Душа самурая - меч

«Есть намерение, будет и прозрение».

***

Обито догорал, с красными слезами по его искореженному лицу утекала и чакра, и сама жизнь. Он взял Саске за руку и зажмурился, словно в последний раз прогоняя чакру по лопающимся каналам. Риннеган не видел тенкецу, как это умели носители Бьякугана, но по самой поверхности ореола чакры, вздыбливавшейся у Обито хаотическими багровыми протуберанцами, Саске видел — тому хана. Как неопытный генин, еще не владеющий контролем над своим телом и духом, Обито сейчас расплескивал энергию, словно нес в дрожащих руках плошку с водой по этой серой пустыне, запинаясь на ходу, заплетаясь в ногах. Но если у генина чакры было как раз человеку впору, то у Обито в теле несколько часов тому — кипел и клокотал Десятихвостый демон. От него теперь остался пустой выгоревший очаг с развороченными краями, и это было уже не залечить и не исправить никакими вливаниями. — Эй, не надрывайся. — Саске попробовал выдернуть руку из хватки белесых пальцев, но Обито вцепился так, словно его снова пытались сбросить в жерло вулкана. — Я сейчас, сейчас-с-с, вы без меня не попадете… — забормотал он с болезненным сипом. — Там нет порталов, только через Камуи… После рывка через пески и спонтанного дзюцу Замещения, которое Саске вытянул на одном Риннегане, левый глаз истощился и почти ничего не видел. Они втроем сомкнулись в круг, напряженно стискивая ладони друг друга, и Саске чувствовал, как через его тело пробивается тонкими ручейками чакра Сакуры, чтобы впитаться в древесно-сухую руку Обито. И, как бы ни противно это было, как бы ни ненавидел Саске этого кадавра, он все же прибавил к потоку Сакуры и свои, искрящие пламенем и электричеством, капли. Чувствуя, как постепенно теплеет и оживает пустой очаг слева. Это было странное чувство, сродни тому, когда на Саске глядели Шаринганы с руки Данзо. Когда что-то родственное, но давно утраченное, вдруг возвращается. Однако, как и в бою с Данзо, здесь нельзя было позволить себе слабости заблуждения. Рядом с Саске находился ходячий полутруп предателя и убийцы его клана. Учиха Обито погиб еще до его рождения. Так зачем же он делился сейчас скудными каплями своей чакры с этим существом? Почему покорно доверился и смирился с подобным союзником? Чего ради? Ради кого?

***

Обито судорожно вздохнул, тяжело поднялся с колен и наконец распахнул глаза, продрав от кровавых слез веки. — Пошли!!! И тогда Саске увидел, что Мангекё Шаринган горит красным узором у него в обоих глазах. Но обдумать этот факт времени не хватило, потому что после гудящей воронки Камуи их швырнуло в обжигающе-холодный сугроб. Здесь с неба валили хлопья снега, и в его белесой вышине кипел бой толпы Наруто-клонов с Кагуей. Еще здесь был Какаши. Не успел Саске себя мысленно поздравить с этой находкой, как Кагуя взмахнула рукавами и снова все переменилось. Из ее рукавов, из-под дымчатого медузьего купола, из гудящей черной дыры под ноги шиноби сама бросилась странная, не по-земному гладкая поверхность. Впрочем, гладкой она казалась недолго. На плечи, на все тело Саске навалилась необыкновенная, неподъемная тяжесть, и он тяжело рухнул на жесткие граненые камни очередной пустыни, очередного мира, поглощенного и иссушенного Кагуей. Зашипел от боли Наруто, упавший тут же, в двух шагах, охнула Сакура. А Кагуя парила перед ними все так же невесомо, и даже складки ее шелковых одежд колыхались легко и красиво. Во всех своих слоях гендзюцу древняя богиня могла себе позволить любой вид. Например — вырастить костяные шипы из тела и метнуть их в Наруто и Саске, зная, что им уже не увернуться, что любой выносливости есть предел, что чакра их снова стремительно утекает, выпитая гравитацией стальной пустыни. Но прежде, чем Саске успел осознать безвыходность их положения, перед глазами возник потрепанный зеленый жилет Какаши. Без чакры, без Шарингана, одним мышечным усилием тот рванул наперерез летящему в Саске костяному дротику. Чакра полыхнула левее, там, где Обито точно так же загородил собой Наруто. С тихим гудением перед Какаши и Саске завихрилась воронка Камуи, поглотила дротик и схлопнулась. Вторая кость вонзилась в тело Обито с влажным капустным хрустом. Учиха Обито уже не был человеком, из сквозной раны в животе не проступило ни капли крови, но и бессмертным он не стал. Его бледная плоть на глазах стала сереть и распадаться пеплом. — Зачем ты?!. Зачем ты снова жертвуешь собой?!. — воскликнул Какаши, и Саске с удивлением отметил, что голос его дрожит. — Ведь это была моя смерть!.. — Нет, Какаши. Тебе рано еще… У тебя молодняк, Коноха… Это тяжело, но ты живи. Не за меня — сам живи… Побледневший Наруто, закусив губу, дотянулся до спины Обито, прижал ладонь к его ране, но та сумасшедшая регенерация, что вернула их сэнсэю вырванный глаз, оказалась бессильна. Саске не видел лица Какаши, а Обито стоял вполоборота к ним, своей правой, ненастоящей половиной. Слышать их обрывочный диалог было тягостно и неловко, но Саске все равно слушал, ловил каждое слово. Сейчас, на пороге смерти, с Обито опадала серым прахом не только растительная корка. С него окончательно спала одноглазая маска. Под маской оказался человек. Саске не знал, каким Обито Учиха был в той, прежней жизни. Но их с Какаши слова, интонации и сам узор чакр показались ему вдруг до странности похожими на Итачи. На того тринадцатилетнего Итачи, что примерещился ему в раскаленной пустыне.

***

«Самурай должен умереть, поэтому цель его — умереть так, чтобы своей великой доблестью поразить и друга, и врага, чтобы о его смерти пожалел и господин, и командующий, чтобы его славное имя осталось в памяти будущих поколений».

***

Прощальные слова прервало глумливое лопотание Черного Зецу. — Наруто, эй, брось ты этот мусор! Куче отбросов давно пора стать перегноем. Всех продал, всех предал! Ну, по работе и награда, пхе-пхе!.. — Т-т-ты, ублюдок!!! — свирепо зарычал Наруто, и его рыжая чакра взметнулась языками костра, словно и не угасала. Кагуя, увидев этот яростный всплеск, снова взметнула руки, но Саске оказался быстрее. Словно с последним вздохом Обито из него из самого вырвали какой-то крюк, державший на месте, словно еще одна несвершившаяся месть отпала ржавым якорем… С Чидори наизготовку, он оттолкнулся от земли, вложив в этот прыжок весь остаток чакры. Он почти успел!.. Кагуя шарахнулась ошпаренной кошкой, едва не задев лица Саске своими тряпками, и тут же мир вокруг снова сменился. Гравитация отпустила. «Да сколько ж ты будешь петлять, гадина?» — с усталым раздражением подумалось вдруг ему. Как и всегда, когда требовалось прекратить окружающий абсурд, в глазах запестрило лиловыми искорками: Шаринган ткал из чакры покров Сусаноо. И уже оттуда, из фиолетовой линзы тела великана, Саске заметил, что Какаши стал меняться. Обито рассыпался пеплом, и в тот же миг Какаши вскинул голову к его убийцам, и его лицо, обычно расслабленное и незлобивое, сделалось страшным и черным от горя. Еще страшнее изменилась его чакра. Красная, болезненно-яростная кайма все расширялась, заполняла весь объем тела, бешено вращалась, пронизывая живот, грудь, кипя в черепе. Саске знал чакру своего сэнсэя достаточно хорошо, видел ее всякую, и мирно текущую, и собранную в молниеносный пучок, а сейчас вот — не узнавал. Хатаке Какаши на глазах превращался в нового Учиху. Его глаза, обычные, человеческие, разгорались алыми углями, и Саске уже знал, что там сейчас раскроются по очереди три томоэ. Раскрылся узор Мангекё Шарингана. На глазах у изумленной публики весь бред, о котором болтали Мадара, Черный Зецу и Кагуя с Рикудо на пару, — всё это рассыпалось карточным домиком. Да, в мире была чакра. Да, шиноби умели ее использовать. Вот только фамилия не играла роли в таком тонком деле, как открытие третьего глаза, пробуждение Шарингана или умение ломать литосферу голыми руками. Никакое переселение душ, никакая карма не могли объяснить то, что сейчас творилось с Какаши. А Саске и не искал больше объяснений. Давно и умным человеком сказано было: «Человек есть сосуд страдания». Не так давно и не самым умным человеком было сказано: «Шиноби — это тот, кто терпит». Влей в человеческий сосуд боли каплю чакры — получишь шиноби. Если же боль невыносима, а чакры много — меняется сам сосуд, сами клетки тела сминаются, лопаются, разрастаются новыми ветками, новыми венами. Тело Хатаке Какаши уже приспособилось, привыкло за много лет гнать чакру к глазам, если надо сражаться. И сейчас, когда не стало дареного Шарингана, его чакра сама перекрасилась, перенастроилась на учиховскую частоту, сама проложила себе нужные русла в нервах и тканях. Значит, все слова о том, что чакра кому-то там принадлежит и кем-то там подарена была людям — подлая ложь. Кагуя не была никакой богиней, она была огромным паразитом, высасывающим жизнь из миров. Зецу был паразитом. Дерево Шинджу тоже было пиявкой на теле Земли. Собственно, все трое были разными стадиями одного и того же мерзкого червя. Осознав это, Саске почти не удивился.

***

«Самый длинный путь оказывается самым коротким, это относится не только к дорогам. Об этом стоит помнить всегда».