И песок точит камень

Геральт поднимается с постели ещё до рассвета. Трисс ушла ещё раньше. На подушке свернулся кольцом рыжий волос. Геральт стряхивает его на пол. Его шаги гулко отдаются в широких коридорах. В обеденной зале никого нет. Двор пустынен, залит дождём. Мокрые булыжники поблёскивают в предрассветных сумерках. Призраками маячат манекены для отработки навыков боя. Из корзин торчат рукояти тренировочных мечей — тупых и изъеденных щербинами. Геральт идёт к ним, на ходу разминая кисти. Порез на ладони ноет, он не позволил Трисс исцелить его, и сам не стал заживлять — оставил как идиотское напоминание о собственном срыве. Зато теперь можно сжать кулак, и вспышка боли напомнит, что нужно держать себя в руках. Он выхватывает меч левой рукой, вращает, плавно припадает на колено, наносит короткий рубящий удар наискосок. Тренировочный меч лёгкий, не двуруч, тем проще. Мягкий выпад, быстрый укол. Замах, разворот, отточенность движений. Холод вливается в лёгкие, выстуживает разгорячённую голову. Тем лучше. Никакой злости. Ярости. Ненависти. Все эти штуки мешают. Удар, уход, разворот. У манекена лицо Ламберта. Ухмыляющееся в сумерках, с чёрными провалами глаз. Хлёстко, наотмашь, дыхание сбивается на мгновение. Спокойней, Геральт, шепчет он сам себе, спокойней. Удар, выпад, восьмёрка. Отход мягким прыжком, замах, бросок. Меч летит, вспарывая тишину, и вонзается в сердце манекена. В гулком, стиснутом серым камнем пространстве двора неожиданно громко звучат аплодисменты. Геральт оборачивается. Арку подпирает Ламберт — привалился бедром, усмехается издевательски, короткие звонкие хлопки рассыпаются в тишине. На нём белая рубаха с закатанными рукавами, и кожа на контрасте кажется смуглой. Он скалит зубы, золотые глаза горят непонятным азартом. — Уважаю, — тянет он. — По холодку помахаться — самое оно. Кровь разогнать, то-сё… Особенно, когда стояк утренний. Впрочем, ночью я слышал, как от тебя выходила Трисс. Искренне не понимаю, какого хера тогда ты тут финты крутишь. Геральт звереет от этого блядского голоса. Скала внутри него скрипит и опасно кренится, грозит обвалом. Он сжимает зубы до боли, разворачивается, выдёргивает из корзины ещё один меч. Дождь усиливается, заливает лицо, пропитывает волосы, рубаху. Его защита — молчание. Ровное дыхание. Полный контроль. Выпад, разворот, стремительный удар, распарывающий воздух. Ещё. Ещё. Не пускай ярость, глуши ненависть, выбивай песок из трещины. Финт, прыжок в сторону, восьмёрка. Замах в развороте… И лязг меча о меч. Ламберт совсем близко. Скалится, удерживая удар, перехватывает неудобную рукоять двумя руками. Короткие тёмные волосы липнут ко лбу, белый оскал ухмылки, прищуренные глаза. Геральт выкручивает кисть, пытаясь выбить меч, но Ламберт резко опускает лезвие, уводя удар в землю. Летят искры. — Давай, Геральт, — выдыхает он с усмешкой, — разозлись уже как следует, сука. Геральт молчит. Мечи снова взлетают, сталкиваются, расходятся, чертят круги во влажном стылом воздухе. Ламберт хорош. Текуч, как песок, будто рассыпается, пропуская сквозь себя энергию ударов, и собирается вновь, невредимый. Отклоняется, ныряет под лезвие, бьёт с разворота хлёстко, напористо. Геральт успевает уйти, восьмёркой докручивая меч, парирует ещё один удар. Он молчит. Ламберт издаёт короткий смешок. — Упёртый, блядь. Дождь хлещет в полную силу. Мечи рассекают капли, дробят в пыль. Они то сближаются в опасном танце, то расходятся, от мокрых тел валит пар. Ламберт пахнет остро, пряно, но это не злоба. Это что-то ещё. От усталости оба дышат, как псы. И прекращают игру лишь когда меч Геральта замирает над шеей Ламберта, который, припав на колено, удерживает клинок в дюйме от его бока. — Жалеешь, — задыхаясь, скалится Ламберт, — что это не боевой? Геральт, тяжело дыша, смотрит на него сверху вниз. И медленно опускает меч. Башка проясняется, пусть и самую малость. Зато тело подводит — вспышкой внезапного, иррационального возбуждения. И это не отходняк после драки — нет, всё однозначно. Вопреки ламбертову заявлению, что бой по утрам — отличное средство от стояка. Он тупо смотрит на Ламберта. Он не понимает, какого хрена. Он чует запах, волнующий, блядский. Пот, травы, горячий металл, мокрая кожа, солёный песок на берегу моря. Адская смесь оседает на языке дождевыми каплями. Ламберт встаёт. Забирает у Геральта меч, идёт к корзинам. Геральт стоит, как истукан, боится обернуться. Он — боится. Херь какая. — Пошли внутрь, — говорит Ламберт за его спиной. — Как-то тут совсем погано стало. — Он обходит Геральта, задрав голову к небу, жмурится. Дождь хлещет по лицу. — Так до зимы зарядит, дороги развезёт только в путь. Он заходит в арку. Оборачивается на Геральта, вопросительно подняв бровь. — Идёшь, волчара? Или ещё помокнешь? Геральт не отвечает. И Ламберт отчего-то меняется в лице. Будто съезжает с накатанной колеи злости на неведомую тропку, и это его пугает до усрачки. Он пожимает плечами. — Ладно. Как хочешь. Геральт остаётся один. Мокрый насквозь, ошарашенный, он стоит посреди пустынного двора под мерзким осенним ливнем и думает, как же всё вдруг стало дьявольски сложно. *** Лохань с горячей водой — лучшее изобретение человечества. Геральт погружается в неё с довольным вздохом, ныряет с головой. Возбуждение спадает, как морок, запах Ламберта выветривается из башки. Нужно перестать о нём думать. Во всяком случае… так. Пар клубится в воздухе, и силуэт неслышно вошедшей Трисс колеблется, плывёт в жарком мареве. Она садится на край лохани, опускает в воду тонкие пальцы. На ней — тёмно-зелёное платье из нежной мягкой ткани, выгодно подчёркивает всё, что нужно. Рыжие волосы убраны под гладкую ленту. — Трисс… — бормочет Геральт. — Что ты здесь делаешь? — Зашла проведать, — улыбается она. — Не рад? — Отчего же… — Я видела вас с Ламбертом во дворе. Это было… захватывающее зрелище, — она легонько плещет водой на грудь Геральта. — Искрило, аж глазам больно. Геральт откидывает голову на край лохани, и пальцы Трисс скользят по его волосам, прочёсывая белые пряди. — Что такое между вами происходит, Геральт? — М-м… Ничего. — Врёшь, — Трисс массирует его виски, и Геральт плывёт. — Только слепой не заметит. И Весемир. — О чём ты вообще? — бормочет он, откидывая голову, подставляясь под тонкие пальцы. — Странно видеть, — улыбается она, — как это происходит между мужчинами. Я видела многое… но ваш случай — это нечто. — Наш… случай? — Я заметила, — она скользит кончиками пальцев по его лбу, шее, — что он злится по-настоящему только на тебя. Весь этот поток ярости… Он как свет. Как меч. Ламберт будто защищается этим. Бьёт на опережение. Это было видно, когда вы сражались во дворе. Геральт оборачивается. Трисс смотрит на него сквозь марево пара с улыбкой на губах. — Не гляди на меня как баран на новые ворота. Да, я знаю, что в тебе эмоций — как в мешке репы, но постарайся уж как-то понять меня. Ламберт просто боится. — Меня? — Того, что ты уже имеешь, но о чём не знаешь, — улыбается Трисс. — Мы играем в право неожиданности? — криво усмехается Геральт. — Спасибо, я уже получил свой сюрприз. Трисс неожиданно плещет в его лицо водой, и он фыркает, отплёвываясь. — Какой же ты трудный, Геральт, сил нет… — Я просто не понимаю намёков, Трисс. Я сражаюсь с чудовищами, а они не имеют привычки заходить издалека. — Просто тебе так проще. Не думать, не рыться в подсознании. Ты заточен на вечный бой, у тебя одна задача — не проиграть. Ты знаешь, как. Но с чувствами куда сложнее — тут твои финты не работают. И не имеет никакого значения, насколько тверда твоя рука и зорок взгляд. Иногда нужно проявить слабость, чтобы победить. Или хотя бы сыграть вничью. — Метафоры, метафоры… — Геральт закрывает глаза, погружается в воду по подбородок. Пальцы Трисс пробегают по его лицу, касаются губ. Он бездумно прикусывает их. Может быть, чародейка права, думает он. Всё становится очень сложно, когда дело касается сердца. Тело подводит редко. Сердце — постоянно. Он не совсем дурак, он понимает, что хочет донести до него Трисс, но если защита Ламберта — злость, то оборона Геральта — каменный панцирь внутри. Треснувший, правда. О большем он думать не хочет. Старательно гонит от себя дурные мысли. Лёгкий шорох одежды. Трисс опускается в воду рядом с ним. — Ты правда хочешь, чтобы я сказала тебе прямо? — Нет, — бормочет он, наклоняясь к её губам. — Молчи. Ни слова больше.