Два чуда света - это море и это ты

Рыжков Николай Иванович, Председатель Кабинета Министров, сказал, что обзвонит всех предложенных кандидатов для ликвидационной комиссии какой-то там невнятной аварии сам, но попросил Щербину помочь ему с выбором членов этой самой комиссии. Борису были предоставлены папки с досье, в основном учёных – он был просто притчей во языцех среди коллег по общению с учёными. Именно они были его ближайшими соратниками и помощниками в освоении богатств Западной Сибири и позже – при Министерстве Энергетики и Нефтегазовой промышленности. И, конечно, поэтому Рыжков доверял ему в выборе учёных и теперь, в эту странную комиссию. Борис перебирал папки одну за другой, ориентируясь не столько на регалии, сколько на опыт и отзывы уже сотрудничавших с ними людей, когда внезапно перед его носом оказалась папка с именем «Валерий Алексеевич Легасов». У Щербины задрожали руки. Он открыл первую страницу, глядя на чёрно-белые фотографии знакомого лица. Это был Валера, его Валера, образ его самых запретных и желанных мечтаний, часть короткой жизни, которая началась и закончилась на берегах озера Байкал. Пусть ему теперь почти пятьдесят и он отец двоих детей, пусть он раздобрел и подстригся, пусть теперь он не в студенческой застиранной футболке, а в дорогом костюме и при галстуке, это всё ещё тот самый Валера. Это те глаза, что смотрели на него с нежностью и восхищением, те же губы, которые целовали его до умопомрачения, шея и плечи, чей запах он помнит до сих пор... Легасов, который добился высокой должности и положения в обществе со своей неповторимой дерзостью и наивностью, может снова по «счастливой случайности» оказаться рядом, чтобы Борис мог хотя бы официально пожать ему руку и любоваться им издалека... Неужели это возможно, спустя столько лет?.. Естественно, Щербина поддался соблазну и включил его в состав комиссии. Он даже не задумывался, к чему это может привести. *** Щербина был готов сдержать своё слово и не подстраивать случайных встреч наедине в замкнутом пространстве с Валерием, не заводить разговоров, не вспоминать прошедшее – он вообще не был уверен, что учёный до сих пор помнит эти сутки, проведённые будто в горячечном бреду. Прошло почти тридцать лет, он вполне мог вычеркнуть из своей жизни этот безумный роман, и это было бы куда более мудрым решением, чем многолетние му́ки Бориса, до сих пор помнившего всё случившееся между ними до мельчайших деталей. Но благие намерения Бориса провалились с треском, когда стало понятно, что всем находящимся здесь грозит смертельная опасность. Если выбирать между сохранением жалких остатков собственного достоинства и спасением жизни Валеры – он без вопросов выберет последнее. Ворошить их общее прошлое будет больно, скорее всего даже невыносимо больно, но Борис был готов на это, лишь бы с его Валерой всё было в порядке. Пока в Припяти было слишком опасно, пока где-то в правительственных кругах гуляло решение, эвакуировать город или нет, ликвидаторов поселили в отдельные дома подальше от всего этого безобразия – учёные утверждали, что уровень заражения там на порядок ниже. Но даже несмотря на это, у Щербины было тяжело на душе. Надо заставить Валеру уехать, срочно, пока он не накопил радиации больше, чем может принести ему вреда, и с этой мыслью он мучался до позднего вечера, с трудом решаясь на разговор. В конце концов он пришёл к домику Легасова и, собирая в кулак всё своё мужество, постучал. – Войдите! – раздалось с той стороны двери. Щербина переступил порог и, закрыв дверь, опёрся на неё спиной. – Надо поговорить, – негромко произнёс Борис, тушуясь под тяжёлым взглядом учёного. Он был так невероятно прекрасен без пиджака и галстука, в рубашке с закатанными рукавами, такой простой и безыскусный, что это мгновенно вернуло мысли Бориса в их короткое путешествие на Байкал. – Я не сомневался, – фыркнул Валерий, гневно сверкая глазами, так что Борис едва не поддался порыву вместо разговора опрокинуть его на постель и целовать до звёздочек в глазах. – Если ты помнишь... – осторожно начал Щербина, аккуратно подбирая слова, но Легасов снова решил эту проблему за него. – Помню ли я, чёрт возьми? Я все тридцать грёбаных лет помнил так, будто это было вчера, я убивался по недоступной мечте, как последний идиот! Ты это пришёл услышать? – Нет, я... Ты имеешь полное право злиться и ненавидеть меня. Я знаю, что я виноват перед тобой, и даже больше, чем ты думаешь, но я пришёл обсуждать не это. – Тогда что? – Я должен исключить тебя из этой комиссии. Уезжай, здесь опасно. Уезжай так срочно, как только можешь. – Ты однажды отнял у меня смысл жизни, не отнимай последнее, что у меня осталось значимого – науку. Это единственное, что заставляет меня продолжать жить эту никчемную жизнь! – Валера!.. – Что «Валера»? Зачем мне ещё, по-твоему, жить? Чего мне теперь бояться, того, что радиация убьёт меня? Повисла тишина, Щербина загнанно дышал, словно пробежал марафон. Действительно, прошло целых тридцать лет, но Валерий Легасов всё ещё действует на него, словно сильнейший наркотик, убивая последние крохи здравого смысла. – Это я выбрал тебя в эту комиссию, я и подумать не мог, что здесь так опасно, – виновато произнёс Борис. – Получается, это я сам, своими руками убиваю тебя. Прошу тебя, уезжай, я не смогу этого вынести. – Ты, выбрал. Меня. Ага. Зачем? – и взгляд Валеры всё так же требователен и глубок, что Борис готов потеряться в нём. Вся эта катастрофа, поток информации, ужасные данные уже ослабили его донельзя, и теперь он стоял перед Валерием абсолютно уязвимый и открытый, как и тридцать лет назад. Валерий единственный, от кого Борис готов принять сокрушительный удар по своей репутации, по своему самолюбию, в самое сердце, ведь этому человеку он готов простить всё. – Я... Хотел просто ещё раз увидеть тебя издалека. Слышать твой голос. Просто побыть рядом. – Ты влиятельный человек с кучей связей, который уже много лет живёт в Москве, в одном городе со мной, ты мог просто найти меня, прийти и поговорить, если бы хотел! – Я думал, ты не захочешь меня видеть просто так! – повысил голос Щербина. – Если бы я просто пришёл поговорить, вторгся бы в твою уже устроенную жизнь! Валерий бессильно уронил руки, иронично хмыкнув. – Ты, значит, так и не понял... – Не понял что? – Я женился тебе назло! Зачем, думаешь, я написал об этом тебе? Похвастаться? Я даже откладывал свадьбу дважды, ожидая ответа от тебя. – Ты тридцать лет прожил с женщиной мне назло? – недоверчиво переспросил Борис в каком-то благоговейном ужасе. – А ты? Тридцать лет прожил с женщиной, потому что «так правильно»? – съязвил Легасов. – Уходи, оставь меня в покое. Я никуда отсюда не уеду. Может, это единственная полезная и по-настоящему правильная вещь, которую я смогу сделать в жизни – спасти людей от последствий катастрофы. И ты не запретишь мне это сделать, какой бы ты там не был серьёзной шишкой в правительстве. – Ты прекрасно знаешь, что рядом с тобой я никогда не был шишкой в правительстве. Легасов не ответил, он отвернулся от Щербины и стал нервно мерять комнату шагами. Борис смотрел на его широкую спину, очаровательно округлившийся животик и сочные ягодицы, любовался его походкой, наклоном головы, тёмными волосами – и не мог насмотреться. Словно путник, нашедший оазис в пустыне, оказавшийся миражом, он изнемогал от нахождения рядом с ним и невозможности прикоснуться. Валерий время от времени гневно посматривал на гостя, но ничего не говорил и не прогонял его. Борис вздохнул, пытаясь взять себя в руки. – Валера, прости меня, умоляю. – За что тебя простить? Ты прожил хорошую жизнь, правильную, с милой женой и детьми, как и я. Возможно даже, тебе повезло больше, и ты её любил, – горько ответил Валерий, и в его голосе прорвались нотки ревности. – За всю жизнь я любил одного-единственного человека, и ты прекрасно знаешь, что это была не Раиса, – прошептал Борис, даже не пытаясь скрыть дрожь в своём голосе. – Ты бросил меня. Ты сказал, что так будет правильно. И с тех пор даже не попытался вернуться, связаться со мной, сделать хоть что-нибудь, чтобы подтвердить это. Ты даже до сих пор боишься сказать это. – Я люблю тебя!!! Легасов развернулся и остановился, глядя на Щербину в упор. В глазах его плескались неверие и боль. – Я люблю тебя больше жизни, Валерий Легасов, – прорычал Борис, переходя в наступление и неотвратимо надвигаясь на учёного. – Я знаю, что я идиот. Я знаю, что я сделал больно нам обоим, что я сам всё упустил! Но так же я знаю, что ты и я сейчас здесь, и если бы тебе было всё равно, ты бы не говорил об этом! Даже спустя столько лет, ты и я снова рядом, снова вдвоём, может ли это значить что-нибудь для нас? К концу своей тирады Борис подошёл к Валере почти вплотную, пристально глядя на него, глаза в глаза. Валерий не опустил взгляда, не отошёл назад, не опроверг ни единого его слова. Почти с полминуты они просто молча стояли и смотрели друг на друга, и снова между ними росла и крепла та связь, которая родилась в пятьдесят восьмом. – Я тоже люблю тебя и всю жизнь любил, – произнёс наконец Легасов, разрывая эту мучительную тишину, и это было последней каплей для Бориса: он схватил Валерия за плечи и дёрнул на себя, утягивая в поцелуй, которого, как он думал, он не почувствует больше никогда. Борис был словно птица, впервые выпущенная из золотой клетки, словно слепец, впервые увидевший свет, словно огромное озеро Байкал, вышедшее из своих берегов и сносящее всё на своём пути. Будто и не было трёх десятков лет жизни между ними, и не лежала пропасть из ограничений, законов и предрассудков, они целовались всё так же жадно и неистово, и в то же время так невыносимо нежно, как и впервые. Губы Валеры были просто созданны для поцелуев Бориса, всё такие же мягкие и сладкие, какими Борис их запомнил. А потом язык, юркий и развратный, о боже, который без стеснения заявлял свои права на рот Бориса, и руки, вытащившие из брюк его рубашку, тут же начавшие исследовать каждый сантиментр его тела. – Ты не изменился, – пробормотал Валерий в его губы, беспорядочно оглаживая кожу под рубашкой. – Всё ещё мой Боря, мой, мой, мой... Борис с рыком набросился на него снова, почти разрывая рубашку на его груди. Он слишком давно не прикасался к этому желанному телу, так давно, что не мог поверить, что это ещё когда-нибудь случится. Его Валера под пальцами, живой, тёплый, настоящий, и в этот раз Борис больше не будет таким идиотом, больше никогда не позволит себе отпустить любимого на произвол судьбы. Они созданы друг для друга, как бы по-дурацки сентиментально это ни звучало, и это было понятно ещё тогда, тридцать лет назад. Легасов уже вовсю постанывал и покачивал бёдрами, демонстрируя свою очевидную заинтересованность. Борис стащил с него и рубашку и брюки, из которых Валерий никак не мог выпутаться вслепую. Пришлось разорвать поцелуй, и пока Валера срывал с себя носки и бельё, Борис избавился от рубашки и только успел расстегнуть брюки, когда был утянут в новый поцелуй, опустошающий лёгкие. Они приземлились на кровать – наполовину раздетый Борис и обнажённый Валера, казавшийся Щербине просто безупречным в своей наготе. Борис бессильно застонал, сжимая пальцы вокруг его новых округлившихся форм. – А ты стал ещё сексуальнее, моё чудо, – бездыханно просипел Борис, даже не пытаясь взять себя в руки. Плевать, если он кончит в штаны, даже не прикоснувшись к себе – смотреть на Валеру, ласкать его тело спустя столько лет и желать сильнее всего на свете было просто невыносимо. – Прекрати, я растолстел, – буркнул Легасов, внезапно пытаясь прикрыться, но Борис не дал ему это сделать, схватив за колени и раздвинув подрагивающие бёдра так широко, чтобы было видно не только его напряжённое возбуждение, но и столь любимую Борисом сжимающуюся дырочку. Щербина облизнулся. – Не неси чушь. Ты идеален, идеален всегда. Я хочу тебя всего, хочу... Внезапно он почувствовал, как волна дрожи прошила его собственный позвоночник, спускаясь к его анусу. Внутри болезненно запульсировало. С губ Бориса сорвался хриплый судорожный стон. – Боря, Боря... – Валера, оглаживавший его руки, плечи и грудь, притянул Бориса к себе снова, зарываясь пальцами в густые волосы, и стал просто открыто вылизывать его подбородок, губы и рот изнутри, исследуя с настойчивостью и педантичностью, на которую способен только учёный. Борис дрожал просто весь, рычал и пытался кусаться, чтобы немного умерить пыл любимого, но вместо этого его только распалял. С огромным усилием Борис перевернул их так, чтобы Валерий оказался нависающим над ним, разрывая поцелуй под возмущённый крик Валеры. – Эээй! – Я был неправ. Ты тоже не изменился, Валера, – всё ещё удерживая Легасова на безопасном расстоянии от себя, выдохнул Борис. – Ты просто секс-машина. Вместо ответа Валерий попытался потереться членом о его член и только сейчас заметил, что на Борисе всё ещё осталась одежда. Он торопливо помог Щербине раздеться, и потом снова навис над ним, возобновляя толчки. Борис стонал так, что, если бы услышал себя со стороны, наверное, сам бы устыдился. С трудом он нашарил дрожащей рукой ладонь Валеры и, поднеся её к своему рту, стал сосать указательный и средний пальцы, словно это был член, а потом поднёс влажные пальцы к своему входу. В затемнённых глазах Валеры появилось понимание. – Ты хочешь, чтобы я... Тебя..? – Да. Пальцы Валеры оказались необычно нежными, деликатными, они миновали тугое колечко мышц, не причиняя боли. Борис выгнулся им навстречу, забыв обо всём на свете, кроме любимых рук, растягивающих его. Валера ещё пару раз слюнявил пальцы, возвращаясь ко входу Бориса, но последнему стало мало этой долгой подготовки, заставлявшей его терять ощущение реальности. Когда он подумал, что эта сладкая пытка никогда не кончится, и он готов провести вечность, балансируя на грани, лишь бы его любимый умник был рядом, пальцы покинули его и твёрдая набухшая головка члена нежно скользнула в чувствительное отверстие. – О боже... – всхлипнул Валерий, и Борису сквозь шум крови в ушах этот голос показался доносящимся издалека, будто из тумана. – Да, да! – ответил Борис призывно. Боли всё ещё не было, хотя член проникал всё глубже, раздвигая мышцы, и Борис чувствовал себя заполненным, впервые в жизни чувствовал себя настоящим, целым. Валерий застыл на несколько мгновений, давая ему привыкнуть, и Щербина приподнялся на локтях, глядя вниз, как его анус обхватывает член любимого человека, а потом поднял взгляд на лицо Легасова. – Ты – это всё, о чём я мечтал... – выдохнул Борис, сам не осознавая того, что говорит. Валерий уложил его обратно на подушки и сам сколлапсировал на него, обхватывая плечи Бориса и наконец начиная двигаться. – Я... Боря, ты... – невнятно пробормотал Валера, прижимаясь губами к щеке Бориса. Его нос был практически расплющен о скулу Щербины, но Валерий, судя по всему, не замечал этого. – Я не продержусь долго... – влажно шептал он, сдерживая толчки, отчего его бёдра напряжённо дрожали, сбиваясь с ритма. – Ты первый... Давай... Пожалуйста... Борис подчинился этой нечленораздельной мольбе, обхватив свой орган и с восторженным криком, переходящим в стон, выплеснулся себе в кулак. В этои же миг Валера ускорил движения и почти сразу достиг своего апогея. Он кончал долго, к восторгу Бориса, содрогаясь всем телом, елозя коленями по постели и грудью – по груди Бориса, задевая сосками сверхчувствительные соски своего любовника. Борис зашипел от посторгазменных ощущений, но Валера, кажется, его не слышал, продолжая толкаться в него, пока последняя волна дрожи не сошла на нет. Борис обожал его как никогда безумно, переживая его наслаждение так же остро, как будто собственный второй оргазм подряд. Валерий осторожно сполз с Бориса и улёгся рядом, глядя на него сияющими, чуть слезящимися от страсти глазами, и Щербина внезапно увидел в их глубине то, чего просто не было рядом – мираж огромного и прекрасного озера, которое стало их сватом, первым и единственным свидетелем их крышесносной любви. – Что? Что ты так смотришь? – с неожиданно робкой улыбкой переспросил Легасов. – Я смертельно скучал, любовь моя. Прости меня, я совершил ошибку, которая стоила нам столько времени. Если бы я мог всё вернуть, я бы никогда не оттолкнул тебя. – И ты прости меня, Боря, любимый. – Ты всё-таки не уедешь, ведь да? Не будешь пытаться спасти свою жизнь от радиации? – Моя жизнь там, где ты. Если ты останешься, то и я остаюсь. Мы не прожили жизнь вместе, как хотели бы, но мы можем умирать вместе. Борис прижал его к себе, наслаждаясь теплом любимого тела и размеренностью дыхания. Вместе. Вместе, навсегда. Уже на грани сна и яви Борис услышал пение птиц, почуял запах цветущих растений и лёгкий прохладный ветерок на берегу Байкальского моря.