Душа самурая - меч

«Наличие лишь таланта и мудрости — это самая низкая степень полезности».

***

В какой-то момент Саске понял, что теней на земле стало две. Две пары ног тревожили сон серого песка, но те, что шли чуть позади, за левым плечом, были поменьше и в совсем новых сандалиях. Казалось, стоит принюхаться, и Саске услышит терпкий запах необтертой кожаной перевязи для заплечного танто и нагретого солнцем железа. — Откуда ты здесь? — спросил он, не оборачиваясь. — Тот же вопрос, — ухмыльнулся Итачи из-за плеча. — И ты идешь не в ту сторону. — Здесь сторона не имеет значения. — Чушь не пори. Сторона есть всегда, даже если тебя подвесили посреди пустоты. Есть, куда падать. Ты падаешь, Саске. — Без тебя разберусь, а? — раздраженно мотнул он головой, отбрасывая волосы с глаз. — Даже без шашней Данзо и Третьего, без твоего ряженого Мадары, ты все еще убийца наших родных. — Да, это был мой выбор. Пожалуй, самый личный из всех остальных. — Да ты совсем того?!. — раздраженно обернулся Саске, по привычке глядя вверх, но не нашел лица брата там, где искал. Итачи глядел снизу, чуть приопустив веки от режущего света и ухмыляясь невеселой улыбкой. Ему было тринадцать, и Саске вдруг понял, что брат был невысоким, худым и усталым мальчишкой со старческим взглядом. Что он всегда таким был, сколько Саске помнил себя и его, но только сейчас, при взгляде сверху на старшего брата, до него в полной мере дошла нелепость и несоразмерность того груза, что Итачи нес всю дорогу. — Такое бывает, если теряешь смысл жизни. Если теряешь даже смысл смерти. Когда остаешься пустым. — Ты всегда таким был, — сам на себя злясь, огрызнулся Саске. — Снаружи теплый, а внутри — как пустой кувшин. Что хошь, то и влей. А потом вообще разбился, оставив только острые черепки. — Ну, мы же шиноби, как-никак. Инструменты, не личности. — Чушь-то сам не пори! Не-личность, вы гляньте на него!.. — А ты всё не меняешься, — улыбнулся Итачи, страшно довольный вспышкой Саске. — Всё так же гневаешься и кричишь на меня. В неподвижный воздух пустыни вопль Саске ушел как в подушку. — Твой Шаринган развивался очень хорошо и быстро. Ты — необычайно талантливый ребенок, братишка, — внезапно сменил тему Итачи, а Саске нахмурился. — Это ты сейчас издеваешься? У тебя Шаринган пробудился в четыре, мне отец рассказывал. — Пробудился, ага, — не стал спорить Итачи, но улыбка его снова потускнела и глаза погасли под тяжелыми веками. — А как я там в обморок упал на трупы, он тебе не рассказывал?

***

«Существуют правила воспитания ребёнка в семье самурая. С младенчества нужно поощрять в нём смелость, никогда не дразнить и не запугивать. Ведь если ребенок с детства привыкнет бояться, он пронесёт этот недостаток через всю жизнь. Ошибку совершают те родители, которые учат детей бояться молнии, запрещают им ходить в темноте или рассказывают ужасы, чтобы те перестали плакать. Кроме того, если ребёнка много бранить, он станет застенчивым».

***

— Мне было четыре года. Мама тогда носила тебя, но всё равно еще много возилась со мной. Подарила набор игрушечных сюрикенов, хотя отец уже учил метать настоящие. Она сказала, что не потерпит боевого оружия в детской, где скоро будет младенец. Отец согласился. Но взял меня на миссию, где надо было опознать трупы и забрать наших. Я не помню, где это было, что это была за стычка. Мог бы потом в архиве уточнить, но не хотел. Там лежало много убитых, наших и чужих. Грязь, кровь, насекомые копошатся. Но я зацепился взглядом за одну вещь, которой там было не место. Мертвец держал в руке игрушечный сюрикен, совсем как тот, что подарила мне мама. Он держал его как бесполезный талисман, а верхнюю часть тела у него просто размолотило в фарш, опознавать нечего. И где-то ждал его тот, кто всучил ему этот несчастный сюрикен. Еще ждал. Еще не подали списки и не отправили трупы. Хотелось плакать, но нельзя. Мы же шиноби. Отец же смотрит. Короче, очнулся я уже в палатке, в мокрых штанах, но зато с Шаринганом. А потом ты родился. Игрушечные сюрикены достались тебе по наследству. Ты не пытался мне их давать на удачу, ты таскал настоящие у меня. Очень талантливый ребенок! И совершенно здоровый. А вот о себе я уже не мог сказать этого с полной уверенностью. Шиноби — вредная работа, крыша съезжает на раз-два. Но на последних гвоздях здравого смысла я держал в голове вот что: я работаю ради тебя. Чтобы тебе никогда не пришлось плакать среди трупов. Чтобы ты вырос здоровым и сильным. Чтобы ты жил лучше, чем я. — Ты сам-то помнишь, чем всё закончилось? — спросил Саске внезапно осипшим голосом, через схвативший за горло спазм. — Ты не простил мне этого, я знаю, — кивнул Итачи. — Я нарушил свои обеты. Но они готовили мятеж, а Данзо уже давно охотился за Шаринганами. Я ходил под занесенным мечом, Шисуи был уже мертв, а больше никто не сумел бы тебя защитить. Мятеж был обречен, отца и мать казнили бы. Что станет с тобой? Кто защитит тебя, кто обучит тебя? Я не мог спать, мне снились картины одна другой хуже. Мятежники, Данзо, Мадара… Твоей жизни угрожали с трех сторон. — И ты стал четвертой стороной? — Да. Я разрубил этот узел, оставив тебя под защитой Конохи, где больше никто не говорил о мятеже Учиха. Данзо мы с Третьим заткнули рот. — Не навсегда. — Достаточно, чтобы ты вырос. Последний Шаринган клана Учиха. Последний шанс. — Оставался еще этот твой Мадара. И Какаши. — Одно и то же. — Так ты знал?! — Конечно. Они же одинаковые, — равнодушно пожал плечами Итачи. — И Хатаке Какаши не имел отношения к Учихам. — Вы когда-то служили в АНБУ вместе. — Да, когда-то. — А потом ты загнал его в Бесконечное Цукуеми. — Он тоже не справился со своей задачей. — Он знал?! Что он знал?!. — О мятеже — нет. Но я взял с него слово, что он… — Кашель прервал его слова. Саске оглянулся. Итачи стоял перед ним в черно-красном плаще. Уже практически одного роста с младшим братом. — Какое же ты неисправимое брехло, — процедил Саске сквозь зубы. — И всё никак не упокоишься. Долго еще будешь таскаться и морочить мне мозг? — Скоро ты станешь старше меня, — уклончиво ответил Итачи. — Какой в этом смысл? — Жить дальше. Видеть больше, чем я. Выбирать свой путь. — Здесь нет пути. Нет выхода. Только твой призрак, вешающий мне новую лапшу на уши. — Пока у тебя есть цель — путь будет. Где твоя цель, Саске? «Я ищу своих», — хотел ответить он, но не успел.

***

Далеко впереди, почти у самого горизонта, на границе дымчато-голубого и песчано-серого, вспыхнул зеленый свет чакры и в лицо Саске словно дохнул океан. Там дрожала воронка портала Камуи, но очень нестабильная, готовая вот-вот свернуться. Сакура! Сакура и Обито, вот так странная поисковая команда! Но радоваться было рано. Здесь, в этой пустыне из рукава Кагуи, силы Сакуры стремительно таяли, уходили в сухой песок. И с ужасом Саске на бегу видел, как тускнеет ее очаг. Проклятая пустыня раскинула между ними бесконечные ли, и даже броски мгновенного перемещения не давали Саске приблизиться к Сакуре раньше, чем она угаснет этой бесконечно важной и желанной точкой на горизонте. Она рванула с себя чунинский жилет, отбросила в сторону. «Цель!» — вспыхнуло в мозгу с отрезвляющей четкостью, а в глазах, слезящихся от быстрого бега, словно навели резкость. Если есть цель — путь найдется! Риннеган проложил этот путь по кратчайшей прямой, и Саске, сам не веря своему успеху, спрыгнул на песок в полушаге от своих спасителей. Этого полушага и полувзгляда ему хватило, чтобы увидеть, что глаза Сакуры помутнели, и она стала заваливаться навзничь. Он подхватил ее под спину, схватившись за раненое плечо, и сам вздрогнул, словно ее боль передалась через общие нервы. Она была совсем бледная, волосы промочил пот, а разветвленная печать Бьякуго потускнела и сжалась до серенького пятна на лбу. — Саске-кун!.. — выдохнула она, и это вздох он ощутил всеми ребрами, всей кожей, где их тела соприкасались через пыльную и грязную одежду. И Саске мысленно возблагодарил того, кто одежду изобрел. Обито что-то говорил, размазывая дорожки красных слёз по лицу. Куда-то торопил. Саске что-то отвечал ему. Слова не имели значения, пока обессиленная Сакура стояла, прижавшись к нему спиной. И Саске мысленно проклял того, кто изобрел время.

***

«Безусловно, нет ничего более важного, чем единственная цель настоящего мгновения. Вся жизнь человека — это череда мгновений. Если ты полностью понимаешь настоящее мгновение, то больше тебе ничего и не нужно делать, не к чему стремиться. Живи так, чтобы быть верным цели настоящего мгновения».