Два чуда света - это море и это ты

Летом пятьдесят седьмого Борис Щербина был одним из докладчиков в Москве, на некоем форуме, посвящённом советской энергетике. Таких форумов, пленумов, съездов по разным городам проводилось великое множество, так что обычно Борис не особо их запоминал – выступал с докладом и возвращался обратно в Иркутск, к тем проблемам, на которые он бросал максимум своих сил. Сейчас он боролся за возможность создания Братской ГРЭС и собственно благоустройство самого Братска. Он не зря, даже будучи ещё относительно молодым и не слишком влиятельным, считался хорошим политиком и именно поэтому достиг того, что имел сейчас – он умел думать о людях. Человек с его бытом и проблемами всегда был Щербине важнее и интереснее глобальных проектов, хотя бы потому, что за каждой ГЭС, шахтой или железной дорогой стоят простые люди. Однако тот форум в Москве был для него несколько особенным: тогда, после выступления уже в коридоре его нагнал какой-то комсомолец – очкастый, кудрявый и нескладный – и сразу вступил с Щербиной в смелый и жаркий спор по поводу сказанного им. Неслыханная дерзость – ещё никто никогда не осмеливался оспорить его выступления, и возмущённый Борис думал, что уж этого несуразного критикана он заткнёт за пояс парой фраз. Не тут-то было: спорщик оказался умён (как выяснилось позже, он был учёным) и ловко лавировал тезисами и аргументами. Борис не заметил, как разговор увлёк его настолько, что они с парнишкой вышли на улицу, продолжая беседовать на повышенных тонах. Молодчик пытался доказать Щербине, что тот недостаточно внимания уделил в своём вопросе энергетики передовым научным достижениям, что между партийной организацией и простым рабочим должно быть обязательно свящующее звено – химик, физик или инженер. Он что-то жарко доказывал, размахивая руками, а Борис внезапно поймал себя на том, что разглядывает его. Несмотря на свою нескладность, парень оказался удивительно хорош собой: густые вихры на солнце отливали рыжиной, губки были пухлыми и сочными, а глаза – сияющими и невероятно притягательными, даже спрятанные за толстыми линзами очков. От него веяло ароматом юности и свежести, и пусть Борис не был несчастлив в свои «тридцать с хвостиком», эта невинность и трепетность уже ушедшей юности пленяли его. В конце концов, Щербина сослался на свою занятость и свернул разговор. Он был уверен, что увидит злость и насмешку в глазах комсомольца, но внезапно вместо этого заметил сожаление. Они чинно попрощались, и учёный уехал обратно в свой институт, а Щербина – в Иркутск. Совсем скоро по возвращению что-то у него не заладилось – сверху опять не дали добро на какой-то важный аспект, из-за чего тормозилась работа над ГЭС. Его довод «потому что так надо» неожиданно оказался не слишком весомым, и тогда он вспомнил слова молодого учёного. В местном институте Борис поспешно нашёл человека, который научным языком обосновал просьбу Щербины – последний записал всё под диктовку – и просьба была почти тут же удовлетворена. И вот тут Борис понял, что попал. Попал под обаяние этих сияющих глаз и мягкого голоса, который говорил такие дельные вещи. С тех пор Щербина пообещал себе прекратить недооценивать учёных – не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся. Борис разыскал его, подключив все свои связи. В тот день в Москве парень представился Валерием и сказал, что студент выпускного курса Института имени Менделеева. Борис достал досье на всех Валериев и нашёл того самого – вихрастого и нескладного химика, Валерия Алексеевича Легасова. Сам не понимая, зачем, Щербина в тот же день послал ему письмо с благодарностью, и между ними завязалась интенсивная переписка. Валерий оказался не промах, не боящийся высказывать то, что думает, умный и интересный собеседник, и Борис всё чаще думал о том, что сходит с ума. Он уже не мог жить иначе, как в ожидании нового письма – и, получив его, сразу же садился писать длиннющий ответ, иногда забываясь на всю ночь и до позднего утра, пару раз даже чуть не опоздав на работу. Они обсуждали всё, что только можно было – политику, экономику, повседневную жизнь... Единственное, чего Борис никогда не мог сказать ему – это о своих безумных чувствах. О том, что он нуждается в человеке, едва его зная. О том, что фотография из досье Валерия теперь лежит на прикроватной тумбочке Щербины; о том, что по утрам Борис держит её в руках, проклиная чёрно-белую съёмку, потому что ему хочется видеть его румянец на щеках, необычный цвет его волос и глубину умных глаз, пока он гладит свой возбуждённый член, упиваясь собственным запретным желанием, которое, как он думал, испытывать мужчина к мужчине просто не может. Каждый раз, выплёскивая сперму в кулак, он прижимает фотографию к губам или к груди, купаясь в волнах сокрушительного оргазма, а когда последние отголоски удовольствия отступают, им на смену приходит тоска. Надеясь, что это сумасшествие временное, он принял решение жить жизнью нормального человека и наконец жениться на какой-нибудь тихой и хозяйственной девушке, даже нашёл кандидатку на роль невесты и открыто планировал свадьбу, но не смог отказаться от искушения, когда Валера написал о том, что хочет уехать из душной и многолюдной Москвы куда-нибудь на Майские праздники. Борис сразу же пригласил его к себе и пообещал показать Байкал. *** «Славное море – священный Байкал», – со смехом напевали они оба, направляясь к озеру прямо с Иркутского вокзала рано утром. Погода выдалась более, чем замечательная, дни обещали быть жаркими и солнечными. Сейчас же только занялись предрассветные сумерки, и Валера был чуток сонным и взъерошенным, но неизменно очаровательным для Бориса, который уже выучил досконально черты его лица, изгиб его бровей и губ, и даже родинки на шее. Щербина заставил себя отвлечься от любования этим невозможным юношей и сосредоточиться на дороге – он был за рулём своей гордости, новенького «Жигули», подаренного ему на юбилей успешной партийной деятельности. Как опытный путешественник и солдат, Щербина собрал огромный рюкзак, полный самой разнообразной провизии, походной посуды, и даже примус прихватил, а также огромный резиновый коврик для сидения на нём и два теплющих шерстяных пледа на случай похолодания. – Я знаю одну бухту, которую больше никто не знает. Там нет толпы туристов и вообще люди редко туда доходят, по крайней мере, на моей памяти. Я там был дважды, – похвастался Щербина. – Правда, нам придётся немного пройтись пешком, но зато никто не будет толкаться на берегу и щёлкать фотоаппаратами. Валера широко улыбнулся, и Борис едва не съехал в кювет от этой улыбки. – Я читал про Байкал. Флора и фауна полны эндемиков... Борис шумно сглотнул, чувствуя, как начал оживать его член. Чёрт, какую власть имел над влиятельным партийным деятелем имеет этот подсипловатый голос, произносящий умные речи! Борису должно быть, наверное, стыдно или даже унизительно, но вместо этого он чувствовал восторг. Легасов прекрасен, прекрасен во всём, гениальный, несносный и такой невозможно юный, что нельзя не забыть обо всём на свете, кроме его глаз, его голоса и этих розовых губ, желая узнать, каковы они на вкус, и как могло бы быть приятно их целовать, перекатывая трепетную мякоть на языке и иногда прихватывая их зубами... Валерий продолжал говорить что-то по-научному умное, Щербина старался изо всех сил сосредоточиться на дороге, и автомобиль мчался сквозь утро навстречу самому глубокому озеру в мире. – Далеко, кстати, ехать? – вдруг беззаботно переспросил Валера, откинувшись на спинку кресла. Борис предпочёл подумать, что его восхищённо-оценивающий взгляд, скользнувший вверх и вниз вдоль тела Бориса, ему привиделся. – Как говорит Раиса, «далеко и далёко», – усмехнулся Щербина, практически забывшись от восторженного внимания Валерия. – Раиса?.. Борис мысленно выругался про себя. Что он сейчас делает? Неосознанно отталкивает молодого и красивого учёного? А может, так даже будет и лучше? Да с чего Борис вообще взял, что у него с Валерием обоюдная ненормальность в интересе друг ко другу?.. – Невеста моя, – буркнул Щербина, вдавливая газ. – До Байкала около часу езды по прямой, но нам – чуть дольше. Я же хочу показать тебе самое красивое место. Он надеялся, что ревность, мелькнувшая в лице студента, ему не привиделась, и что молчание, повисшее после этого в машине, не было расстроенным. *** Однако, когда машина стала проезжать побережье, Легасов забыл о неудобном разговоре в начале поездки и прижался к окну в диком восхищении. Едва они остановились, он выскочил из салона первым, схватил свою большую сумку и побежал вперёд, к бухте, откуда открывался потрясающий вид на Байкал. Борис вынул из багажника свой огромный походный рюкзак и последовал за прекрасным студентом, глядя, как он бросил сумку и бегом направился ближе к воде. Щербина расстелил коврик и пледы и присоединился к нему на берегу, тоже смотря вдаль. Байкал просто потрясал воображение. Несмотря на май, вода до сих пор была скована льдом, на котором почти летнее солнце высвечивало причудливые узоры, прятавшиеся в непередавамо-прозрачной глубине. Казалось, что только протяни руку – и коснёшься, но от осознания, что там, под толщей льда ещё огромное количество воды – просто трепетало сердце и отключался разум. А вокруг этой глыбы чистейшего льда цвела красная горечавка, зеленела трава, и все цвета были ярче и сочнее, чем в обычной жизни. Огромный, холодный, непостижимый, необозримый Байкал, перед которым всё остальное кажется таким мелким, пустым и незначительным... Борис каждый раз переживал практически катарсис, оказываясь перед этим величественным озером, и никогда не мог найти слов, чтобы описать свои ощущения. А сейчас... Сейчас он был не один. Борис повернулся к Валере, вдруг понимая, что им не нужны слова, что оба чувствуют одно и то же, находясь рядом с таким необъяснимым чудом. Байкал пробуждал самые глубинные и в то же время самые простые чувства; будучи сам безграничным, он сносил все существующие границы, просто не оставляя им выбора. Борис подался вперёд, и Валерий почти рефлекторно отреагировал на это движение, разворачиваясь к нему и склоняя голову, и в следующий миг Борис уже, рыча, вцеловывался в желанный рот, глубоко и неистово, совершенно не удивлённый таким же горячим ответом. Легасов обхватил руками мощную шею Щербины, прижимаясь всем телом и углубляя поцелуй. Его отзывчивость и чувственность даже удивила Бориса: казалось бы – такой несуразный и смешной в обычной жизни, он оказался чудесно сексуален и бесстыден, и это было даже больше, чем Борис мог мечтать наедине с собой, когда фантазировал о нём. Борис стиснул его крепче, позволяя потираться об себя, широко раскрытыми ладонями исследуя напряжённую спину, а потом спустился на ягодицы, чуть сжимая их и тем самым вырывая из груди напротив громкий стон. Не помня себя, Борис-таки укусил его за губу, а потом подхватил юношу под бёдра, принимая на себя весь его вес. Валера обнял его ногами за талию, продолжая целовать, пока Борис перехватывал его поудобнее и нёс к тому самому коврику, который только успел расстелить. Борис уже знал, что больше ничто его не остановит на пути к разгорячённому телу в его руках. Он опустил студента бережно, разрывая поцелуй и склоняясь над ним, чтобы избавить его от одежды. Когда грудь и плечи Валеры предстали ему освобождёнными от его дурацкой поношенной футболки, Борис не удержался и застонал, прослеживая пальцами все его изгибы, выпуклости и впадинки. – Ты... Такой... – хрипло вырвалось у Бориса. – Я хочу тебя! – выдохнул Валера и притянул его к себе за ворот льняной рубашки, снова отчаянно целуя. Поцелуй получился влажным, развратным и лишающим дыхания, так что им скоро пришлось оторваться. Борис склонился над бледной грудью, вылизывая каждый сантиметр чувствительной кожи и наслаждаясь дрожью, которую вызывали его действия. Добравшись до живота, он прочертил языком от пупка влажную дорожку вдоль тёмных завитков и уткнулся в завязки валериных шорт, сдавленно зарычав. Всё ещё что-то посмело преграждать ему путь к наслаждению Валерой! Избавив юношу от шорт и белья, Борис выпрямился, любуясь призывно распростёртым перед ним телом. Кажется, Валера не испытывал ни грамма стыда, он лежал, раскинув ноги, под нежным майским солнцем на берегу самого прекрасного озера в мире и подставлялся под прикосновения. Борис просто не мог прекратить гладить его мягкую кожу, его грудь, покрытую тёмной густой порослью, его хрупкую, чувствительную шею... – Я трогал себя, глядя на фотографию из твоего досье, – облизнув губы, признался политик глубоким, низким голосом. – Я мечтал о том, чтобы прикасаться к тебе вот так... – Я нашёл твою фотографию в газете, – ответил Валерий. – И я с ума сходил от невозможности даже трогать себя в этой чёртовой общаге! Это было последней каплей для Щербины. Быстро скинув с себя рубашку и штаны, он оказался сверху, прижимая Валеру к земле и буквально припечатывая его поцелуем. Их напряжённые члены встретились, отчего Валера вскрикнул в поцелуй, и повторил ещё громче, когда зубы Бориса прихватили нежную кожу на его шее. – Да, мой хороший, вот так, кричи, я хочу слышать тебя, – мурлыкнул Борис, облизывая и покусывая алеющее ушко и зарываясь носом и пальцами в ароматные кудри. – Позволь мне дать тебе то, что ты хочешь. С этими словами Борис обхватил член Валеры, задавая умопомрачительно медленный темп, отчего юноша протяжно заскулил. Если он продолжит издавать такие чудесные звуки, подумал Борис, то велика опасность кончить, не прикасаясь к себе. – О, что ты делаешь со мной, – простонал Борис, сжимая кулак сильнее. – Чертёнок, ангел, охххх... – Стой, стой, погоди, – бездыханно прошептал Валерий, убирая от себя руку Бориса. – Не так... – А как?.. – Возьми меня. Умоляю, возьми, – выл Валера, извиваясь, придавленный мускулистым телом. – Я... Т-ты уверен?.. – чёрт, хватит разговоров, прорычал про себя Борис. Развратные словечки, срывающиеся с валериных припухших от страстных поцелуев губ, были покруче самой сильной виагры. – Да! Да! Да-да-да-да, пожалуйста!.. – продолжил умолять Валера, и Борису пришлось пережать свой член у основания, закрыв глаза, медленно досчитать до десяти, чтобы не сорваться в пике́ наслаждения от этой жаркой мольбы. – Ты преступно прекрасен, – с укором сказал он Валере, когда опасность миновала. – Такой красивый, умный, смелый... Щербина залез в рюкзак и выдохнул с облегчением, обнаружив в дорожной аптечке вазелин: раньше Борис даже не знал, есть там тюбик или нет – и никогда не придавал этому значения. С торжествующей улыбкой он продемонстрировал вазелин распластавшемуся на коврике Валере. Румянец юноши, заливавший щёки, уши и шею, добрался до его груди, и это выглядело настолько сногсшибательно, что Борис просто задохнулся, не в силах понять, видел ли он когда-нибудь что-нибудь прекраснее. Когда смазанные пальцы проникли в тугое отверстие Валеры, он поморщился и заёрзал, загнанно дыша. – Ты... Не делал этого никогда? – осторожно спросил Щербина, стараясь как можно нежнее вводить пальцы. – Я... Делал, но только сам с собой... – просипел Валерий. – Я... Мне... Мне нравится. Всё нормально, продолжай, прошу... – Скажи, если вдруг будет совсем плохо, – попросил Борис, склоняясь к нему и оставляя на губах влажный поцелуй. – Я хочу видеть, как тебе хорошо, а не как ты терпишь и страдаешь. Валерий кивнул, и Борис, нежно лизнув его маленький тёмный сосок, вернулся к подготовке, сосредоточенно и постепенно раскрывая для себя упругую дырочку. Валера вскоре расслабился и стал сам подаваться навстречу пальцам, а когда Борис почувствовал, как упёрся во что-то набухшее там, внутри, Валера вздрогнул и протяжно всхлипнул. Борис внимательно заглянул в затянутые дымкой страсти глаза, и Валерий кивнул, на мгновение становясь абсолютно серьёзным. Он и правда хотел этого, хотел этого с Борисом. Возможно, только с Борисом. Щербина свободной рукой торопливо смазал себя и наконец начал потихоньку входить. Ощущения были крышесносными, но он заставил себя сосредоточиться на том, чтобы не сделать больно Валере. Войдя наполовину, Борис замер, ища в лице юноши признаки боли, но встретил благодарную и блаженную улыбку. – Давай... Боря, – вибрирующим голосом произнёс Валерий, и Борис просто не смог больше терпеть. Все мысли в один момент испарились из его головы, уступая место всепоглощающему наслаждению, и всё это – только от звука собственного имени, слетевшего с ярко-розовых губ и срезонировавшего в глубинах его груди. Борис начал толкаться, постепенно увеличивая амплитуду и темп, и Валера обвил его талию ногами, стараясь насадиться глубже. Борис любовался, как его вьющиеся волосы разметались по коврику и по траве, склонился, слизывая пот, текущий по его вискам, а потом, поддавшись неожиданному порыву, снова подхватил это нежное тело и поднялся на ноги, практически подбрасывая Валеру на своём члене и погружаясь глубже и глубже с каждым движением. – Да! Боря, да! Да!!! – кричал Валера, запрокинув голову, и этот сладострастный крик отражался эхом от ледяного озера и разносился по окрестностям. Ни одного человека на много километров вокруг, и только цветы и птицы свидетели этой запретной, вырвавшейся на свободу страсти, слушающие восторженные вопли двух любовников. – Кончи для меня! – приказал Щербина, продолжая толкаться вверх. Ни один человек в жизни не заставлял его чувствовать ничего подобного. Валерий скользнул рукой и стал ласкать свой член в бешеном ритме. – Я... Почти... Боря!!! Боря, да!!! – Валера, изливаясь ему на живот, содрогнулся так, что Борис едва удержал его. Его глаза были широко раскрыты, в расширенных зрачках отражались льды Байкала, и Борис осознал, что это самый красивый и самый счастливый момент в его жизни, лучшее сочетание, какое только можно придумать – юный Легасов, достигший вершины удовольствия, на фоне цветущей майской природы и древнего прекрасного озера. И именно эта мысль заставила его взлететь в апогей своего сокрушительного наслаждения. Борис с трудом смог устоять на ногах и удержать на себе своего невероятного любовника. Валерий не торопился соскальзывать с его обмякающего члена, он смотрел сверху вниз на Щербину, как на какое-то бесценное сокровище. Никто и никогда не смотрел на Бориса так, но он не успел обдумать это – Валера зарылся пальцами в волосы на его затылке и склонился, оставляя на губах такой умопомрачительный поцелуй, что у Бориса даже не было ему названия. Чуть пошатываясь, Борис во второй раз опустил тело в своих объятиях на их импровизированное ложе любви и выскользнул из чувствительной дырочки, выдыхая с облегчением и жалостью одновременно. Сейчас Борису казалось, что он готов навечно слиться с юношей под собой в единое целое. Некоторое время они просто лежали рядом, не в силах найти слов от обуревающих их эмоций после всего случившегося. Наконец, оставив на и без того зацелованных губах Легасова ещё один поцелуй, Борис приподнялся на локте и спросил: – Есть хочешь? Валерий улыбнулся, прикрыв ладонью глаза от солнца: – Хочу.