Душа самурая - меч

«Заворачивай свои намерения в иголки сосны».

***

Меч его пронзал лишь пустоту, но на светлом лезвии остались разводы крови, и от клинка поднимался чуть заметный пар. Мангекё Шаринган ловил каждую мелочь, собирал картину в мозгу из сотен, из тысяч маленьких картинок, словно фасеточный глаз насекомого. И от этого нескончаемого потока информации начинало ломить где-то за лобной костью. Саске на пару секунд прикрыл глаза, обтер грязное от пепла и пота лицо замызганной наручной обмоткой и обернулся к неподвижному Хашираме, не слишком-то надеясь застать его там… жизнеспособным, так скажем. Большие черные стержни то ли неизвестного металла, то ли камня, то ли черного дерева пронзали его корпус в радиальных направлениях и пригвождали к земле. Разрушительные дзюцу Мадары давно могли обшелушить с клона Белого Зецу посмертную маску Первого, но маска держалась. Воля и дух Хаширамы упрямо держались за истерзанное тело кадавра, словно там в самом деле был Первый Хокаге, который не имел права оставить это сражение. — Юный Учиха, подойди! Серый прах осыпался с губ Хаширамы, но слова звучали четко и словно бы напрямую в голове Саске, не рассеиваясь в беспокойной стонущей тьме окружающей ночи. — Как видишь, Мадара сумел достать меня. Выкрал кеккей генкай, оказывается. Ускоренная регенерация, сен-чакра — все козыри теперь на руках у него. Я передам тебе последнюю технику, могущую замедлить его. Прими ее и останови Мадару! — А сами-то вы что?.. Я вытащу эти стержни из вашего тела, вы же регенерируете как призыв Эдо Тенсей. — Я уже не регенерирую, он пробил все тенкецу. Наверное, теперь только развеять призыв и найти новую жертву… Тобирама мог бы сказать… Мало времени, Учиха Саске!.. Смотри, запоминай!.. Пальцы Первого быстро сложили цепь печатей-ин, но, как Саске ни всматривался, ни проблеска, ни ручейка чакры не промелькнуло в его теле. На глазах сереющий труп разговаривал с ним. — Мое последнее дзюцу… — Почему — мне? Я ведь тоже Учиха, — подозрительно нахмурился Саске. В отличие от Второго, открыто говорившего о своей неприязни, милость Первого настораживала. Или же граничила с глупостью. — Ты похож на его младшего брата, Учиху Изуну. Его Мадара любил крепко, и это с его смертью он погрузился во тьму. Но может, ты напомнишь ему тот свет, что раньше согревал его сердце. Я верю, что даже и дзюцу не понадобится… «Как мало на самом деле вы знаете о братьях Учиха!» — горько ухмыльнулся про себя Саске, но не сказал ничего.

***

В полумиле к северу обнаружилась исполинская скульптура, похоже, призванная Мадарой из каких-то сумеречных миров, где ваяют десятиглазых и многоруких демонов. Сам Мадара расправлялся со Вторым Хокаге, Саске разглядел их фигуры и чакры издалека, в пронзительном фокусе Шарингана. Тобирама догорал тусклым серебристым огоньком, так же изувеченный черными штырями. Мадара не смотрел вверх, едва ли ожидая гостей с неба, а призывной ястреб рассекал ночь бесшумным размахом крыл, и Саске тоже понадеялся, что дзюцу не понадобится. Да и руки были заняты мечом. Сколь бы чутко не реагировал слепой Мадара на окружающий мир, но его надо было попытаться отвлечь ложным выпадом, и Саске, уже спрыгнув со спины птицы, уже готовя печать для Чидори, швырнул вниз свой меч. Он ожидал, что на этот звук Мадара дернется слепо, затем напорется на клинок из чакры и так утратит преимущество первой секунды. А Мадара больше не был слепым. Он обернулся через правое плечо, сверкнув нечеловеческим лилово-полосатым взглядом. Саске видел однажды такие глаза у Зецу в архиве. Там рыжеволосые уродцы разрушали Коноху. — Ты должен уметь чем-то жертвовать для защиты того, что тебе важно, — вещал Мадара назидательно и громко. Тобираме черный штырь пробил голову, и мертвец в Эдо Тенсей не мог даже малым жестом сопротивляться своему палачу. — Не надо, он же просто!.. — с мукой в голосе прохрипел Второй Хокаге. Левую руку Мадары укрыл дымчатый покров незавершенного Сусаноо, и меч Саске, вонзившийся в землю уже не хитрой обманкой, а воплощенным провалом атаки, сам прыгнул в его ладонь. — …Будь то мой самый близкий друг, брат или даже родной сын. С отвратительным хрустом клинок-ширасайя пробил грудь Саске. Мадара глядел на него с сочувственно-глумливой усмешкой, потом швырнул на землю, как испорченный кусок мяса с вертела. — А ведь я давал тебе время, чтобы сделать правильный выбор. Какая досада!..

***

Когда человеку пронзают грудь, зацепив при этом сердце, накатывает паника. Это рефлекс, от него никуда, ранение сердца несет с собой оглушающий страх, отключатся воля бить в ответ или бежать, только упасть, сжаться и не дышать. Саске сполна ощутил на себе и жгучую боль от пробитой грудины, и парализующий холод клинка, порезавшего сердечную сумку и распластавшего там мышцу, и кровь из рассеченных легких уже хлынула горлом, но сознание всё никак не угасало. Он был зол, так нечеловечески зол на Мадару в тот миг! Не за удар, не за полосатый глаз как у многоликого Пейна, не за угробленных Хокаге. Нет. Мадара, сам того не ведая, напомнил сейчас ему Итачи, он произнес те же самые слова, но вложил в них другой смысл. Вернее, это был изначальный смысл, но Итачи понадобилось сделать все самые правильные (будь они прокляты!) выборы, убить всех, кто был ему дорог, трижды переломать жизнь Саске, чтобы страшный постулат обрел в его устах отзвук надежды. И Саске сейчас осознал с такой пронзительной ясностью, словно Мангекё Шаринган вдруг погрузил его в прошлое: это Мадара вложил в голову Итачи тот самый страшный, самый правильный выбор! Это Мадара давал времени на раздумья ровно столько, что хватило бы только на предательство себя, кем бы ты ни был до этого. На одной только злобе он все полз и полз, оставляя горячий кровавый след на камнях, отказываясь умирать. И сам не понял, когда отключился, ведь перед глазами все еще маячила гнусная рожа Мадары, и в то же время мелькала его удаляющаяся спина, а еще чьи-то холодные руки перевернули Саске на спину и в пробитую грудь устремилась чья-то чакра, прохладная и колкая, словно целый веер кривых хирургических игл.

***

«Не нужно ждать все время смерти. Нужно считать, что ты уже мертв».

***

В какой-то момент, должно быть, вскоре, хотя Саске не слышал своего сердцебиения и не мог сориентироваться во времени, он сумел подняться на ноги. Впереди все еще маячила чья-то спина, но это был явно не Мадара. Старик с монашеским посохом сидел в лотосе, зависнув на полметра выше уровня Ничего, на котором Саске теперь стоял. — Тц! Я всё-таки умер, — раздраженно бросил Саске, как-то не проникнувшись величием момента. — Отчего ты решил, будто уже умер? — спросил его рогатый старик в режиме отшельника, обернув зеленовато-серое лицо, и впился взглядом полосатых глаз в лицо Саске. Странный это был взгляд. Он вроде бы видел Саске насквозь, со всей его жизнью, всеми встречами и потерями, со всеми неслучившимися развилками. Но это не раздражало и не пугало сейчас, потому что перед Саске явно был не человек, не Хвостатый демон, а все прочие сущности не вызывали в нем ни интереса, ни опасения. — Ты — Шинигами? — в лоб спросил Саске. — Нет. Моё имя Хагоромо, но ты можешь знать меня под именем Рикудо-сеннина. Знакомо? — Допустим. Рикудо-сеннин жил тысячу лет назад. И бессмертным не был. Это — загробный мир? — Это — Нигде, пространство вне времени. Совсем необязательно умирать, чтобы очутиться в Нигде. — Зачем я здесь? — нетерпеливо мотнул головой Саске. — Порою вы все возвращаетесь ко мне. — Кто «мы»? — Мои сыновья, Индра и Ашура, — откликнулся старик и мимолетная грустная улыбка тронула его лицо.

***

— Вас всегда было двое. Индра и Ашура, Солнце, пламенеющее неистовой силой и Луна, бледным светом отражающая его. Старший — щедро одаренный и уверенно пользующийся своей силой, моя гордость и моя боль. Младший — не унаследовавший и десятой доли, снедаемый ревнивой завистью и досадой, весь в тщетной попытке догнать, достигнуть. Старший — бунтарь и ниспровергатель, младший — и жертва, и алтарь, и жертвенная кровь. Истребив единожды друг друга, вы снова и снова перерождаетесь, и снова возвращаетесь ко мне. Вам даны ключи от человеческих душ — учение нин-шуу, — но вы отворяете кровь друг другу, а после оплакиваете друг друга…

***

Их всегда было двое. Итачи и Саске, старший и младший, талант и неумеха. Саске помнил Итачи, сколько помнил себя, и Итачи всегда был Солнцем. Он приносил с собой тепло костлявых коленей и мозолистых рук, не таких больших и мягких, как у мамы, но чудесно-сильных и ловких, складывающих печати-ин и показывающих волшебные иллюзии гендзюцу. Итачи пахнул теплым железом настоящих сюрикенов и блестящими вороньими перьями. Весь мир Саске произошел от Итачи, потому что именно старший раскрывал перед младшим двери и поднимал на высокие пороги, он сажал на закорки и нес в огромный мир заднего двора, и деревенских полей, и леса за околицей. Он — бунтарь и ниспровергатель — не просил, но жестко требовал, чтобы отец пришел к Саске на вступительную церемонию в Академию. Саске замирал от ужаса и восторга. Он — уверенный в своей силе и правоте, — решительно истребил, испепелил тех, кто угрожал жизни Саске. Искупал его в крови и тем самым закалил, выковал из маленького глупого брата острый меч и сам же на этот меч бросился грудью. Истребив себя самого, в час опасности вернулся своевольным мертвецом, снова разбередив раны Саске, и снова защитив. Из века в век маленькая бледная Луна догоняет палящее Солнце на небосводе, и все никак не догонит. Где брат мой, которого я убил? Как разорвать этот круг бесконечных страданий и перерождений, как выйти из него и пойти прямой дорогой?

***

— Иди и придешь, — ответил старик Хагоромо.

***

«Оставить прежние глупые привычки и прийти к самоотверженности сложно. Даже если поначалу ты сдался, сталкиваясь лицом к лицу с делом, укрепи четыре заповеди в своем сердце, забудь себялюбие, и ты приблизишься к идеалу».