Душа самурая - меч

Рокот реки, бившейся в скальном русле, он услышал издали. Неспешная и кроткая на равнине, здесь, — зажатая меж крутых утесов, загнанная в угол, — Наканокава бесилась, взметывая облака водяной пыли, ворочая скользкие и зубастые валуны в ложе водопада. Как загнанный в угол зверь…

***

«Говоря формально или неформально, непременно смотри в глаза тому, кто слушает. Вежливое приветствие нужно сделать в начале беседы и больше не повторять. Невежливо говорить, опустив глаза вниз».

***

— Эй, Саске!.. Когда-то давно Наруто мог лишь мечтать вот так его окликнуть, остановить, в лоб спросить о том, куда он идет, и что будет там делать. И напроситься в попутчики. Когда-то давно и сам Саске так мог. И таскался хвостом за старшим братом, и получал щелчки по лбу… — Кого ты зовешь «Саске»? Меня больше нет. Того Учихи Саске давно уже нет. У меня глаза Итачи. Меня учил своим киндзюцу Орочимару. Того меня объявил вне закона и изгнал из Конохи Данзо. И я убил каждого из них, ты ведь знаешь это, Наруто? Так кого же ты сейчас зовешь и пытаешься силой приволочь в свой дом? Откуда ты знаешь, кто вернулся к тебе по темной дороге из-за деревенских ворот? Быть может, это совсем не тот, кого ты ждал, а, Наруто? Он говорил сейчас много, куда больше, чем сказал Наруто за всю жизнь до этого дня. И сам не знал, кому сейчас хочет доказать свою правду. Потому что Наруто бесполезно было путать в слова, загонять в тупики мыслей. По правде говоря, все слова были лишними, они сразу же искажали главную мысль, налипали на нее мелким мусором. — Брехня! Ты можешь сколько влезет корчить из себя чужого, только меня ты не обдуришь, ясно?! Я тебя как облупленного знаю, и Сакура тебя ждет по-прежнему, и Какаши-сэнсэй никогда от тебя не отвернется, понял, ты, придурок?! Ты все долдонишь, что тебе некуда возвращаться и не с чем… Что ты преступник и изгой… Да нам плевать! Ты нужен нам: мне, Сакуре, сэнсэю… А дом… Да я сам построю дом для вас с Сакурой, слышишь?! Я стану Хокаге, чтобы дать дом для каждого в Конохе, и каждый из нас вернется туда! Наруто тоже говорил много. Как всегда сбивчиво и торопливо, слишком откровенно, слишком самовольно, навязывая свою волю и свою правду. И на короткий миг он даже заставил Саске поверить в ту простую и ясную картину. Будто бы Саске вернется. Будто бы можно оставить прошлое за спиной. Будто бы Конохе нужен последний боец из клана Учиха. — Нет, Наруто. Вернешься только ты. Это твоя судьба и твой путь. Для меня есть только смерть.

***

Конечно, никто из них не мог вести этого спора вслух. Сложно говорить, когда зубы стиснуты в яростном оскале, а воздух на вдохе превращается в чакру быстрее, чем успевает дойти до легких. Но именно в этом безумном напряжении тел и нервов, в мутнеющем сознании они видели друг друга так отчетливо, словно исчезло всё вокруг, осталась лишь пустота Ничего, где водятся рогатые отшельники, и два ярких очага, подобные двум светилам в космической пустоте. Эти очаги чакры были слишком велики для людских тел. Но в пылу боя, за свистом ветра в ушах, за треском электричества в кончиках пальцев, ни Саске, ни Наруто не почувствовали боли от разрушаемых тканей. А потом и сознание покинуло их, и в какой-то момент Саске привиделся сон. Короткий, но яркий и осязаемый, как мощное гендзюцу. Он лежал в красной луже на камнях, а слева валялся Наруто. Это немного утешало, потому что раньше Саске страдал посреди кровавой лужи один, а вдвоем было уже не так невыносимо. По груди Наруто прохаживался ворон. Крупный, лоснящийся черными перьями, как живой сгусток смолы. В глазу ворона горел узор Мангекё Шарингана, похожий на четырехзубый сюрикен. Этот узор Саске видел однажды у Данзо. Стало быть, глаз раньше принадлежал Учихе Шисуи. Это был левый, тот, что потом забрал Итачи. Что-то там было связано с додзюцу абсолютной реморализации жертвы… Что-то про лояльность, Данзо еще на совете Пяти Каге поймали на горячем за это самое… Мысли путались, ворон всё зыркал на Саске человечьим глазом. — Кыш! — прохрипел Саске на птицу пересохшим горлом. Ворон встрепенулся, готовый взлететь, но понял, что сил у Саске все равно на большее не хватит. Он проковылял по телу Наруто, спрыгнул с плеча и, угрожающе вскинув клюв, долбанул Саске в ладонь. Точнее, в то место, где она раньше могла бы лежать. Но там не было ничего, кроме кровавой лужи.

***

Саске очнулся от боли и холода. Никакого ворона рядом не было, только Наруто глупо улыбался сумеречному вечернему небу. Улыбался разбитыми опухшими губами, щуря заплывшие глаза. — Мы еще живы, эй? Эй, Саске? Ты только не вздумай тут помереть, ясно? Ведь я победил. А значит, ты должен жить. — Заткнись, ты, бестолочь. Есть все шансы истечь кровью и все-таки сдохнуть здесь. Так что лежи смирно… И они лежали, коченея в омерзительной липкой луже, слушая сиплое дыхание друг друга. Наруто дышал с нехорошим хлюпающим присвистом, и Саске зачем-то чутко вслушивался в его дыхание, зачем-то держал себя в сознании. Легче и надежнее было бы сейчас отъехать в багрово-черное забытье, отгородиться от боли и дальше — как повезет. Быть может, Саске умрет здесь и сейчас, ведь Наруто бил от души, и рука, — рука, черт возьми, по локоть кровавая каша! — то ли кровоточит, то ли регенерирует помаленьку, но слишком медленно. Сломано несколько ребер. Разбито лицо, кажется, сломана орбитальная кость и нос. Уцелевшей правой рукой Саске попытался ощупать себя, но по всему выходило, что он стал одним куском отбитого мяса, проще добить, чем выходить. В Скрытом Звуке таких добивали. И на какую-то секунду он порадовался тому, что умирает здесь — на высоком берегу реки, под открытым небом, рядом с хорошим человеком, который никогда не желал ему зла. Даже сейчас, раздробив Саске половину костей и размозжив руку, Наруто был к нему милосерден. — Эй, Саске… Ты чего не дышишь? Ты дыши, ясно тебе?! Я ж победил, я выиграл тебе жизнь… Так что не отъезжай, т-ты, засранец чертов! Дыши, даттэбайо!.. Слева до слуха Саске доносилось жалкое хлюпанье. Стыднее были только собственные слезы, стекавшие по вискам в уши. Но, сам того не заметив, он перешагнул через какую-то преграду, когда можно было наконец отрешиться от стыда и гордости, и плакать, слушая дыхание израненного друга. Быть может, это и была смерть, к которой он шел так долго?

***

«Если правильно настраивать свое сердце утром и вечером, то можно жить так, будто твое тело уже мертво, и обрести свободу на избранном пути».

***

Смерть оказалась ласковой. Кто-то легкий спрыгнул на камни между ними с Наруто, кто-то опустился на колени в подсохшую лужу крови. — …Еще живы! Должны успеть… С трудом разлепив зрячий глаз, Саске увидел сосредоточенное лицо Сакуры и вспомнил, что так и не сказал ей самого важного. Более того, даже в самые ласковые объятия смерти ему нельзя идти, если он этого не сказал. Все его бредовые сны и их короткие встречи сбывались сейчас наяву, с последними ударами сердца, и Саске, чуть шевеля пересохшим запекшимся ртом, окликнул: — Сакура! Прости меня. Прости меня за всё, что я натворил… — Ах, да помолчи ты! Не отвлекай, когда я лечу!.. — огрызнулась она и закусила губу, зажмурившись и мотнув головой. Ее лицо, подсвеченное рассветными лучами, с усталыми глазами и этими губами, сжатыми в упрямую нитку, было самым лучшим, что увидел он напоследок. А потом был только обрывок ее фразы: «Да черта с два они у меня умрут!..» — брошенной кому-то четвертому здесь. Кто же был с ними четвертым?

***

«Нет ничего более печального, чем сожаления. Все мы хотели бы обойтись без них. Однако, когда ты очень счастлив и воодушевлен, ты обычно поступаешь опрометчиво. Потом ты расстраиваешься. Чаще всего мы ничего не обдумываем наперед, а впоследствии жалеем об этом. Поэтому нам следует стараться не впадать в крайности. А в минуты большого счастья нужно научиться успокаивать себя».

***

Госпиталь Саске узнал по запаху[1]. Этот запах сложно было спутать с чем-то еще. Глаза снова закрывала повязка с подавляющей печатью, лицо облеплял намордник кислородной маски, а еще рядом кто-то находился, и Саске поскорее повязку содрал. — Ага! Очнулся, — удовлетворенно констатировал Какаши, сидящий у окна. Это окно было узким и наполовину загорожено шкафом с лабораторной посудой за стеклянными дверцами. В углах стояли то ли огромные свитки, то ли плакаты наглядных пособий. — Что я пропустил? — спросил Саске, попытавшись сесть в постели, но сил не хватило. Какаши, заметив его бесплодную попытку, наклонился и покрутил какую-то ручку в ногах больничной койки, и подушка приподнялась. — Пока ничего важного. Ты в госпитале Конохи, но — инкогнито. Это помещение при кабинете Сакуры. О тебе здесь знаем только мы с ней и Пятая Хокаге. — Меня казнят? — спросил Саске просто и отрешенно, бесцельно скользя взглядом по комнате. Какие-то смутные обрывки то ли сна, то ли яви кружились в голове, словно он уже бывал здесь когда-то, словно в этой маленькой загроможденной комнатке он помнил что-то хорошее, но очень тайное. Словно запах Сакуры, смешанный с запахом лекарств, окутывал его здесь. — Будет суд. Мы постараемся этого не допустить. — «Мы»? — Цунаде-сама и я на твоей стороне. И Наруто. Его слово тоже кое-что значит. Его поддержит Гаара Песчаный как Казекаге и главнокомандующий Объединенной Армии Шиноби. Но другие… Среди Каге не было глухих. Они запомнили всё, что ты сказал. — За меня — четверо… И три Скрытых Селения против. Что ж, это только вопрос времени. К тому и шло. — За тебя — Коноха. Ты — мой ученик, и Цунаде-сама никогда не выдаст своего шиноби чужим. — Я — нукенин Скрытого Листа, вы же оба это знаете. — Обстоятельства твоего ухода четыре года назад известны лишь мне и Пятой. Это произошло вследствие нападения Орочимару и убийства Третьего Хокаге. Орочимару охотился за тобой, а мы, твои командиры, не смогли защитить тебя и Селение без потерь. Орочимару отступил, но никто не знал, когда нападение повторится. Оставался один выход — сдать тебя с небольшим шансом выиграть время. И мы тебя отпустили. Послали вдогонку пять генинов, раздергали отряд Скрытого Звука и уничтожили целиком. А спустя два года ты убил Орочимару в его убежище. Выполнил миссию S-ранга для Конохи. — Данзо объявил меня вне закона, — напомнил Саске. — Шимура Данзо не был избран Хокаге, он лишь временно исполнял обязанности. Его указы больше не имеют веса. И он вступил в заговор с врагом. Сотрудничал с Орочимару, с Мадарой, возможно — с «Акацуки». Следствие по его делу еще не завершено. — И эту версию вы будете излагать на суде? Она же шита белыми нитками. — Я умею быть убедительным, — улыбнулся Какаши и встал на ноги, заложив руки в карманы. Прошелся по узкому проходу между шкафом и койкой. В тусклом свете ночника его осунувшееся лицо показалось Саске моложе, чем было раньше. И тут он добавил то, что Саске совершенно не ожидал услышать. — Я обещал Учихе Итачи. Напряженная тишина сгустилась между ними. Совсем как тогда давно, когда Саске ловил каждую крупицу информации о брате, а все молчали. Теперь Итачи был мертв, да и Саске побывал пару раз в гостях у смерти, но сердце как и раньше сжалось и ухнуло куда-то вниз. — Ты знал о его миссии? — Нет. Я мог только догадываться. Какаши нахмурился, сжал подбородок в кулаке, собираясь с мыслями, и наконец заговорил, распутывая клубок давних воспоминаний: — Это был август 71-го года[2]. За тот год Итачи дослужился до капитана АНБУ и только вышел из-под моего командования. Был убит Учиха Шисуи. Итачи пришел ко мне и сказал: «Вы должны покинуть АНБУ. Шисуи убили из-за Шарингана. Вы — легкая добыча». Я спросил, кого он подозревает, но Итачи ответил: «Это сейчас не имеет значения. Его не взять ни за Шисуи, ни за целый клан Учиха. Но ваш Шаринган важнее всех». Так он мне сказал тогда. Еще он сказал: «Мой брат должен обучаться у вас. Я доверяю его только Шарингану Какаши. За его глазами будет охота, будут еще жертвы». Он был моим вчерашним подчиненным, но я учился у него гендзюцу. Оттого вдвойне странно было слышать, что мне он поручает твое обучение, Саске-кун. Что он предвидел, если не нашел другого наставника для тебя? Спустя месяц я узнал, что. Я остался последним взрослым носителем Шарингана в Конохе. Из АНБУ я ушел за неделю до Резни Учиха. Вернулся с миссии — и не знал, что делать дальше. Ты лежал в госпитале, пока шло следствие. Потом вернулся в Академию. Ты и Наруто — порученные мне дети моих друзей. Я не знал, как подступиться к вам, чему учить вас. Я сам умел только хоронить. Третий Хокаге назначил меня вашим командиром. А потом Орочимару напал на тебя. Моя ошибка, мой промах. Не разглядел его под маскировкой. Итачи вернулся и всю душу из меня вытянул в своем Цукуеми. Позорище. Я сумел дать тебе только Чидори. Всё, что у меня было стоящего. Остальному ты научился сам. И теперь тебя будут судить как нукенина, потому что ты защитил нас от Орочимару, от Данзо и от Мадары. Повторил безвестный подвиг Итачи. Мой долг — защитить тебя на суде. Я не допущу твоей казни. Я обещал ему. Слова Какаши падали гулкими каплями в душной тишине комнаты. Никогда раньше он не говорил так много, и Саске просто оцепенел, оглушенный этим потоком откровений. Слушать Какаши было так странно, до жути. Словно он вдруг решил снять свою маску, и снял вместе с кожей. Промывать и перевязывать его пустую глазницу далось Саске куда проще. За окном тем временем совсем стемнело, поднялась луна. — Душно здесь, это вредно для раненого, — заметил Какаши и приоткрыл окно, впустив в комнату холодный ветер. — Отдыхай, поправляйся, Саске-кун. И вот, еще… — Он зашарил по карманам, наконец вытащил свиток из жилета и с серьезным видом распечатал его. — Больных полагается навещать с гостинцами. Вот! Съешь, это полезно. На прикроватной тумбочке лежал крупный осенний помидор. Какаши-сэнсэя след простыл.