всё то, что было

канао цепляется взглядом за бутылку, за бардак, за расстеленный футон и скомканное одеяло. и за человека, что свернулся на футоне взгляд цепляется в последнюю очередь, хотя он — центр комнаты. центр этого дома. канао перешагивает горы грязной посуды, скомканной одежды и разбросанных бутылок из-под алкоголя. канао поправляет повязку на глазу и еле видит вторым: та битва чуть не убила их всех. — санеми-сан, — в голосе её — твёрдость. канао присаживается на корточки и трогает чужое плечо осторожно. руки её — мягкие. как только она перестала тренироваться, как только надобность в тренировках отпала, её руки стали мягкими, а мозоли прошли. она вздыхает и садится на край футона. с санеми — сложно. просто невыносимо трудно. ей приходится отбирать у него алкоголь, хоть он заведомо сильнее, ей приходится тормошить его. она больше не живёт в поместье бабочки, она живёт в доме шинадзугавы. ни один из них друг друга не любит, только в доме бабочки канао — лишняя. там есть замечательная аой. она — глава. канао не лишняя здесь, потому что когда-то, до чужой смерти, была кому-то хорошим другом., а теперь канао — такая себе нянька чужому старшему брату. — санеми-сан, — она зовёт настойчивей и тормошит сильнее. хватка у неё сильная. мужчина переворачивается на спину, пытается отмахнуться, но она ловит его руку своей, аккуратно сжимает его пальцы своей маленькой ладошкой. — отъебись, — хрипит шинадзугава. канао поджимает губы. канао медленно выдыхает. она стискивает чужую ладонь своей и встаёт, и санеми тоже тащит: если не встать, то хотя бы сесть. она раскачивает взрослого мужчину, тихо заполняет собой пространство. её не было неделю, потому что нужно было в город, в деревню кузнецов, ещё много куда. санеми за это время хорошо, что ел. плохо, что ещё и пил. канао стягивает с себя чужую безрукавку: в ней больше не теплится запах хозяина, но девушка упорно носит её, набрасывает на чужие плечи и видит, как вторая рука крепко стискивает ткань, а после — вновь стискивает её ладонь. — подожди, — тихо говорит он. хмурится непонятно чему. — я уберу, — и утягивает её на футон, которые ещё не остыл после чужого тепла. — спи. канао хмурится, но этот трюк каждый раз срабатывает: даёт пощёчину лучше любых слов, заставляет санеми двигаться. канао выдыхает. ей не помешает поспать, а санеми не мешает убраться. простая закономерность, даже если связаны они лишь тем, чтобы не дать друг другу погибнуть под натиском собственных мыслей.