больно?

Бакалавр рискнул сказать вслух: — Либо меня спасёт чудо, либо убьёт чума. И устало, с кривой полуулыбкой добавил: — Надо же, какие глупости говорю. Заткнись, Бурах, я обойдусь без твоих комментариев. — Я молчу, ойнон. — Молчи потише. Мой мозг уже взрывается. В доме Евы пахло полынью и давно истлевшими фруктами. Это, без сомнений, мерзкое сочетание. Дурманящее, ненормальное. Воздух всегда был перемазан степной травой и гнилыми мыслями, а сейчас он как никогда прежде вспарывал грудную клетку. В позвоночнике ютилась скользкая бритва. В желудке — скальпель. Больно было просто думать, поэтому Данковский не позволял себе курить. Он не хотел сойти с ума от сочетания траурного сплина, мора и пепла. — Кровь тебе к лицу, — заметил (зачем-то) Бурах. — О, — Данковский отрешённо потёр подбородок, на котором засыхали бруснично-красные пятна. Кровь бандитов. Или заражённых. Ему уже сложно было вспомнить, что кому принадлежало. — Она не моя. — Ещё бы. Он закурил вторую и опустил голову, до которой молниеносно донеслась бритва. В висках стреляло. Данковский выплюнул дым в окно, уставился на октябрьский мир. И вдруг с удивлением спросил у себя: «Больно? Тебе правда больно, Бакалавр?» Его разум неистово сгорал в болезнях и полыни. Это нехорошо. Ум для Данковского — величайший приз всей жизни, и он тут же проглотит горячую пулю, если его потеряет. Вернее не если, а когда. И раз ему так больно, значит, что-то менялось. Бурах сидел на кровати, прижавшись спиной к стене. Тоже курил. Честно говоря, это он принёс сигареты в руки Данковского. Странное действие, наполненное бессмыслицей и чудны́м перемирием. — Скажи, ты ждёшь зиму, ойнон? — Ты невыносим, — он поморщился. — Я жду результата двенадцатого дня, мне нет дела до времени года. — Зря. Зимой здесь особенно красиво. Не видно, как всё умирает. Тебе бы понравилось. — Почему? — Зима останавливает гибель, а ты танатолог. Трава в степи становится бессмертной, люди перестают выгрызать друг другу глотки. Так выглядит красота. Мор отнял её, но я всё исправлю. — Ты не справишься, — устало, до отчаянного слабо покачал головой Данковский. Почувствовал на лице внимательный взгляд. — Никто не справится. Иногда я серьёзно думаю, что всё это — одна сплошная шутка над нами. Ошибка. Бурах смело ответил: — В своих ошибках я иду напролом. До конца. Я закрою все двери, и Шабнак-Адыр не увидит, где я окажусь. Данковский потёр бровь, конец которой надвое раскалывался из-за царапины. Бросил: — Ты слишком честный, Бурах. Отвратительно. Я отвык от подобного. Персонально для тебя нужно ввести мораторий на всякое откровение. На языке танцевал привкус смерти — и так вышло, что у смерти острые зубы. Они похожи на ножницы. Или на двенадцатый день, который близился к концу. Данковский буквально чувствовал, как изо рта сочилась красная слюна, поэтому продолжал курить. Обои в комнате Евы напоминали щёки в мерцающих язвах, на подоконнике лежал револьвер, а в воздухе пахло полынью и плохими фруктами. Дом будто окостенел. Умер. И только Данковский всё ещё противился смерти. Возможно, зима — это не так уж и паршиво. — Эй, ойнон, — глаза Бураха мигнули волчьим блеском, зрачки были расширены, — ты много думаешь о причинах своих поступков? — Да, — честно признался Данковский. — Это вредно. — Я давно понял, что сам для себя являюсь объектом исследования. — Бездушный, — хмыкнул Бурах. — Бездушный, — согласился Данковский. — Пока я не приехал в Город-на-Горхоне, я даже подумать не мог, что душа мне когда-нибудь понадобится. Я давно вылепил из неё разум, а душа и разум никогда не сольются в симбиозе. Только не говори мне, что это ошибка. Ты мясник, твоё мнение ничего для меня не значит. — В своих ошибках я иду до конца, — повторил Бурах, поднявшись и приблизившись к окну. От него веяло теплом и честностью. — И ты, видимо, тоже. Данковский смотрел на Бураха не отрываясь. «В чём дело, Бакалавр? Почему ты смотришь?» Наверное, всё дело в мутных бликах, которые переливались в глазах Бураха. Они такие живые. И сумасшедше, катастрофически чистые. Детские, что ли. Зрачки Бураха напоминали булавки, зрачки Данковского — блюдца, а противоположности притягиваются, верно? — Людских ошибок не существует, — сказал Данковский, медленно отвернувшись. — Есть лишь выборы и их последствия. — А что делать с предназначением? — Я не фаталист, не могу ответить. — Тогда скажу я — мир просто нас дурачит. А что делаем мы? Скажу ещё раз — идём до конца. Бурах ему улыбался. Почему-то и зачем-то. Подумать только. Как же смешно мир одурачил Бакалавра. Он наивно полагал, что никогда не столкнётся с чем-то более непонятным и ужасающим, чем мор, но оказался обманут. Данковский апатично вздохнул: — Тогда до встречи в могиле, Бурах. — Земля к нам ещё не готова. — Это успокаивает. В доме пахло полынью и мёртвыми фруктами, а Бурах был пропитан надеждой. Всё ещё мерзкое сочетание. Однако… терпимое. Данковский вжал сигарету в подоконник, сложил её в коллекцию из десяти окурков. Теперь их одиннадцать. Бурах, спокойно качающийся из стороны в сторону, не стал пополнять сигаретное кладбище и выбросил окурок в бутылку из-под воды. Одиннадцать окурков на двенадцатый день, первый и последний откровенный разговор, семь часов вечера. Вся жизнь Данковского состояла из цифр и болезней. — Мне пора, — тихо позвал Бурах. — Мне тоже. — Помни, что чудо — это Самозванка, и она не станет тебя спасать. Данковский запоздало улыбнулся: — А чума? — Представь, что чума — это я. Гаруспик, неторопливо уходящий из дома Евы, поправил начало разговора: — И либо тебя убьёт чудо, либо спасёт чума.