Всё переплетено

Открыв глаза после слепящего изумрудного луча во второй раз, Гарри почти не удивился. После Финальной битвы, стоило ему провести неделю без сражений, Гарри впервые столкнулся с ощущением клокочущей внутри силы. Она зудела у него под кожей, искрами лопалась где-то в венах, и Гарри всё время чувствовал себя словно наэлектризованным. Он никогда не испытывал ничего подобного — даже в детстве, когда предпринимал слабые попытки сдержать неконтролируемую магию. Он старался чаще колдовать в надежде на то, что это хоть как-то поможет усмирить тягу к магии (более… глубокой, что ли, сильной), но, к сожалению, в первый месяц после войны единственное, в чём была необходимость, — это простые бытовые чары. (Мерлин, подумать только, моментами он действительно сожалел о том, что для него наконец-то наступило спокойное время.) Он банально не находил случая выпустить пар, хотя, сидя в одиночестве на Гриммо, неоднократно задумывался о том, чтобы сделать это в одной из запертых комнаток особняка. Всё равно — кто бы узнал? Однако что-то удерживало его от этого, какое-то неясное беспокойство. Возможно, он просто решил, что если проигнорирует эти порывы, они рано или поздно сами исчезнут. Походы на бесконечные слушания привнесли новую деталь во всю эту и без того неоднозначную картину: Гарри заметил, что стал восприимчив к окружающей его чужой магии — она словно отзывалась в нём самом. Где-то в глубине грудной клетки. Он ощущал варьирующийся уровень — если так можно было выразиться — магической силы у тех волшебников, с кем ему приходилось вести разговор. В месте со скоплением людей, коим являлось всё Министерство, Гарри на подкорке сознания будто чувствовал жужжание. А ещё… тепло. Ему не стало вдруг приятно находиться среди толпы магов, нет, однако он начал испытывать нечто похожее на узнавание. Как он порой ощущал родные вещи — например, мантию-невидимку. По этой причине Гарри был вынужден признать: в очередной раз у него что-то пошло не так.

***

Ему удавалось скрывать свою непонятное состояние на протяжении почти двух месяцев, пока однажды Рон и Гермиона не подкараулили его на Гриммо и буквально не загнали в угол. Внимательно выслушав его, Гермиона, не скрывая обеспокоенности, предположила, что это должно быть последствием его нахождения за так называемой гранью. — Ты фактически умер, Гарри, — взволнованно сказала она тем вечером. — Это не могло пройти бесследно. Впрочем, решающими оказались именно слова Рона, высказавшего мысль о том, что дело может быть в Дарах Смерти. Сначала Гарри и Гермиона, мало убежденные, оба возразили, что за исключением мантии-невидимки, на руках у него больше не было никаких артефактов. — Но если они сейчас не у кого-то другого, то значит, формально ты по-прежнему их владелец? — спросил тогда Рон. Гарри едва успел призадуматься над тем, что он сказал, когда Гермиона вдруг поражённо выдохнула. — Мне нужна твоя библиотека, Гарри, — убеждённо произнесла она спустя минуту. — Я посмотрю ещё кое-где, разумеется, но больше всего надежды на фамильное собрание Блэков. Когда Гермиону захватывала какая-то идея, она начинала слегка тараторить и всегда торопливо пыталась донести свою мысль, чтобы ничего не забыть и не упустить. Гарри всегда поражался тому, как быстро работал её мозг. — Послушай, Гарри, — начала она потом чуть нерешительно, — ты только не отметай этот вариант сразу... Мне кажется, когда ты побывал за гранью и нашёл — собрал — все Дары, магия могла признать тебя Повелителем Смерти. На мгновение повисла тишина, которая тут же была разрушена одновременно раздавшимися голосами Гарри и Рона: — Да ладно. Они не сдержались и обменялись ухмылками под строгим взглядом подруги. Это звучало невероятно: он — и Повелитель Смерти? Ведь даже не имелось никаких подтверждений того, что им в действительности вообще можно было стать. Однако... За восемнадцать лет в жизни Гарри произошло столько немыслимых вещей, с которыми ему и его друзьям пришлось столкнуться — и не единожды — что он научился не отмахиваться даже от самых невообразимых вариантов. Поэтому Гарри не просто открыл Гермионе доступ в фамильную библиотеку Блэков, но и отправился туда вместе с ней. От того факта, что даже после войны Рон и Гермиона были вынуждены разбираться с его проблемами, у него внутри всё болезненно сжималось — и вместе с тем он чувствовал себя как никогда благодарным. К счастью, его помощь хоть немного пригодилась. В поиске информации Гермионе не было равных, и тут им с Роном в основном надо было просто не мешаться, однако для того, чтобы воспользоваться некоторыми фолиантами, требовалось непосредственное участие хозяина особняка, и пару раз Гарри даже удавалось уберечь подругу от неизвестных родовых проклятий. Увлекаясь, Гермиона порой забывала, что находится не в Хогвартсе: от некоторых книг несло опасностью за несколько ярдов. Гарри, в конце концов, это чувствовал. Спустя неделю в одном из таких фолиантов Гермиона нашла ритуал. Завязанный на крови и ещё не пойми чём, он был призван выявить магический отпечаток. Само собой, нигде в книге не указывалось, как должен выглядеть отпечаток Повелителя Смерти, и, более того, этот термин там даже не упоминался, однако подробно было расписано, что из себя представляет среднестатистический след — десятки разных видов среднестатистического, — и уже от наличия каких-то несоответствий, по словам Гермионы, можно было отталкиваться. Несоответствия нашлись. Для сравнения участвовали все трое, и если у Рона с Гермионой оттенок зелья совпал с двумя описанными, то у Гарри зелье приняло прозрачный цвет, перебиваемый всполохами ярких бликов — невыносимо при этом напоминая вуаль… И это не сходилось ни с каким из упомянутых видов. Ни с одним из пятидесяти пяти. На скромный взгляд Гарри, ритуал им мало чем помог. В конце концов, он и так знал, что с его магией было что-то не так, а что именно — ритуал не позволил им выяснить. Тем не менее Гермиона задумчиво покивала головой и выдала: — Нужно в Департамент генеалогических распознаваний. В том, что Гарри о таком даже никогда не слышал, удивительного не было. Однако, несмотря на убеждённость Гермионы название его почему-то смущало: наводило на параноидальные мысли о каких-то исследовательских центрах, где проводятся различные опыты и эксперименты... А последнее, чего Гарри хотел — это обращать на себя внимание общественности. Успокоило исключительно то, что упомянутый департамент всецело управлялся гоблинами — так же, как и в Гринготтсе, людей там не было. А гоблины тайны своих клиентов хранить умели. Департамент в основном занимался родословными, выяснением статуса крови — и определением магического наследия. Гарри нужно было пройти два ритуала, последовательность действий которых в какой-то момент ускользнула: вот Гарри протягивает руку для пореза, вот самолично чертит неизвестные руны под пристальным вниманием гоблина, вот он вырисовывает в воздухе непонятные фигуры, читая с пергамента формулы на латыни, и даже… расписывается кровью. Они не просто выявляли связь с Певереллами (в конце концов, им уже было известно, что Гарри является потомком Игнотуса) — они пытались определить, наложило ли их наследие отпечаток на его собственную магию. — Это то, чем являются Дары, — говорила Гермиона. — Наследием. У каждого брата было по одному артефакту от Смерти, и отголосок этих артефактов ещё долгое время должен был проявляться у разных поколений. Однако отголосок только одного из Даров, в зависимости от какого брата шла линия. Так в тебе могло сохраниться что-то от Игнотуса. Но ты… Ты собрал все Дары, Гарри. И это уже должна быть не тень наследия, а нечто гораздо, гораздо большее. Так и оказалось. И Гарри осознал это еще до того, как гоблины озвучили результаты — по их испытывающим взглядам. Его магический отпечаток вышел настолько ярким, словно Гарри был Певереллом больше, чем сами братья и поколения их потомков. Им всем было ясно, что это значило. — Советую посетить Гринготтс, мистер Поттер, там есть то, что принадлежит вам по праву.

***

У него был безраздельный доступ ко всему имуществу Певереллов, накопленному за долгие годы: непонятного вида артефакты, сияющие новизной так, будто бы их никто не оставлял на сотни лет в закрытом пространстве (гоблины хорошо заботились о целости отдаваемых им на хранение вещей); множество массивных книг, составленных на мордредовом стеллаже (а ведь это был сейф!); особняк в Ирландии. Тем не менее Гарри хватило сил только на то, чтобы пройтись по сейфу, мельком оглядывая артефакты, просмотреть список имеющихся там предметов (только трети, на самом деле, происхождение большей части оставалось тайной). В действительности Гарри был… не слишком заинтересован во всём этом. Они выяснили причину произошедших с ним изменений (Повелителем Смерти он не называл себя даже в мыслях), Гарри начал привыкать к необычному восприятию, возросшей силе и потребности колдовать. Последнее, между тем, перестало ощущаться так остро — его больше не отвлекало ни лёгкое жжение, ни треск. Как будто просто было нужно, чтобы он узнал.

***

Когда пристальные взгляды Кингсли стало почти невозможно игнорировать, Гарри со всевозможным спокойствием, на которое был тогда способен, сообщил, что не пойдёт в аврорат. Просто не сможет. Гарри не обдумывал свой отказ. Лишь оставшись один на один с Шэклболтом, чётко для себя понял: он не хочет. Он ждал скрытого разочарования во взгляде и был морально к нему готов, однако все, что сделал Кингсли — просто кивнул и понимающе сжал его плечо. На секунду Гарри показалось, что он чуть не задохнулся от навалившегося облегчения. Рон тем же вечером рассмеялся: — Фух, я уж думал, это мне нужно будет объясняться! Я тоже успел расхотеть в аврорат. Но не это было самым неожиданным решением, которое Гарри принял. Он решил уехать. Ненадолго. Репортёры следили за его домом круглые сутки в течение очень долгого времени, подлавливали, стоило ему выйти на улицу, снимали то исподтишка, то преследуя по пятам. Гарри уверен: в ином случае он запросто перенёс бы это навязчивое внимание — если бы ночами у него под веками раз за разом не разворачивалась война (удушающая, захлёстывающая с головой). Если бы воспалённый мозг не рисовал по утрам в отражении багровые всполохи у него в радужке. Встречи с друзьями помогали. Они тоже были измучены, — Гарри видел, — но друг с другом им было легко, спокойно. Однако всё время вместе они быть не могли (им и не стоило), и поэтому, увидевшись в какой-то момент с Кингсли в одном маленьком кафе, где тот почти набегу пил кофе (дел было невпроворот), Гарри обмолвился о том, что предпочёл бы уехать из Британии, — ещё раньше, чем поделился своим желанием с Роном и Гермионой. Кингсли тогда мимоходом сказал, что однажды в трудное для него время ему помогла поездка в Америку — там его никто не знал, и ему удалось привести мысли в порядок. Всерьёз Гарри начал рассматривать возможность отъезда только после того, как были отловлены все Пожиратели — и только когда понял, что друзья и семья Уизли поддерживают его решение. Меньше всего Гарри хотел бы оставить их в трудный момент, но те уверили его, что уж они-то точно будут в порядке («Даже не думай, милый, мы всё прекрасно понимаем! Тебе это нужно как никому другому»). Страна не имела для Гарри значения до тех пор, пока там разговаривали на английском. (Позже окажется, что Кингсли далеко не случайно упомянул США, но выяснится это только через месяц.) А первые несколько недель Гарри проведёт в съёмной квартире в Бруклине, живя в размеренном темпе, который раньше и представить себе не мог: ленивое утро с мягкими солнечными лучами, оживляющими кухню; походы в магазин через ближайший маггловский (не-магический?) парк; неожиданные улыбки от незнакомцев — Гарри чурается, обеспокоенный, что его узнали, но, к счастью, к нему лично это не имеет никакого отношения — люди просто радуются чему-то своему. Конечно, все его проблемы не исчезают мигом: он по-прежнему видит кошмары, запивает их зельями, с опаской смотрит в собственное отражение (боясь увидеть того, кого видеть уже не должен). Но пропадает ощущение того, что он живёт ужасами из своих снов, своего прошлого; с каждым разом количество часов, которое он может проспать спокойно, увеличивается; он ловит собственный взгляд в зеркале и не натыкается на чужое затаённое презрение в изгибе губ. Гарри захаживает в маленькие кафешки в магическом квартале, берёт мороженое и обжигающе горячий кофе (потому что какая разница), начинает и забрасывает читать какие-то случайно купленные книги. Гарри хорошо, и он, наверное, мог бы к этому привыкнуть.

***

Спокойствие незамысловатых дней так и не приелось ему, но со временем начало зарождаться кое-что ещё: жажда какой бы то ни было деятельности, отличной от расслабляющих — «терапевтических» — занятий. И именно тогда, как по щелчку пальцев, стало известно, что Кингсли дал ему рекомендацию заместителю главы МАКУСА и рассказал о Гарри работающему там знакомому. Началось всё с того, что Гарри просто предложили понаблюдать. — Разумеется, подобное не предусматривается правилами, — сказал ему тогда мужчина с заговорщической ухмылкой. — Однако почему бы не сделать одолжение старому другу? Его перекидывали из отдела в отдел (впрочем, никогда не привлекая к бумажной волоките), позволяли присутствовать на некоторых операциях. Он даже получил от Шепарда — того самого хорошего приятеля Кингсли, — шутливое прозвище “консультант”. Гарри едва исполнилось двадцать, и то, что он принимал участие во всяких взрослых делах, казалось Шепарду невероятно забавным. (Как хорошо, что он имел только примерное представление о том, в каких «взрослых делах» Гарри участвовал до этого.) Некоторые люди, осведомленные о его «статусе» в Британии, относились к нему с недоверием и даже неприязнью, но почти все из них с течением месяцев смягчились: Гарри не вёл себя вызывающе, не кичился победой и избегал даже упоминаний о Второй Магической Войне. Он отдавал себя делу всецело, принимал советы к сведению и учился. Официально частью МАКУСА Гарри стал через год. Как сотрудник Отдела особо тяжких преступлений и напарник Макса Шепарда. Он всегда находил возможность выбраться к семье Уизли и Гермионе, порой внезапно, заявляясь на порог чуть ли не под ночь, — и каждый раз его встречали тёплыми объятиями. Навещал маленького Тедди Люпина, которого воспитывала Андромеда, так часто, как только мог, развлекал его и баловал игрушками даже на расстоянии. На все праздники он неизменно возвращался в Британию. — К семье, — отвечал Гарри с мягкой улыбкой, если кто-то интересовался по поводу того, куда он едет. Как Рон его подначивал после известия о том, что Гарри всё же остался в Отделе особо тяжких — в аврорат не пошёл, зато согласился заниматься ровно тем же самым в Штатах. Тем не менее Гарри всё равно считал, что стань он аврором в Британии, работа его была бы совершенно другой и в целом воспринималась бы иначе. А так… Гарри просто неплохо понимал преступников. С Шепардом они сработались с самого начала: тому было тридцать с чем-то, он был смешливым — и невероятно проницательным. Поразительное внимание Шепарда к деталям (профессионализм, дорогой Гарри!) не раз выводило их на нужный след, и постепенно Поттер сам выработал у себя такую же наблюдательность. А ещё Шепард был великолепным дуэлянтом — какой-то период они буквально жили в тренировочном зале штаба. Они были на равных — сначала как коллеги, потом как приятели и, позднее, как друзья. Поэтому через три года, сражаясь бок о бок против банды работорговцев (те похищали чистокровных детей, подумать только) в одном из их «перевалочных пунктов», Гарри и Шепард, уже давно привыкшие к стилю боя друг друга, действовали как никогда слаженно. Пока, крутанувшись, Гарри не заметил — слишком поздно — острый кончик волшебной палочки одного из этих выблядков, направленный прямо на него, и последовавшее за этим красноречивое движение губ. Гарри тогда было двадцать три, и перед тем, как всё исчезло, он успел понадеяться на то, что Шепард выберется живым.