Два чуда света - это море и это ты

День только начинался, поэтому Валерий и Борис сытно поели, в процессе целуясь и слизывая еду с пальцев и лиц друг друга – это произошло как-то само собой и казалось простым и естественным. Потом пришлось всё-таки одеться, чтобы прогуляться по окрестностям, любуясь природой. Некоторое время они шли в тишине, держась за руки, и Борис тщетно пытался подавить в себе сентиментальную нежность, которую он чувствовал впервые за тридцать восемь лет жизни. Он хотел бы навечно затеряться в этих глухих и прекрасных местах, вдали от политических проблем и городской суеты, кормить Валеру с ложечки или с пальцев, слушать его дерзкие, возмущённые комментарии, целовать и трахать, и однажды умереть с ним в один миг на пике оргазма. Образ расставания, маячивший впереди, однако, разрушал эти идиллические мечты, и в конце концов Щербина отбросил мысли о будущем, заставив себя всецело погрузиться в то, что у них было здесь и сейчас. Потом они разговаривали обо всём и ни о чём, и оказалось, что беседовать с Легасовым вот так, лицом к лицу, не сложнее, чем в переписке, и даже интереснее. Валерий был всё, о чём, сам того не осознавая, Борис мечтал: ум, смелость, сексуальность – и в то же время какая-то почти безбашенная наивность. Провоцировать его было легко и приятно, хотя Борис каким-то образом однозначно чувствовал, где находится та грань, за которой лежит очень нежная и трепетная душа. Борис больше не мог врать себе: он просто обожал Валеру. К вечеру они вернулись к месту своей стоянки, и когда Щербина достал примус, чтобы подогреть им консервированного супа, он внезапно поймал умоляющий взгляд Валерия, от которого дрогнуло сердце. Парнишка ничего не сказал, но Борис внезапно понял, что Валера так же сильно не хочет расставаться, как и он сам. «Не сейчас, – словно говорили его глаза. – Останься со мной ещё». И снова в его глазах отражалось великолепное озеро, теперь только озарённое закатным маревом, так что Борис просто не мог ему отказать. У них были тёплые пледы... Здесь безопасно, поэтому нет ничего, что могло бы им помешать остаться на ночь. Когда они поели, Щербина взял один из пледов и, укутав Валеру, прижал его к себе, покрывая лицо и шею россыпью мелких, ласковых поцелуев, и некоторое время они сидели вместе, любуясь последними отблесками заходящего солнца, а потом Борис лёг и, накрыв их обоих ещё одним пледом, позволил волнам дремоты унести его в мир мечтаний, где всё возможно. *** Борис проснулся посреди ночи – на небе сияла почти полная, прекрасная луна, и в её бледно-голубом свете казалось, что лёд Байкала светится изнутри. Лицо Валеры, свернувшегося калачиком под боком в объятиях Бориса, было умиротворённо спокойным – Щербина просто не смог удержаться, прижимаясь губами к его неровной, видимо, изъеденной подростковой ветрянкой, щеке. Валерий не проснулся, но что-то неразборчиво пробормотал во сне, вызвав у Бориса беззвучный смешок. Он погладил его по боку и по бёдрам и обнаружил наполовину возбуждённый член, оттягивающий ткань шорт. Искушение было невыносимым, Борис просто сдался на милость своим безумным чувствам. С тихим вздохом он развязал шорты юноши и аккуратно приспустил их вместе с трусами, высвобождая горячую, напряжённую плоть. Склонившись к паху и медленно лаская член рукой, он жадно вдыхал мускусный запах, потом поигрался с яичками, потираясь об ствол носом и щекой и, наконец, взял набухшую головку в рот. Легасов дёрнулся, проснулся и тут же хрипло застонал. Его рука инстинктивно скользнула к бориным волосам. Борис продолжал посасывать член, будто леденец, заставляя Валеру прогнуться в спине. – Боря, Боря... – позвал Валерий, оттягивая Бориса за волосы. – Я хочу тебя тоже, дай мне... Борис опять почувствовал себя буквально на грани от этой требовательной мольбы. Оторвавшись от своего занятия, он раздел Валеру полностью, любуясь его телом в свете луны. Его глаза казались глубокого синего цвета, и весь он, возбуждённый, всё ещё сонный и неприлично прекрасный, заставлял сердце обычно такого хладнокровного Щербины провалиться в желудок и сделать там кульбит. Ночь выдалась тёплая, а лёгкая прохлада изредка набегавшего ветерка только обостряла все ощущения. Валерий, возмущённый бездействием Бориса, замершего перед красотой распростёртого перед ним юноши, потянул вверх его рубаху. Борис позволил ему избавить себя от одежды и взять член в руку, отчего политик невольно зашипел. – Больно? – встревоженно спросил Валера, испуганно убирая пальцы. – Нет, нет, просто у тебя холодные руки. – Да, они всегда такие, прости. – Позволь мне согреть тебя. И снова этот взгляд, глаза в глаза, такой пристальный, лишающий рассудка... Щербина просто не понимал, как это возможно – за несколько часов вот так утонуть в человеке. И всё же это происходило с ними, с ним. Валерий кивнул, расплываясь в полной предвкушения, развратной улыбке. Кончик его языка дразняще скользнул по нижней губе, и Борис понял, что хочет ощутить этот юркий язык на своём члене прямо сейчас. Сдёрнув с себя штаны, он быстро перевернулся, ложась набок и притягивая юношу к себе, так, что борисово лицо оказалось напротив паха Валеры, а его член ткнулся в валерин подбородок. Валерий застонал, тут же нетерпеливо принимая член Бориса в рот и на несколько мгновений лишая его самообладания. Щербина вцепился в упругие ягодицы под своими пальцами. Он был прав – Легасов абсолютно несносный, неутомимый любовник. – Валера!!! – прорычал он, и его рык наверняка спугнул несколько птиц с дальних верхушек деревьев. – Валера, чёррррт, о да, ещё!.. Тот застонал снова, посылая вибрации вокруг члена Бориса, и его голос словно проник через выступающие от возбуждения вены и потёк по жилам Бориса вместе с кровью. С трудом возвращаясь в реальность, Щербина приподнял голову, закидывая одну из ног Валеры себе на плечи и наконец, погружая его пульсирующий орган в свой рот. Вкус его желания, твёрдость члена на языке и горячий рот, ласкающий его между ног – разве можно было желать чего-то ещё в этой жизни? Борис мечтал бы растянуть это мгновение до вечности, но рот, губы и язык Легасова просто не оставили ему выбора – совсем скоро он начал дрожать и сдерживать свои бёдра, чтобы не толкаться в горячую глубину. Борис задыхался. Время остановилось. Ничего не существовало, кроме сладчайшего человека в его руках, ради которого Борис готов был продать душу. В тот момент, когда волна оргазма накрыла его и без того замутнённый разум, Валерий внезапно толкнулся ему в самую глотку, и мощная струя семени наполнила его горло. Борис потерялся в ощущениях настолько, что был готов всерьёз захлебнуться и умереть за одно это наслаждение, содрогаясь в объятиях почти незнакомого ему и самого дорогого на свете безумца, но в конце концов это стало постепенно сходить на нет. Сперма Валерия текла по губам Бориса, и он облизал её, смакуя необычный горьковатый вкус, потом осторожно снял с себя подрагивающие ноги и повернулся лицом к лицу. Казалось, Валера просто потерял сознание после всего произошедшего: он закатил глаза, загнанно дышал и лежал абсолютно неподвижно. Борис накрыл их обоих пледами, прижимая к себе кучерявую голову. – Мой хороший, – в восторге шептал он, баюкая юношу в крепких объятиях и перебирая пальцами кончики волос на шее, взмокшие от пота. – Хороший, безупречный, мой... Валера счастливо выдохнул куда-то ему в шею и совсем скоро заснул, расслабляясь в кольце рук своего любовника, а Щербина лежал ещё некоторое время, не в силах справиться с обуревавшими его сложными чувствами. *** Утром Борис проснулся первым. Солнце уже встало, щебетали птицы, Байкал раскинулся во всём своём гордом величии. Золотистый свет играл на густых волосах Валерия, золотил его кожу и ресницы, делая его ещё более юным и уязвивимым. Щербина поднялся, укрыл Легасова поплотнее, сам оделся и стал складывать рюкзак, стараясь не глядеть на обнажённое прекрасное тело рядом, вызывавшее у него чувство острой тоски и сожаления. Валерий проснулся резко, подскочил на импровизированной постели и часто-часто заморгал, ища в траве свои очки. Найдя их, он немного успокоился, но надевать их не стал. Борис почувствовал, как дрогнули поджилки и засосало под ложечкой – он не представлял, как теперь разговаривать с этим умным и чувственным юношей, но Легасов решил это за него. Он подполз к Борису и развернул его к себе, обхватив его за запястья. – Ты женишься? – требовательно спросил он. Щербина сглотнул и отвёл взгляд. – Да, – тихо ответил он, чувствуя, как это простое слово режет его глотку. Пару часов назад в этот рот толкался самый прекрасный в мире член, а теперь из него вылетают такие ранящие слова. – Не делай этого, – запальчиво отозвался учёный. – Я закончу институт, я приеду к тебе, найду работу. Мы будем рядом. Я клянусь, ещё пара месяцев, и... – Мы не можем этого сделать, ты же знаешь, – пробормотал Борис, не в силах поднять на Валерия взгляд. – Почему? Потому что так правильно? Борис неопределённо помотал головой, ощущая горький ком в горле. – Ты ведь знаешь, что это не просто увлечение на пару дней, что между нами что-то бо́льшее, чем просто желание, ты ведь чувствуешь это! – прокричал Валера, дёргая его за руку. – Почему ты отталкиваешь меня?! Щербина не знал, что сказать, он чувствовал себя раздавленным, опустошённым, но когда Валерий куда-то резко рванул от него, тело, закалённое армией, среагировало помимо мозга: Борис просто поймал студента в медвежьи объятия и опрокинул на живот, сам прижимаясь грудью к спине, и только потом осознал это. – Валера, Валера, Валера... – частил он, как сумасшедший, не обращая внимания на попытки Легасова вырваться. – Я волнуюсь о тебе, если нас вычислят, найдут, что я буду чувствовать, если тебя из-за меня отправят в лагерь? Или в психбольницу? Я больше жизни хочу остаться здесь, с тобой, но это невозможно, прошу, пойми ты!.. Юноша перестал рваться прочь, но вместо этого заёрзал под ним, прижимаясь своей идеальной задницей к паху Бориса и потираясь об него. – Возьми меня! – потребовал Валера, прогибаясь в спине и царапая резиновый коврик. Нетерпеливый, ненасытный, обожаемый Валера, умеющий одним только словом и движением, одним лишь своим видом свести Бориса Щербину с ума. Он скользнул вниз, раздвигая мягкие ягодицы, и просто стал ублажать нежное колечко мышц языком и губами так страстно, как только умел. Валера скулил и дрожал, время от времени выкрикивая во всё горло: «Боря!!!» Борис был счастлив стараться и дальше вырывать такие крики из его груди, лучшие звуки, которые только могли раздаваться на этой обетованной земле, рядом с глубочайшим озером на планете. Когда Легасов издал особенно звонкий вопль, Борис приподнялся в поисках вазелина, смазал пальцы и стал подгатавливать узкую дырочку. Валерий застонал, когда два пальца уверенно вошли в него, массируя тесные стеночки, и Борис застонал с ним в один голос. Ему было даже практически всё равно, как трахать это податливое тело, пальцами ли, языком ли, членом ли, главное было – прикасаться, отдаваться ему, погружаться в него, отпечатываться в нём и только в нём. Борис словно переродился в какое-то непонятное существо, у которого был один-единственный смысл жизни – служить удовольствию Валерия, голубить его и дарить наслаждение, растворяясь в нём каждой клеточкой своего тела. Валера выгнулся, вставая на четвереньки, и всё, что мог сделать Щербина в этот момент – это смазать себя и войти в призывно подставленный зад одним долгим толчком, так что его яйца мягко шлёпнулись о мошонку юноши. – Прости меня, хороший мой, – рыдающим голосом просил Борис, медленно толкаясь в Валеру. – Прости меня, солнечный мой, единственный мой, лучший мой... – Хватит нежничать! – крикнул Валера, подаваясь навстречу. – Возьми меня так, чтобы я на всю жизнь запомнил это! И Борис послушался, обхватив Валерия поперёк живота, приникнув грудью к голой спине и носом – к хрупкой шее, и стал двигаться так бешено, будто от этого зависели их жизни. Может, так оно и было, может, от этого слияния душ и тел зависела не только их судьба, но и существование всей Земли, целой Вселенной, потому что Борис забыл себя в экстазе всего происходящего и даже не помнил, как упал в оргазм, словно погрузившись в воды глубочайшего озера, из которого невозможно вынырнуть. Он обнаружил себя лежащим рядом с Валерой, ослабшим, дрожащим и практически бездыханным, как и он сам. На шее юноши красовались следы от зубов Щербины, который даже не знал, когда успел так укусить своего прекрасного любовника. Теперь нужно было вставать и ехать, но это значило вернуться в тот жестокий мир, где они могут быть только друзьями по переписке, а хотелось вот так лежать на берегу величественного озера на лоне цветущей майской природы и наслаждаться друг другом... Борис поднялся на ноги, застегнул штаны и продолжил собирать вещи, даже не притворяясь, что ему не больно. *** Напоследок Щербина хотел преподнести Легасову ещё один маленький подарок и повёз его не в Иркутск, а в Слюдянку, желая увидеть ещё хоть раз отголоски того восхищения, с которым он смотрел на Байкал и на него. И действительно, даже потухшие от происходящего глаза Валерия на несколько мгновений загорелись, когда он увидел этот вокзал, полностью сделанный из чистейшего мрамора. Сегодня на Москву поездов не оказалось, и Валерий взял завтрашний билет и номер в небольшой привокзальной гостинице на ночь. Борис помог донести ему до комнаты сумку и, едва за ними захлопнулась дверь, прижал юношу к стене, порываясь поцеловать, но в этот раз Валера решительно отстранился, упираясь кулаками ему в грудь. – Уезжай, – твёрдо сказал он. – Не дари мне ложных надежд. Всё закончилось, Борис. Щербина вздрогнул от этого ледяного тона. – Удачи тебе, – постарался как можно ровнее ответить Борис и покинул гостиницу. Отъехав от Слюдянки, Борис внезапно понял, что не может сосредоточиться на дороге; ему пришлось съехать на обочину и, включив аварийку, долго лежать на руле без возможности унять злые, бессильные слёзы. Валерий Легасов плакал в привокзальной гостинице всю ночь. Спустя пару месяцев Борис получил письмо: «Здравствуй, Борис, если ты меня ещё помнишь, конечно. Я не уверен, что ты вообще откроешь этот конверт, но всё же пишу это. Скоро я женюсь. Я ей нравлюсь, она мне тоже. Мы хорошо общаемся. Теперь прощай. Больше я тебя не потревожу. Валерий Легасов». Щербина со злостью бросил письмо на стол, с трудом сдерживая негодующий вопль. Он знал, что это справедливо, ведь он сам первый сказал ему, что им придётся жить эту жизнь по правилам, установленным не ими, но признавать, что человек, которого считал своим, больше никогда твоим не будет, было больно. Это просто вырвало и без того кровоточащее сердце из груди Бориса. Ему тридцать восемь лет. И ему придётся жить дальше.