувшись, Малефисента увидела женщин — нечеловечески долговязых и костлявых, неспешно, точно призраки, скользивших по площади. Встрёпанные головы их были покрыты рваными вуалями, что не скрывали пустых глазниц и губ, обезображенных гниением. Порой они швыряли в окна домов и лавок фонари, горевшие смертоносным изумрудным огнём; и визжали при этом столь пронзительно и истошно, что Малефисенте пришлось зажать уши. Но гоблины и банши были отнюдь не самым кошмарным, что довелось ей увидеть в ту ночь. Алая тварь, подобная летучей мыши — если б летучая мышь была величиной с лошадь — оглушительно заверещала, пролетев над головой Малефисенты. По крышам скакали, хрипло улюлюкая и гогоча, рогатые и хвостатые бесы, что магией сжигали всё на своём пути. Рвались с толстых цепей двуглавые волки, ведомые странными безликими духами. И несть числа было иным тварям, наводнившим город. Что ж. Если она не может исцелить тех, кто был ранен чудовищами, не может восстановить то, что было ими разрушено — она всё ещё может ответить им тем же. Малефисента воздела руки к небу, призывая магию злую и мстительную. Та запылала в чашах ладоней, в глазницах, под ногами — и прокатилась по земле, точно пал, пущенный навстречу лесному пожару. Стиснув кулаки, Малефисента вскинула руки вверх и зарычала. Её сила вновь обрушилась на врагов. Вся ярость, что пламенела в сердце, опаляла умертвий, сжигала их дотла, огненными шпилями вздымаясь над страшнейшими из них. Повергнутые ей чудовища растворялись в клубах белого дыма, что не развеивались в небе, но улетали обратно к морю. Малефисента шагала по городу, сражая всех злобных тварей на своём пути. Один — два — три — десять — двадцать — пятьдесят — она не останавливалась, мощными ударами крыльев прорежая туман, дабы ни один мучитель невинных не скрылся с глаз её. Разъярённая страдальческими стонами, что раздавались повсюду, она тонула в в своём возмездии, с извращённым восторгом испепеляя чудовищ, что посмели напасть на безоружных людей. И лишь мысль о родных удержала её от того, чтобы с головой нырнуть в гнев воздаяния. Где они были теперь? Всё ли с ними было в порядке? На просторах дворцового сада она обнаружила стражников и солдат, что сражались с демонами, гоблинами и всеми иными, кто отважился проникнуть за городские стены. Малефисента прокладывала себе путь сквозь битву, взмахами рук уничтожая тварей. Впрочем, вскоре она осознала: убить их она была вовсе не в силах. В груди умертвий не бились сердца, и она задалась неминуемым вопросом: что, если она всего-навсего причиняла им… некоторые неудобства вместо того, чтобы уничтожать с концами? Ведь то, что уже мертво, умереть не может. Её подозрения укрепились, когда она увидела, как живые люди рубятся с мёртвыми. В их жилах не текла горячая кровь, под железными доспехами не бились сердца, и глаза их были пусты и безжизненны. Неужели это были души — души мёртвых, обращённых в воинов, мёртвых, вынужденных сражаться невесть за что? От одной этой догадки сердце ноюще пронизала скорбь — скорбь по тем, кто возвратился в мир живых, которому мёртвые не принадлежали более. Но у неё не было иного выхода, кроме как развеять их по ветру — и ветер унёс дым к морю. Впереди кто-то истошно закричал. Взвившись в воздух, Малефисента разогнала туман взмахами крыльев и, приземлившись, обнаружила, что стражники, запрокинув головы, смотрели вверх, на высокий чёрный силуэт, что медленно двигался к ним. Он был чудовищно огромен, величиной едва ли не в собор, что примыкал к замку; когда существо приблизилось, выступив из клубов тумана, Малефисенту обуял ужас, не сравнимый ни с чем, что она испытывала прежде. Это был не просто мертвец, гоблин или призрак. Глядя на него, Малефисента вдруг ощутила себя лишь ничтожной букашкой в сравнении с ним. Он, облачённый в тёмную ветхую мантию, был похож на человека — но шея его оканчивалась бараньей головой; круто загнутые рога были осквернены чёрной гнилью на концах. Внутри пустого черепа мерцали алые уголья зениц. Он восседал на белом конеподобном существе, громадном, длинноногом, чьи ветвистые рога, казалось, царапали небесную твердь. Когда он неторопливо проезжал мимо, баранья голова повернулась к ним и уставилась на Малефисенту чудовищными красными глазами. Малефисента слышала о нём прежде из легенд её народа. Это был никто иной как сам Донн, бог смерти — и, по всеобщему мнению, невероятно жуткое создание. Аура ужаса, что исходила от него, была столь мощна, что Малефисента чуть не задохнулась от самого его присутствия. Этого не могло быть. Этого просто не было на самом деле. Это был лишь ночной кошмар! Тысячи лет нога богов не ступала на эту землю — а теперь она предстала перед страшнейшим из них. Что могла она противопоставить богу смерти? Неудивительно, что её целительная магия иссякла, когда само божество пришло в их мир; золотой свет Феникса не в силах был озарить царство самой смерти. Аврора. Диаваль. Риордан. Перед ликом самих богов они были бессильны и беспомощны. Она должна была отыскать их. Если причиной Фет Фиады был сам Донн — что ж, она была не настолько глупа, чтобы рискнуть всем в бессмысленной попытке остановить его. Семья была для неё превыше всего! Она осторожно сделала шаг назад. И ещё один. И ещё. Донн наблюдал за ней бесстрастно, даже не пытаясь преградить ей дорогу. Возможно, он знал нечто, чего не знала она. Расправив крылья, Малефисента стремглав влетела внутрь замка. Бой сердца гремел в ушах, она задыхалась от потрясения. Что произошло? Почему они оказались здесь? Какими грехами Альстед заслужил нападение армии Иного мира? Приземлившись на ноги, она помчалась сквозь величественные залы и узкие коридоры замка — того самого замка, некогда залитого светом, кипящего жизнью, бывшего средоточием роскоши и благоденствия. Но теперь его оглашали крики стражников, вой и визг умертвий. Малефисента по-прежнему уничтожала всех тварей, что попадались ей на глаза, но теперь целью её было отыскать тех, кто затерялся в неумолимой буре смерти. — Аврора! — воззвала она, вне себя от отчаяния. Поднимаясь по винтовой лестнице, что вела в спальню Авроры и Филиппа, она бежала вверх так быстро, как только ноги могли нести её, сквозь чертоги, кишащие призраками. — Аврора! Факелы на стенах пламенели изумрудным огнём банши, блуждающих по коридорам. Одно за одним испепеляя чудовищ, Малефисента в конце концов добралась до спальни дочери — и, с воплем ужаса ворвавшись в неё, обнаружила, что там нет ни Авроры, ни Филиппа. Малефисента готова была разрыдаться — и непременно разрыдалась бы, будь она одна. У окна, повернувшись к ней спиной, стоял человек. Малефисента сперва приняла его за Джона, обманувшись седой гривой и короной, венчавшей его голову — но, разглядев железные доспехи, поняла, что ошиблась. Джон по природе своей был миролюбив и безобиден, да и поприветствовал бы её с куда большим воодушевлением, чем этот человек — кем бы он ни был. Сердце его не билось. Он был мёртв. Изумрудный свет, сочившийся сквозь стекло, вдруг озарил лицо человека — нет, призрака — зловещим отблеском. И время словно замерло на мгновенье. Осознание обрушилось на неё. Этого не могло быть. Самому Донну она бы обрадовалась больше. Малефисента оцепенела; её замутило, затрясло ознобом. Никогда ещё ей не было так холодно. Что за жестокую шутку сыграли с ней? Она видела собственными глазами, как он умер, она сама была одной из причин его гибели. Но никакого раскаяния за свою роль в его смерти она не испытывала и подавно — он породил всю её предвзятость к людям, весь её гнев. Он злоупотребил её доверием и покусился на то, что ему не принадлежало, чем обрёк её на многолетние муки. Стефан обернулся. Железная цепь свисала с его пояса. Долгое время Малефисента даже не обращала на неё внимания; словно угодив в западню, она пристально смотрела на того, кого когда-то любила и ненавидела так яростно, что теперь ей лишь отчаянно хотелось растерзать его в клочья за всё содеянное им. Безумие в его взгляде пугало её столь же сильно, сколь и много лет назад; от злых слёз защипало глаза. Это был не ночной кошмар. Она предпочла бы кошмар этому аду. — Малефисента, — хрипло, с придыханием вымолвил Стефан. Бледные глаза округлились, он даже осмелился дёрнуть губами в странной улыбке. — Вижу, время… обошлось с тобой добрей, чем со мной. — Ты ничего не знаешь о доброте, — тихо сказала Малефисента, потрясённая собственной способностью ответить ему. Она говорила правду. И знала это. Она была уже не та, что когда-то давно, после смерти Стефана, она понимала, что боится отнюдь не так сильно, как могло бы показаться; Малефисента знала о доброте многое — она видела её, чувствовала, испытывала на себе все эти годы. Любовь семьи исцелила её разбитое сердце, срастила воедино осколки — дабы она стала ещё сильнее, чем прежде. Больше она не боялась Стефана. Нисколько. Малефисента с отвращением смотрела на него. И он смотрел на неё тоже, смотрел полубезумно, стиснув зубы так, что очертилась жёсткой линией поседелая челюсть. — Где моя дочь? — безучастно спросил он, указав на пустующую кровать и роскошную колыбельку подле неё. — Она вышла за этого альстедского мальчишку, верно? Где мой внук? — взгляд его медленно скользнул ниже; Стефан тупо уставился на кольцо, украшенное ониксом, на левой руке Малефисенты. — А ты… Приятно видеть, что ты не стоишь на месте, Малефисента. Не то что я. Пока я гнил там, я только и делал, что думал. Думал: как сложилось бы всё, будь я чуть умнее? Ты бы разбилась насмерть. Не я. Не я… И я бы никогда не выдал Аврору за Джоново отродье. — Ты мёртв, — ответила Малефисента, собравшись с мыслями. — Всё это — не твоё дело. Не знаю, что за гнусная магия вернула тебя — но я должна положить всему этому конец. — Она презрительно усмехнулась. — Негодяй. Стефан негромко хохотнул, но в его алчущем взгляде не было и толики веселья. — Это моё дело. Ты была моей. Когда-то. Всё, чего я только касался, становилось моим. Я был владыкой Персефореста. И я бы вновь завладел тобой, даже если б мне пришлось убить тебя и всех треклятых болотных фей. — Больше он не улыбался, и только глядел на шёлковую гладь постели. — Ты была моей, как и Персефорест. Помни об этом. Много чего Малефисента могла бы сказать в ответ. Она могла бы позволить его речам воздействовать на неё, позволить им раздразнить свой гнев и свою боль — и когда-то, возможно, она бы именно так и поступила. Но не сейчас. Сейчас она была мудрей. И всё, что она слышала сейчас, было всего лишь жалким лепетом безумца, одержимого жадностью и страстным желанием стать чем-то большим, столь долго, что желание это поглотило его разум безвозвратно. В каком-то смысле ей даже было жаль его. Жаль того мальчика, какого она знала когда-то, до той поры, когда он стал омерзительным мужчиной. И это придало ей решимости понять, что она может просто развернуться и уйти, так ничего и не сказав. И именно это она и собиралась сделать. Пускай его возвращение принесло ей потрясение и боль — она, как ни странно, ощутила и странную радость. Прежде она не осознавала по-настоящему, сколь мало значил Стефан для неё; но теперь, после всего пройденного пути, она смогла признать правду, смогла увидеть, каково всё на самом деле: Стефан был ничтожеством в сравнении с ней. Он был лишь призраком — а она была фениксом, возродившимся из посеянного им горя. Стефан лишь зря тратил её время. Она должна была найти свою семью, она должна была найти способ остановить Фет Фиаду до того, как умертвия стёрли Альстед с лица земли. А о том, что Стефан объявился вновь, можно было подумать и позже, когда она сумеет положить конец сверхъестественному бедствию, захлестнувшему город. Но Стефан не позволил ей сделать этого. Из-за пояса он вытащил штуковину, каковой Малефисента никогда прежде не видела. Поначалу ей показалось, что это нечто метательное — кривая металлическая трубка, столь крошечная, что полностью помещалась в его ладони. Малефисента чуть не рассмеялась. И этим он намеревался её ранить? Вскинув руку, она собиралась было магией выбить трубку из его пальцев — но опоздала. Из трубки с оглушительным грохотом, ошеломившим чувствительный слух, извергнулся чёрный дым. И огненный цветок боли расцвел в груди, прямо под ключицей. Малефисента неверяще перевела взгляд на чадящую рану. Железо! Эта жалкая крошечная трубочка выстрелила в неё железом! Где только мог простой мертвец разжиться такой дрянью? Обозлённая нападением, Малефисента зашипела, обнажив клыки, и швырнула в Стефана сгустком изумрудного пламени, не задумываясь, не колеблясь ни мгновенья; Стефан был мёртв для неё, мёртв навеки, пускай его дух и возвратился за ней. Он не переменился в лице, даже когда изумрудный пылающий вихрь пожрал его тело — лишь смотрел бесстрастно, как мёртвая плоть его обращается в пепел, как рассеивается дымом по ветру, что уносил его душу к морю. Лишь тогда Малефисента позволила себе поддаться слабости. Лишь тогда она выплеснула свой гнев, пав на колени и заколотив кулаками по полу. Железо сжигало её изнутри, и мутило от вони собственной обугленной плоти. Боль была так страшна, что плыло в глазах, что сердце еле билось в груди. Силясь не лишиться чувств прежде времени, она зажала рану ладонью в тщетной попытке преградить путь магии, что истекала наружу. Ничто и никто не помешает ей отыскать свою семью. Никакое железо. Никакой Стефан. Она заставила себя подняться на ноги; рывком бросила себя к стене, дабы опереться о неё. Времени оставалось мало, Малефисента знала это — знала по опыту, что вскоре железо просочится в кровь и лишит её магии. Памятуя об этом, она вытолкнула непослушное тело прочь из спальни Авроры, и ринулась сквозь лабиринт коридоров по следу из пятен копоти, оставленных ей самой, когда она предавала чудовищ огню. Она не могла остановить Фет Фиаду. Во всяком случае — так. Иначе и быть не могло, ведь сами боги пришли вместе с ней. Проклиная собственную беспечность, Малефисента оскалилась от боли и отчаяния. Она должна была полететь с Диавалем, должна была отыскать Аврору! Одурманенной, обессиленной, ей хотелось кричать и выть в голос. Если б только ей под руку попались те, кто устроил весь этот кошмар — о, она ручалась, что они будут расплачиваться за это очень, очень долго. Но это пока что было не столь важно. Пока что. Сосредоточившись на биении души Диаваля, она ухватилась за путеводную ниточку — и молилась только, дабы семья её сумела собраться вместе и укрыться от опасности. Когда она выбралась из замка, зловонный туман по-прежнему окутывал Альстед, и не было никаких свидетельств тому, что вскоре этому придёт конец. По-прежнему чудовища выныривали из-под непроглядной зелёной пелены, по-прежнему несчастные солдаты сражались с ними, из последних сил спасая горожан, что отчаянно искали прибежища. Больше Малефисента не могла развеять мглу взмахами крыльев — и потому она поплелась вдоль замковой стены, цепляясь за неё руками, а в глазах плыло, и дрожали подкашивающиеся колени. До неё донесся рёв. И истошный крик. Зажимая рукой дымящуюся рану, Малефисента добрела до огромного белого собора, гробницей восставшего из тумана. Статуи людей, облачённых в мантии, увенчанных нимбами, несли свою бессменную стражу; но взгляды их были пусты и безучастны, и сами они были бессильны против той бойни, что разворачивалась в священных стенах. Малефисента толкнула дверь, повисшую на петлях, и проковыляла внутрь. Страх одолевал её с того самого мига, как она завидела собор; она знала, что Диаваль там, внутри, знала, что это он рычал, и знала, что столь пронзительно кричала её дочь. В ужасе от того, что она могла обнаружить там, она ворвалась в белый зал; искорки магии тлели на кончиках пальцев. В глазах потемнело. Она рухнула оземь, еле сдержав мучительный стон. Слишком горячо, слишком, слишком много железа… — Мама! Вставай, тупица. Вставай! Один лишь звук голоса дочери придал ей сил, дабы подняться на ноги, непослушные, ватные. Она не могла сдаться. Просто не могла. Вскрикнув, она расправила крылья, ими удерживая равновесие; обождала несколько вдохов, пока не прояснилось в глазах, прежде чем обернуться — и увидеть Аврору, что стояла близ дверей собора. Ступни дочери были скованы льдом — она угодила в ловушку, как и стайка служанок позади неё, трясущихся и рыдающих от ужаса. На руках Авроры заходился рёвом Риордан, молотивший по воздуху кулачками. — Мама! — опять всхлипнула Аврора. Щёки её были красны и мокры от слёз, светлые волосы спутались, сотканная из цветов ночная рубашка — изорвана и выпачкана грязью. — Ты ранена! Малефисента не смогла выдавить и слова в ответ. С трудом придав лицу бесстрастное выражение, она воздела руки и бросила жалкие остатки магии на то, чтоб расколоть лёд. Освобождённым служанкам достало смелости оставаться на месте, дожидаясь госпожу, что помчалась к матери. Они торопливо обнялись. Малефисента обернулась, вновь заслышав оглушительный рык. В отчаянии бросив все силы на то, чтоб спасти дочь, она даже не обратила внимания на то, что происходило совсем рядом, в некогда белом, но теперь почерневшем от копоти зале. Диаваль принял обличье огромного чёрного льва, чья роскошная грива переливалась вороньими перьями. В этой ипостаси он был столь же великолепен, сколь устрашающ. Он неистово дрался с чудовищем, что выглядело точь-в-точь, как он сам — но было белым, точно снег, и чуть пониже в холке. Звери свирепо рвали друг друга клыками, сражаясь не на жизнь, а на смерть, и Диаваль загораживал собой Аврору и служанок, не давая белому оборотню прорваться к ним. Диаваль был крупнее — но его противник был куда безрассуднее. Белый лев запрыгнул на спину чёрного — но прежде, чем клыки вонзились в его шею, Диаваль вновь превратился. На сей раз он обернулся грозным медведем. Сдёрнув белого льва с плеч, он со всей силы швырнул зверя в мраморную колонну. Та рухнула, погребая под собой целый ряд деревянных скамей. Задыхаясь, Диаваль опустился на все четыре лапы и взревел. Чёрный мех блестел от крови, сам он едва стоял на ногах от усталости — но когда белый оборотень, тоже перекинувшись медведем, опять набросился на него, он сумел дать отпор, передними лапами отвешивая врагу сокрушительные удары. А на алтаре, наблюдая за их схваткой, стоял дух Винн. Лунной Ведьмы. Взгляд белёсых мёртвых глаз следил за боем с явным упоением. Винн приплясывала на месте, визгливо смеялась особенно метким ударам с каким-то ребяческим восторгом. Малефисента была сыта по горло её выходками. Торопливо повернувшись к Авроре, она подтолкнула ту к выходу. — Беги, — приказала она, крылом распахнув двери. Аврору охватил панический ужас. Взгляд её заметался меж Малефисентой и сражающимся Диавалем, и на лице её промелькнуло упрямое, дерзкое выражение. — Мама, тебя не брошу! Ты ранена! — Но слова её были едва слышны сквозь истошные вопли младенца на её руках. Решимость Авроры явно колебалась; слёзы вновь хлынули из её глаз. — Бери сына и беги, Чудище. Беги прочь из замка, к Топям. Только не останавливайся, беги прочь! — Но!.. — Беги, Аврора! Беги! И не возвращайся. Уходи туда, где безопасно, и защити наш народ! И Авроре пришлось уступить ей. Малефисента знала: если б не Риордан, Аврора ослушалась бы её, осталась бы рядом, употребив всю свою смекалку на то, чтоб помочь ей в этой битве — но на руках она держала своего любимого сына, будущее Топей и Альстеда. С горестным возгласом Аврора побежала прочь, перепрыгивая через каменные обломки, и вскоре скрылась в полуразрушенном проходе вместе со своими служанками. И Малефисента смотрела ей вслед, и сердце изнывало от боли — ей пришлось прогнать дочь навстречу опаснейшей Фет Фиаде. Но она не могла защитить Аврору. Во всяком случае — не так. Лунная Ведьма наверняка избрала бы её своей следующей жертвой, останься та здесь. Но кошмарное воплощение Винн — Малефисента собственными глазами видела, как та упала в студёное море! — было слишком увлечено зрелищем, чтобы заметить побег пленниц. Её глаза, тусклые, мёртвые, вспыхивали восторгом всякий раз, когда дерущиеся звери крушили что-либо на своём пути, и ликующе топорщились белоснежные перья. Она кружилась в танце близ алтаря, расшвыривая по сторонам святыни, и смеялась — смеялась высоко, визгливо и звонко, упиваясь вновь обретённой жизнью. Сперва Стефан. А теперь ещё и Винн. Либо это было простое совпадение, либо… тот, кто обрёк Альстед на Фет Фиаду, нарочно возвратил их обоих из Иного мира. Никогда прежде Малефисента ещё не испытывала подобной ярости. О, если б она только могла — она бы дала этой ярости волю. Быть может, она обернулась бы Фениксом, она стёрла бы с лица земли злобных тварей, что вторглись в королевство. Она растерзала бы мёртвое тело Винн когтями, испепелила бы её золотыми чарами самой жизни. Но ярость эта была заточена внутри неё, точно кипящий воспалением гнойник. Малефисента не могла воззвать к своей целительной магии, не чувствовала её даже — воинство тьмы и смерти, наводнившее город, иссушило родник животворной силы. Железо же, что опаляло плоть, ослабило магию разрушительную — Малефисента метнула в Винн тем же сгустком пламени, что уничтожил Стефана, но промахнулась, попав в гигантский витраж за алтарём. Многоцветное стекло раскололось с оглушительным звоном. Мириады осколков осыпались на пол, обнажив грязно-зелёный туман, нависший над миром. Винн закрылась от осколков крыльями. Она отвлеклась от лицезрения битвы и уставилась на Малефисенту сквозь белые косматые лохмы. Тонкие губы растянулись в зарождающемся рыке. Но прежде, чем Винн ответила ей тем же, Диаваль и белый оборотень вклинились между ними, и вновь сцепились в схватке, грузными ножищами растаптывая скамьи в щепки. В миг, когда Диаваль, казалось бы, одержал верх, его противника вдруг объял белоснежный круговорот; он обернулся существом, совершенно незнакомым Малефисенте — исполинским клыкастым зверем, чей длинный нос волочился по земле. Торжествующе затрубив, он вновь бросился в атаку. Исполинской головой он боднул Диаваля в грудь, швырнув его в колонну с такой силой, что с небес градом обрушились обломки затейливого потолка. Своды церкви затряслись, предвещая опасность. Клубы белой пыли взметнулись в воздух, ослепив Малефисенту. Она вскрикнула, разорвав повисшую над ними гробовую тишину, поковыляла к груде каменных глыб, спотыкаясь об останки сломанных скамей. — Диаваль! В сравнении с этим мучительная боль, пылающая в ране, была пустяком. Никогда прежде Малефисента не чувствовала себя столь беспомощной, столь неспособной сражаться! Она была сильнейшей из фейри, и просто не могло, не могло быть так, чтобы её заставляли смотреть со стороны, как всё, что ей дорого, будет разрушено, разорено и осквернено! Но прежде, чем она успела добраться до руин колонны, страшный удар врезался в её живот. Малефисенту отбросило на деревянные обломки; не в силах даже вдохнуть, не в силах подняться на ноги, лишь на последних крупицах воли она поползла к проходу. Вывалившись в него, она перекатилась набок, судорожно задыхаясь. Винн смотрела на неё сверху вниз. Вблизи ведьма — на удивление невысокая, облачённая в чёрные лохмотья, что неестественно развевались на ветру, будто одеянием ей служила сама тьма — была ещё ужаснее. Узловатые, трупно-серые пальцы и белоснежные крылья были увенчаны угольно-чёрными когтями. Её лицо можно было бы даже счесть красивым — если б не безумная алчность и жажда крови, что исказили её черты. Смерть выбелила её кожу, придав Винн измождённый, мертвенно-бледный вид. Впрочем, ничто из этого Винн явно не заботило. Напротив, она была необычайно счастлива тем, что возвышалась над раненой, поверженной Малефисентой. Она улыбалась. — Я знала, что ты придёшь! — ликующе, нараспев протянула Винн, притворно заламывая руки. — О, бедная Аврора! Бедный Диаваль! Они остались совсем одни, брошенные на произвол судьбы. О, я знала, что мне определённо стоит вернуться — уже ради того, чтобы полюбоваться тем, как вы все страдаете. Пока она говорила, из груды камня восстала белая громада. Загадочный оборотень обвил Диаваля длинным носом, приблизился — и швырнул его тело к Винн. Тот тяжело рухнул к её ногам, окровавленный, с ног до головы покрытый пылью и мраморным крошевом. Едва ли не в обмороке, едва ли понимающий, что происходит вокруг, он кашлянул, сплёвывая пыль, слабо пошевельнулся, когда Винн присела рядом и цепко стиснула его лицо пальцами, заставляя посмотреть на себя. Из рваных ран на лбу струилась кровь, заливая глаза. Винн бережно обтёрла её — и вновь улыбнулась. Диаваль глядел на неё полубессмысленно и слепо, не в силах даже свести глаза в одну точку. — Здравствуй, красавчик. В Ином мире так холодно без тебя. Малефисента зарычала и дёрнулась вперёд. Сгущалась тьма, влекомая её яростью, изумрудная магия жаждала выплеснуться на волю, опаляя ладони, тлея под ногами; но туман, что клубился в её разуме, был подобен пропасти, перелететь которую не достало сил. Железо, раскалившееся добела, сжигало плоть, и Малефисента всё слабела с каждым мгновеньем. — Не смей касаться его, — приказала она, неприятно поразившись тому, как слаб и тих был её голос. Угрожающе зашипев сквозь стиснутые зубы, она оттолкнула Винн и закрыла собой недвижное тело Диаваля. Её трясло, трясло и тошнило от страха и гнева. Тяжело, с перебоями колотилось сердце, из раны истекали кровь, магия и дым. Но она не двигалась с места. Не сдавалась. Все безжалостные злодеи мира не властны были над ней и её любимыми — в этом она была уверена; и она будет сражаться до последней капли крови, дабы выкупить своей жизнью жизни тех, кто был дорог ей. Винн хихикнула и выпрямилась. Протянув руку, она безмолвно подозвала к себе белого оборотня. Тот, перекинувшись в ворона, вспорхнул на её запястье. Тварь едва не разваливалась на куски, исполосованная глубокими ранами. Но из ран оборотня не текла кровь — и вряд ли он испытывал боль. Он был мёртв, как и Винн, и даже если бы Малефисента испепелила его — он бы просто вернулся в Иной мир за новым телом. — Я зову его — Дана, — ласково промурлыкала Винн, поглаживая горлышко ворона. — Такая прелестная пташка. Такая послушная. Правда, он не так интересен, как этот. Не умеет оборачиваться человеком. Белый ворон хрипло каркнул, склонив голову набок. Жуткие алые глаза немигающе смотрели на неё. Малефисента зашипела со жгучей ненавистью: — Значит, это твоих рук дело? — раздражённо вопросила она, пытаясь отвлечь внимание Винн. — Фет Фиада? Почему Иной мир послал своё воинство в Альстед?! Винн, ухмыляясь, медленно обходила их по кругу. Кончики крыльев волочились по полу, сметая пыль и щепу. — О нет, вина за то лежит отнюдь не на старой доброй мне. Хотя, бесспорно, я ухватилась за возможность вернуться, когда та представилась. Смерть не помешает мне отнять у тебя всё, что ты отняла у меня! Боги сплотили нас — тех, кто прозябал на Тех Дуинн, острове мёртвых. — Прозрачные глаза ведьмы на миг вспыхнули воодушевлённо, когда она описала полный круг, насмешливо глядя на Малефисенту. — Скоро железо убьёт тебя — мы обе это знаем. И, если легенды правдивы… душа Феникса не упокоится никогда. Никогда ты не попадёшь в Иной мир, Малефисента. И когда я отниму у тебя семью… ты не увидишь их больше никогда. Я ведь права? И вдруг пропасть, затопленная туманом, показалась Малефисенте совсем узкой. Гнев пробудил в ней нечто поистине дикое и необузданное. Не было больше мыслей, не было страха — лишь чистый, животный инстинкт. Погрузившись в себя, она судорожно изыскивала способы избавиться от Винн. Она с разбегу прыгнула через пропасть — но не долетела до края. Зелёное пламя извергнулось из неё, съёжившейся в комок. Это было последнее, отчаянное средство. Страшный взрыв отбросил Винн прочь, под обрушившиеся мраморные колонны — что бы ни случилось с ней, Малефисента этого уже не увидела. В глазах поплыло. Вцепившись в Диаваля, она уткнулась лицом ему в шею и расправила крылья в тщетной попытке защитить от обломков, каменным дождём сыпавшихся с потолка. Шатались стены, угрожая похоронить их под завалами, но Малефисента не в силах была сделать и шагу — железо изнурило её, попытка спасти их от ведьмы выжала её до капли. Её оглушал громоподобный грохот, камни молотили по спине и крыльям. Но вдруг нечто перевернуло её, чуть навалившись сверху, точно и не было никогда этого кошмара, точно они по сию пору лежали, обнявшись, на шёлковых простынях — так бережно и благоговейно он касался её. — Любимый, — выдохнула она. Горячие слёзы потекли по щекам, проточив влажные дорожки в каменной пыли. Вокруг них мир разлетался на куски, но она видела лишь лицо Диаваля, размытое, мертвенно-белое, окровавленное, и в груди разверзалась пустота. Она хотела сказать, чтобы он бежал, чтобы он бросил её, но знала — он и не послушает её. Диаваль был верен ей, был верен до последнего вздоха, до последней капли крови. — Закрой глаза, — еле слышно прошептал он. — Я верну тебя к Авроре. Обещаю. Боль вгрызлась в сердце. Когда тело словно вскипело в жгучей железной агонии, Малефисента последовала совету Диаваля, сомкнула веки, сдалась — но не раньше, чем тёмные глаза, внимательно смотревшие на неё, запылали смертоносным янтарём.