И песок точит камень

Он старается избегать Ламберта, но получается хреново. Или он не старается должным образом. Они всё время сталкиваются — во дворе, где Цири осваивает мастерство фехтования и узнаёт много новых неприличных слов. На конюшне. В обеденном зале. Геральт в отчаянии отпрашивается на большак, уезжает на три дня, разоряет гнездо гарпий. Приносит мешок с зубами тварей, Весемир доволен, Цири закидывает его расспросами, Трисс врачует раны, а Ламберт… Ламберт, как обычно, мудак. Даже если молчит и скалится. Геральт вновь уезжает, цепляясь за эту возможность, как за соломинку. Стая волколаков — отличный способ забыться, но хреновый, если их слишком много. В итоге — чёрный провал, чьи-то голоса, тряская дорога, когда башка мотается по дну повозки, рвущая боль, выжигающая нутро. Глаза слиплись от крови. Он не видит, но чувствует прикосновения рук к своему телу. К лицу. К каждой грёбаной ране. Под веками — водоворот чёрных звёзд. — Трисс… — бормочет он, раздирая слипшиеся губы. — Трисс спит, — отвечает ему чей-то голос. — Она измоталась тебя чинить. Сука ты, Геральт. По глазам мажет влажное, стирая засохшую кровь. Он разлепляет веки. Тёмный силуэт на краю постели, жёлтые глаза, знакомая блядская улыбка. — Ламберт… — Он самый. Лежи тихо. — Почему… ты… здесь? — слова выталкиваются из рта с хрипом. — А где мне ещё быть? Кто-то должен сидеть с тобой и следить, чтобы ты не загнулся, если магии Трисс не хватит. Тебя здорово порвали, волчара. Что ж ты с ними не договорился, а? — Заткнись… — Чудо, что мы тебя вообще нашли. У Цири было видение. Девчонка показала, где тебя искать. Геральт облизывает губы. — Пить… Его рта касается прохладный край кубка. Вода льётся в горло. Ладонь под шеей твёрдая, грубая, удерживает его голову. Хорошо… — Весемир рвёт и мечет. Жалеет, наверное, что не волколак. Чего тебя понесло туда, а? — От тебя… странно пахнет. — Чего? Я утром мылся, между прочим. Это ты воняешь, как стадо козлов, но пока так, извини. — Нет, — сипло говорит Геральт. — Не тело… пахнет. Ты. — Бредишь? — участливо спрашивает Ламберт. — Внутри тебя… Не злость. Другое… сейчас. — Бредишь, точно. — Нет… Ты что-то чувствуешь… Боишься будто… — Геральту трудно говорить, горло сжимается, боль охватывает виски, давит, жжёт. — Ты… другой. Здесь… со мной. — Не знаю, о чём ты. Несёшь какую-то хрень, — Ламберт осторожно смывает с груди Геральта кровь. — Лежит, понимаешь ли, голый и разглагольствует. Ну, хоть прибор тебе не повредили, и то хлеб. Помолчи уже, волчара. — Не туда ты смотришь, — слабо улыбается Геральт. — Куда хочу, туда и смотрю, — Ламберт придвигается ближе, стирает кровь с виска, неожиданно мягким движением убирает волосы. — Хочешь знать, что я думаю? — Не уверен… — А я скажу. Ты сволочь, Геральт. Потому что заставил меня — меня! — за тебя испугаться. — М-м. — Я в жизни ни за кого не боялся. Много кого ненавидел. И тебя тоже. — Почему? — хрипло выдыхает Геральт, уплывая в дрёму. — Потому что ты лучше меня. Сильнее. Не телом… Другим. Я хотел всё это уничтожить, растоптать, доказать, что тебя можно победить. Блядь, я не знаю, как сказать… Звучит как бред. Я одержим тобой. Как сучьим демоном. А демонов изгоняют. Иначе всё, каюк. Ламберт трёт лицо ладонями. — А вчера я увидел тебя. Вокруг дохлые волколаки, и ты… в крови, лежишь труп трупом. У тебя сердце билось раз в минуту, знаешь? И я испугался. Испугался, что мой демон умер, и мне больше не с кем сражаться. Смысл пропал… Во всём. Я этим столько жил, что не представлял, как без тебя теперь. Хотел тебя победить, а блядские волколаки опередили. Но я бы не убил тебя. Просто хотел увидеть, как ты сдаёшься… Свеча на столе колеблется, по стенам пляшут чёрные тени. — Вот ведь как бывает… И кто из нас сдался, а? Геральт? Геральт спит. *** Раны затягиваются неохотно. Трисс прикладывает все усилия, но Геральт идёт на поправку чертовски медленно. Пока он валяется в постели, наступает осень, и небо затягивается серым навечно. Он видит клочок этой серости в окне, и ему холодно. Так холодно, что не спасает ни камин, постоянно горящий в комнате, ни Трисс, которая ныряет под одеяло, чтобы согреть. Её тело гладкое, нежное и тёплое, но этого недостаточно. Холод убивает. Будто в кровь впрыснули лёд. Геральт плохо спит, еда не лезет, всё дерьмово. И Ламберт заходит всё реже — докладывает об успехах Цири, о текучке в замке, и исчезает, как чёртов призрак. Геральт не помнит тот разговор и не уверен, что хочет вспоминать. Но ему кажется, что с той ночи Ламберт изменился. Нет, он по-прежнему остёр на язык и костерит Геральта последними словами, но Геральт больше не чует в нём злобы. А как назвать то, что чует — он не знает. Когда Геральт первый раз выходит из комнаты, на булыжники двора ложится первый снег. Тело слушается плохо. Раны затянулись, но ему по-прежнему постоянно холодно. Скала мёрзнет, смешно. Геральт выходит на галерею, опирается на балюстраду, смотрит вниз, где Цири отрабатывает боевые приёмы. Ламберт сидит на перевёрнутой бочке, командует. Из их губ вырываются облачка пара. Геральт смотрит на Ламберта и понимает, что, как бы это идиотски ни звучало, он рад ему. Ламберт будто чувствует. Поднимает голову, в глазах что-то мелькает — такое… непонятное. Облегчение, может быть, или радость. Он улыбается. Вскидывает руку в приветственном жесте. У него усталый вид, под глазами — синяки, щёки запали. Переживал, что ли, думает Геральт. Ничего себе… — Привет! — кричит Цири и машет мечом. — Смотри, как я научилась! Она рубит манекен с наскока, уворачивается, красиво подсекает снизу. Геральт одобрительно хлопает. Ламберт хмурится. — Можешь лучше. Ты так бок открываешь, резче веди. — Я стараюсь! — Плохо стараешься. Давай ещё раз. Геральт слышит шаги, оборачивается. Весемир. В бороде запутались снежинки. Он обнимает Геральта, берёт его за плечи и сурово смотрит в лицо. — С воскрешением, — говорит он. — Надеюсь, это был урок на всю жизнь. Только давай с Ламберта теперь пример не бери. — Что? — Он тоже повадился уезжать. Как ты. На его счастье, ему пока везло — никаких особо опасных тварей не встречал, но ещё не вечер. Конечно, приносит кое-какие ценные штуки для лаборатории, но упёртый, как чёрт, и никого не слушает. У Цири насчёт тебя было видение, но она твое Дитя, а Ламберту она никто. Сгинет этот идиот, и даже не узнаем, где и как. — Посади его под замок, — смеётся Геральт. — Этот курвин сын сбежит, даже если его замуровать в колодце. Весемир становится серьёзным. — Поговори с ним. Ты дурной пример подал, он и повёлся. Опыта у него меньше, чем у тебя, поэтому сам понимаешь, чем это может обернуться. Убеди, что так нельзя. Если уж он моих приказов не слушает, так может, твоя трёпка ему мозги вправит. Иначе придётся его изгнать. Как демона, думает Геральт. Откуда-то всплывает это слово, он не помнит, но оно занозой заседает в сердце. — Поговорю. — Вот и славно, — Весемир хлопает его по плечу, и Геральт стоически сносит болезненный прострел. — А сам давай, потихоньку начинай тренировки. Пора возвращаться. — Да, — говорит Геральт, бросая взгляд вниз, туда, где Ламберт — встрёпанный, злющий, как собака — орёт на Цири, показывая ей, как нужно бить. — Пора возвращаться.