И песок точит камень

Всё медленно, но верно возвращается на круги своя. Геральт берётся за тренировочный меч на следующее утро — отрабатывает удары, заставляя тело вспоминать. Боль и холод всё ещё с ним как верные спутники, но он старается не обращать внимания. Важнее другое. Его навыки вернутся, тут уж никаких сомнений. Сложнее с душевным равновесием — Геральт чувствует себя как новичок на «гребёнке», любая незнакомая мысль сбивает внутренние настройки к чёрту. Он тренируется, стараясь ни о чём не думать, рассекает воздух точными, хлёсткими ударами меча. Шаг за шагом, разворот за разворотом возвращает себе плавность движений. Через боль, через мороз в крови. В окно за ним наблюдает Трисс — Геральт чувствует её взгляд. Он бесконечно ей благодарен — за отсутствие лишних разговоров, за тепло в постели, за исцеление, за её любовь. И всё же чаще, чем Трисс, он вспоминает ту ночь после волколаков, когда увидел рядом Ламберта. Эта мысль странно греет. Ему будто теплее становится, хотя ветер пронизан близкой зимней стужей. Ему нравится думать, что Ламберт по своей воле пришёл к нему. Сидел, смывая кровь, ругался, нёс какую-то чушь, половину из которой Геральт не помнит. Зато отлично помнит тепло его руки под своим затылком. Бережные прикосновения тряпицы к ранам. Кто ты, блядь, и куда ты дел Ламберта? Геральт помнит, что должен поговорить с ним. Обещал Весемиру, а Весемир с него не слезет, если Ламберт опять свалит в никуда. Он заканчивает тренировку и идёт к себе, наспех смывает пот ледяной водой из кувшина, накидывает чистую рубаху. Холодно, думает он. Как же чертовски холодно. Расстояние до двери покоев Ламберта кажется ему бесконечным, но за эти полсотни шагов Геральт накручивает себя на разговор так, что начинает сам себя ненавидеть. Он решает не стучать. К херам все эти церемонии. Ламберт возится с мешком. Одетый, перевязь с мечами через плечо, сапоги для верховой езды, тёплый плащ на кровати. Геральт понимает, что явился вовремя. Ещё бы чуть-чуть, и ищи-свищи его по окрестным лесам. — О, — кривит губы Ламберт, увязывая мешок. — Какие люди. Какие… монстры. — Я пришёл поговорить. — А я думал, сказать спасибо за то, что я не дал тебе сдохнуть. — За это я уже поблагодарил Цири. И Трисс. — Да? — ухмыляется Ламберт. — И сколько раз? Геральт чувствует, как гнев затапливает его, спутывает мысли и слова в змеиный клубок. Ему и без того сложно, а становится ещё труднее. Чёртов Ламберт. Чёртов холод. И ситуация в целом — полное дерьмо. — Весемир попросил меня, — Геральт старается сохранять спокойствие. — Ты, говорят, малость крышей тронулся. Стал убегать без предупреждения. Он боится, что в один прекрасный день ты не вернёшься, и хер тебя кто найдёт. — А ты? — Что — я? Ламберт смотрит на него, поджав губы. В коротких тёмных волосах переливаются блики огня, пылающего в камине. Геральта отчего-то завораживает это зрелище. — Ты боишься, что я не вернусь? В его тоне что-то такое, что заставляет Геральта вздрогнуть. Словно для Ламберта это вопрос жизни и смерти, и от ответа зависит вообще всё. Он ждёт, подавшись чуть вперёд, тело напряжено, ноздри Геральта щекочет пряный, травянистый запах, смешанный с ароматом… возбуждения? Он напоминает Геральту запахи весной, когда наступает пора звериных случек. Мускус, похоть, жажда. Что за чёрт. В комнате будто теплеет. — Я бы не хотел… — осторожно говорит Геральт, — чтобы так случилось. Ламберт смотрит ему в глаза, и губы кривятся в непонятной ухмылке. — Бесценно, волчара. Я почти передумал, но нет, — он подхватывает мешок, плащ и идёт к выходу, но Геральт не собирается уступать дорогу. Он вообще не собирается уступать. — Пусти, — цедит Ламберт, пытаясь его обойти. — Ни хрена. Геральт перехватывает его за плечо, чувствуя напряжённые мышцы под курткой. Его вдруг ведёт, словно обеденный эль наконец-то ударил в голову. Ламберт ближе, чем нужно. Совсем близко. Даже сквозь слои одежды Геральт ощущает жар его тела, который способен побороть этот блядский холод. Ламберт пытается вывернуться, роняя плащ и мешок, но хватка Геральта мёртвая — это всё равно что сдвинуть с места скалу. — Хочешь знать, почему я ухожу? — шипит он. — Потому что это отличный способ не видеть тебя хотя бы пару дней. Не думать, блядь, о тебе. Потому что ты, сука, везде, — Ламберт с размаху бьёт себя по груди. — Засел, как гвоздь в ободе, не вытащишь, только пальцы в кровь… Я бы совсем ушёл, но не могу. Не могу и всё. Ты же вернулся… пусть и не сам. — Ламберт… — Погоди. Заткнись, — Ламберт тяжело дышит, но больше не рвётся. — Раз уж такое дело… Не знаю, помнишь ли ты, что я тебе наплёл в ту ночь, ну да неважно. Я-то всё помню, до последнего словечка. Ты знаешь, я люблю приврать, но тогда я чистую правду сказал. Что испугался за тебя… — он сглатывает, ведёт шеей так, будто воротник душит. — Что ты во мне засел, как клятый демон. Что я хочу видеть, как ты сдаёшься, как этот твой камень внутри ломается на куски. Хочу, чтобы ты… Он не договаривает. Опускает голову, через мгновение поднимает взгляд, и в глазах его — огонь. Не отблеск камина, нет. Просто золотое пламя, которое расходится по радужке, как круги на воде от брошенного камня. — Скажи, — тяжело говорит Геральт. Вместо ответа Ламберт прижимается сухим ртом к его губам. Геральт думает, что он сошёл с ума. Геральт думает, что они оба сошли с ума. Когда отвечает на этот горький, с привкусом ярости поцелуй. Когда внезапно прошибает мысль, что если это единственный способ удержать Ламберта от намерения съебать в закат, то он готов. И плевать на всё. На предрассудки, на то, что Ламберт — не баба, на полную неопытность в такого рода заскоках. Он целует Ламберта так, будто утопающий хлебает воздух вперемешку с солёной водой, понимая, что это в последний раз. Он по-прежнему сжимает его плечо, и они не касаются друг друга — только губами, жадно, до боли. А потом прорывает обоих. Геральту кажется, что он угодил в какую-то магическую ловушку — в иллюзию, где под его руками внезапно оказывается горячее, крепкое, перевитое мышцами мужское тело. Никаких знакомых округлостей, впадин, ямочек и прочих нежных женских атрибутов. Пусть иллюзия. Тем проще. Оправдать свою слепую животную тягу к этому телу, желание изучить его силу, подчинить её себе, понять, каково это — когда с себе подобным… Он не очень представляет, что делать, да и Ламберт тоже растерян и смущён. Если он сейчас пошутит, отрешённо думает Геральт, я его убью. Это всё — неловко, непонятно, но Геральту нужно почувствовать. Он дёргает подол рубахи Ламберта, выпутывая её из-за пояса штанов, и Ламберт стаскивает её через голову. Отблески огня на его теле — рыжими всполохами. Он ниже Геральта, но жилистый, крепкий, гибкий как змеиный хвост. Дорожка тёмных волосков на животе. Небольшой узкий шрам под левой грудью. Геральт дотрагивается до него. Пальцем, ладонью. — Щенок виверны, — хрипло усмехается Ламберт. — Год назад. Геральт молча выпутывается из рубахи. Делает шаг, прижимается к обнажённому телу Ламберта. От него исходит жар — даже камин пылает не так. Холод в венах медленно отступает. Возбуждение сильнее, оно вскипает в крови, дурит голову, заставляет делать вещи, о которых Геральт даже помыслить не мог. Он кладёт руки на спину Ламберта, притягивает его к себе. Вплавляется в него. Вдыхает его запах — слизывает его с кожи под ухом, с губ, с дёргающегося кадыка. Ламберт вжимается в него, в паху твёрдо, и у Геральта тоже стоит, и если прекращать это безумие, то сейчас. Или уже никогда. Геральт выбирает последнее. Они валятся на постель, неумело гладя друг друга, и потом до Геральта доходит, что можно без нежностей, можно не бояться сделать больно, и Ламберт молчит, отзываясь на каждое грубое прикосновение дрожью в поджаром теле. Геральт кусает его шею, Ламберт шипит, выворачивается, перекатывается и оказывается сверху, с силой прижимая горло Геральта локтём. Геральт отбивает его руку, но тут же чувствует хватку на запястье. — Это не бой, волчара, — шепчет Ламберт ему в губы. В бою привычнее. В бою тело знает всё. Как повернуться, как прогнуться и нанести точный удар. С женщинами… тоже легче. А здесь… как? Как превратить схватку в игру без победителей? Геральт стонет, вжимаясь ртом в рот Ламберта, путая пальцы в коротких волосах на затылке, притягивая его ближе. Жар затапливает его. Жар и звериная похоть. И нелепая нежность. И всё вместе водоворотом затягивает обоих туда, откуда хрен вернёшься. По крайней мере, в здравом уме. Они не трахаются. Ну, по-настоящему. В теории Геральт представляет себе, как и что, но на практике… рано. Зато можно по-другому. Он просовывает руку между их телами, нащупывает напряжённую плоть. Ламберт выдыхает, выгибая спину, потом скатывается на бок, и его ладонь обхватывает член Геральта. От ощущения жёстких мозолистых пальцев Геральта уносит. Он двигает рукой, и Ламберт подхватывает ритм. Он скалит зубы, задыхаясь, откидывает голову, подставляя горло, и Геральт слепо мажет губами по колкой щетине, прикусывает, лижет, насыщаясь этим блядским обволакивающим запахом. Ламберт в ответ впивается в его рот, острые зубы прихватывают нижнюю губу, и Геральт чувствует на языке вкус крови. Они даже внезапную постель умудряются превратить в поле боя, думает он, и жадно разглядывает лицо Ламберта, ему очень хочется увидеть, каким оно станет, когда Ламберт кончит, но собственное возбуждение не даёт сосредоточиться. Жар закручивается спиралью, стекает в пах, оплетает член и сжимается горячим кольцом. — Не останавливайся… — шепчет Ламберт. — Не останавливайся, сука, иначе я тебя убью… Геральт рычит, ускоряется и срывается в оргазм. Бешеный, выжигающий, невыносимо сладкий. И Ламберт догоняет — с хриплым вскриком, с резким движением бёдер, вбиваясь в слабеющую хватку Геральта, заливает его кулак горячим семенем. — Блядские боги… — шепчет он. Геральт чувствует себя так, словно использовал все ведьмачьи знаки разом, и такой мощный выплеск энергии лишает его возможности соображать, говорить и двигаться. Даже языки пламени в камине вспыхивают ярче — словно отзываясь на магию. Он перекатывается на спину. По телу катятся волны тепла — океанской водой по песку. Прилив, отлив, вечный круговорот. Его ладонь — в семени Ламберта. Он вытирает её о простыню. Он уплывает к чертям по этим волнам, и стены Каэр Морхена рушатся, проламываются, тают. Нет никакого Каэр Морхена. Нет Весемира, нет Предназначения. Нет Йен, нет Трисс, нет Лютика. Есть Ламберт, который заменил всё. Геральт поворачивает голову. Ламберт смотрит на него, раскинув руки. На губах — ухмылка. — Я знаю, что ты хочешь спросить, — говорит он. — Что мы теперь со всем этим будем делать, да? — Я… — Думаю, — Ламберт перекатывается на живот, нависает над Геральтом, и тот зачарованно смотрит в его золотые глаза, — мы будем учиться. Оба. Он падает назад, касаясь Геральта плечом. — Учиться, как жить теперь. После. Пока я хреново соображаю, но что-нибудь придумаю. — Стало проще? — спрашивает Геральт. Песок вплавляется в скалу, растекается жаром в глубокой трещине, закрывая её бережно и крепко. — Определённо стало интереснее, — отвечает Ламберт после паузы. И смеётся. А потом толкает Геральта плечом и подмигивает: — К чёрту Весемира. Собирайся, я знаю, где развелись виверны.