И песок точит камень

Геральту не нравится, как Ламберт постоянно хамски подначивает Трисс. Ему вообще не нравится Ламберт. Во всяком случае, он убеждает себя в этом. Каждый раз, когда видит, слышит его шаги, когда чует его запах издалека. Ламберт пахнет злобой и едкой шутейной пошлостью, которая отработанно звучит в его голосе. Он тренирует её на Трисс. Стебёт её, интересуется, не рыжая ли она там, внизу, и какой магией пользуется, чтобы затащить Геральта в койку. Геральт, если слышит, обычно вламывает. Но чаще — просто рявкает: «Заткнись». К сожалению, Геральт вынужден учить Ламберта. А это так себе расклад. Они шляются по лесам, собирая травки. Отрабатывают знаки. Фехтуют. Бесятся от того, что должны вроде бы как стоять на одной стороне, плечом к плечу. А Геральту иррационально хочется въебать Ламберту с разворота, чтобы тот перелетел невидимую границу и больше никогда не подходил. Но одновременно его гложет любопытство. Почему ж ты, думает он, сука, такой злой? Почему от тебя за версту несёт яростным гонором, из-за чего ты однажды сдохнешь под какой-нибудь тварью, которая не оценит силу твоего блядского злого юмора? Разворот, пируэт, почти идеальная защита. Они кружат по идиллической лесной полянке, сняв доспехи. Ветер пробирается под тонкие холщовые рубашки, щиплет бока. Мечи занесены для удара. Взгляд цепляется за взгляд, ведёт, подначивая. Геральт обманкой ныряет под руку, разворачивается, и Ламберт едва успевает отбить тяжёлое лезвие. Облизывает губы, усмехается. — Вот ты су-у-ука… От этого слова — на выдохе — Геральта отчего-то прошибает неуместное удовольствие. Ему не нравится Ламберт, но нравится бить его же оружием. Злой язык с успехом заменён на меч. Обманных финтов в арсенале Геральта — чуть больше, чем дохрена. Ламберт, надо признать, держится. Отбивается, красиво уходит от свистящего лезвия. Запыхался, конечно, не без этого — Геральт умеет выматывать. Они кружат и кружат, ухмыляясь друг другу, и Ламберт поигрывает мечом. И чуть не пропускает удар. В последний момент, падая на колено, подставляет лезвие под серебряную молнию. — Если бы на моём месте был монстр, ты был бы мёртв, — говорит Геральт. — А ты, блять, кто? — кривится Ламберт. — Человек что ли? Он отталкивает руку Геральта, встаёт и отряхивает колено. А потом без предупреждения ныряет вперёд, целясь остриём, и Геральт едва успевает уклониться, пропуская лезвие мимо шеи. На волосок. — С огнём играешь, курвин сын?! — рычит он, перехватывает Ламберта за плечо, и тот по инерции летит на землю. Но тут же пружинисто вскакивает. И ржёт. — Боишься, как бы я тебе кровушку не пустил, волчара? Геральт глушит в себе бешенство. Нельзя, блять. Нужно оставаться спокойным. Холодным. Точным. Расчётливым чудовищем. Не кормиться чужими эмоциями, злобой, издёвками этими мелкими, нанизанными на звенящую нить его голоса. Не пускать. Его. В себя. Снова обманный финт. Ламберт пригибается, меч свистит над его головой, и бросается в ноги. Геральт мягко уходит от удара, но лезвие задевает штанину на бедре, чиркает по коже. — А кровушка у тебя кра-а-а-сная, волчара… — тянет Ламберт, отскакивая. — Проверим твою? — сквозь зубы цедит Геральт и бьёт плавно, с разворота. Ламберт ухмыляется, уходит, но тут же в ответном замахе опрометчиво подставляет плечо, и на рукаве распускается алое. Они замирают, тяжело дыша, опустив оружие. — Квиты, да? — Ламберт смотрит на свою руку, вытирает шею и, усмехнувшись, вонзает меч в землю. Геральт медлит, затем убирает свой в ножны, снимает перевязь, зачёсывает пальцами растрепавшиеся волосы. Порез на ноге ноет. — Квиты, — тяжело роняет он и отходит к берегу речушки, плещет в лицо студёной водой. Ламберт садится рядом, фыркает в горсть, моет шею, лезет под рубаху, вода струится по его груди, исчезает за вырезом. Он поглядывает на Геральта. Без обычной злобы, скорее, с любопытством. — Скажи, — ухмыляется он, — если бы я был чуть медленнее, ты бы руку мне оттяпал? — Если бы ты был чуть медленнее, я бы тебя раньше убил, — цедит Геральт. Он поддевает край разреза на штанине, смотрит на рану — она глубокая, неприятная, но чистая. Срастётся быстро. — Прям убил бы? — интересуется Ламберт, подняв бровь. Геральт тяжело смотрит на него. Волосы Ламберта сохранили свой цвет после Испытания Травами, но глаза залило тёмным золотом, и Геральту кажется, что он глядит на самого себя, в промежуточный миг трансформации. Несмотря на то, что они похожи примерно как скала на песок. Вроде сделаны из одного материала, а разница — колоссальная. Текучий, едкий, забивающийся везде песок и камень — гладкий, обтёсанный ветром. Ламберт не отводит глаза. Смотрит, зрачки вспыхивают смоляной чернотой. — Ты чего, волчара? — Думаю, — отвечает Геральт. — Откуда в тебе всё это? — Что? — Злоба. Ярость. Херовые помощники в бою, как ты убедился. — Тебя твоё хвалёное хладнокровие тоже не шибко спасло, — Ламберт кивает на рану на бедре. И неожиданно предлагает: — Эликсир дать? У меня один есть. И капля точит камень, думает Геральт. — Не нужно, заживёт. — Как знаешь, — Ламберт легко поднимается на ноги, смотрит на Геральта сверху вниз. И неожиданно протягивает руку. Геральт смотрит на его раскрытую загрубевшую ладонь, на желтоватые мозоли от меча, на потрескавшуюся кожу на кончиках пальцев. А потом хватается за неё, хотя ещё секунду назад думал, что никогда этого не сделает. И встаёт. — Иногда злость — это защита, — вдруг говорит Ламберт. И в его голосе звучит новая нотка, пахнущая нелепым, странным смущением. Ламберт переступает с ноги на ногу, еле заметно улыбается и, убрав руку, широко шагает к своему мешку, брошенному в центре поляны. Геральт смотрит ему в спину, хмурясь. Злость — так себе щит. В бою — так тем более. Разве что Ламберт имел в виду другое… не схватку, а вообще. И выставил свою ярость сейчас вперёд по привычке, забывшись в пылу сражения. Знал, что пролетит с этим, и всё равно… Геральт подбирает перевязь и идёт за Ламбертом. *** За ужином в большой зале они сидят друг напротив друга. Ламберт переодел рубаху, но Геральт знает — там, под серой грубой тканью зудит и ноет затягивающийся порез. Потому что его бедро тоже жжёт под чёрной жёсткой кожей штанов. Весемир отчитал их как мальчишек, когда они вернулись в Каэр Морхен. Ламберт скалился, вставлял идиотские шуточки, делал вид, что ему стыдно. Геральт просто отрешённо молчал, заложив руки за спину. Весемир выругался: «Долбоёбы. В один прекрасный день поубиваете друг друга к херам. В следующий раз чтобы тренировочными махались, ясно?» Геральт жуёт, не чувствуя вкуса. Слушает, как Ламберт продолжает сыпать шуточками, и все смеются. Даже Трисс. Даже Цири, хотя вряд ли понимает даже половину. Хладнокровие Геральта даёт сбой, он раздражённо выдыхает, бросает нож и откидывается на спинку стула, поджав губы. Все взгляды обращаются на него. — Что? — рычит он. — Манеры, Геральт, — усмехается Трисс. — Хотя бы за ужином. Ламберт ухмыляется, зеркаля позу Геральта — разваливается на стуле, закидывает руку за спинку, вертит в пальцах нож. — Он этому не обучен, Трисс. Уж не знаю, как он там в постели, тебе виднее, но сдаётся мне, нежностей от него не дождёшься. Я прав? — Ламберт! — гремит голос Весемира. — Гадость! — шепчет Цири под нос, кривя губы. — Блять! — рявкает Геральт, вскакивая. И Ламберт отчего-то тоже вскакивает, и они смотрят друг на друга волками, и по губам Ламберта блуждает глумливая ухмылка, и Геральт очень хочет смазать её кулаком. Скала даёт трещину. В неё льётся сухой, колкий песок. — Кончайте, — мрачно приказывает Весемир. — Ламберт. Извинись перед Трисс. Трисс, в очередной раз прости этого придурка и даже не вздумай лупить тут магией. Геральт… — Что? — Сядь. Геральт тяжело падает на стул. Ламберт победно ухмыляется. И тут же напускает на себя виноватый вид. — Прости, Трисс, — говорит он, тянется через стол, берёт её руку и целует. — Ты же знаешь, я временами такой мудак. — Ты постоянно мудак, — бурчит Трисс, но руку не выдёргивает. — Только иногда отлично маскируешься. Цири прыскает в ладошку. Весемир криво улыбается и отпивает из кубка. Остальные расслабляются, возобновляют разговоры. Геральт пытается успокоиться, но песок в расщелине зудит, жжётся, не даёт камню срастись. Да и не срастаются камни, блять. Он смотрит на Ламберта, но тот уводит взгляд, смеётся, что-то рассказывая Цири, и Геральт в непривычной для себя бессильной ярости сжимает нож, забыв, что держит его за лезвие.