Сонный паралич

Казалось, тело покрылось тонкой коркой холода и собственной омертвевшей кожей. Соленый привкус на губах, мокрая от пота подушка, руки, которые ищут, за что бы ухватиться окоченевшими пальцами, и полное отсутствие контроля над собственным разумом. Когда стрелка часов показывала три утра, глаза непроизвольно закрывались, и тело немело в параличе. Оно дрожать не могло, зато дрожала душа, дрожало от страха сердце, и грудь сковывала неестественная боль, при дыхании режущая трахею. Вены выступали на лице и руках, будто давление возросло до предела, будто осталась секунда до смерти, секунда до прекращения всех этих ужасов. Осаму не верил, что у этого кошмара есть конец. Дазая будто бы накрыли толстой непроницаемой плёнкой, из-за которой он с трудом различал чужие голоса. Практически ничего не было слышно за собственным сердцебиением, и это сбивало с толку. Он чувствовал и видел руки, что касаются его. Нежные, ухоженные, кажется, это руки медсестры. Она хлопает его по щекам и пытается добиться ответа. Затем появляются другие руки — более грубы, мужские. Они немножко морщинистые и мозолистые. Похоже, что это пришел врач. Они всё крутятся вокруг него, пытаются добиться ответа. — Вы слышите меня? Осаму не уверен, что ответил на этот вопрос. Ему бы хотелось. Возможно, всё-таки получилось покачать головой в утверждении или сказать «да», однако больше ничего из слов медперсонала он разобрать не смог. Кажется, кто-то говорил о приходе другого специалиста, дабы разобраться в его состоянии, почему сейчас он пребывает в этой прострации. Еще он расслышал, как кто-то упоминал Огая, и Дазай невероятно порадовался, что он придет. Правда, не хотел бы парень, чтобы тот видел его в таком состоянии, ведь он услышал еще то, что, оказывается, обоссался в своей кровати, чего, конечно, даже и не понял, да и в принципе его состояние Мори очень сильно огорчит, возможно, даже деморализует. Дальше Осаму не помнит ничего. Он закрыл глаза и не поддавался ни на какие движения в его сторону. Иногда он слышал какие-то упоминания будто бы издалека. К нему действительно пришел Огай, его голос он разбирал, но не понимал, о чем тот толкует. Также был еще один незнакомый голос, упоминающий, кажется, то ли о шоке, то ли о контузии. А дальше Дазай чувствовал только одно — как родные руки демона гладят его по голове, и что-то успокаивающе Фёдор мычит ему на ухо, отчего Осаму снова засыпает. Сны перестали иметь какую-то форму. Дазай понимал, что засыпает, но всё это было практически так же неразборчиво, как и реальность. Грубые прикосновения Достоевского, который продолжал использовать его тело, шептать что-то на русском, смеяться. Осаму чувствовал себя так, будто его засунули в большую и глубокую коробку. И закрыли. И там он сидит. Сидит и знает, что не выберется, что не сможет забраться по скользким стенам; его никто не услышит и никто не вытащит, ибо это уже невозможно. Может, и был предел, но Дазай уже вышел за границы. Глубоко в лесу, будто в ужасе, кричат птицы. В лесу, где раньше было тихо и свежо, теперь слишком громко и холодно. В кожу проникают тысячи червей, пожирают клетки тела, разрывают плоть и пьют еще не до конца загнившую кровь из вскрывшихся вен. Осаму смеется. Небо позеленело от крон деревьев… Или оно всегда было таким?.. То ли глаза подводят его, и руки на самом деле не касаются листьев дуба, а слезы капают вниз, а не наверх. Или это дождь? Или это Фёдор плачет? Голос поет тише, срываясь на хрипы. Руки касаются мокрых волос, и Дазай слышит. — Отчего ты прекрасен, как этот лес? И почему я так ужасен, по сравнению с тобой? Осаму не может ответить. У него нет ответа на этот вопрос, потому что он его не понимает. Он вообще не понимает, чего конкретно демон хочет от него, да и чего хотят от него врачи, и все, кто окружают его безвольное тело в данный момент. Глупо надеяться, что он еще очнется. Дазай смирился с тем, что жизнь его окончилась уже тогда, когда он впервые поймал паралич, и заработал бессонницу, паранойю и прочие побочные явления. Из темно-синей пустоты нет выхода. Нет ни дверей, ни окон, ни единой щели, из которой можно сделать хотя бы маленький глоток кислорода. Дазай задыхался. Задыхался от того, что темная пустота скоро поглотит его, и он станет её частью. Его голова добавится в коллекцию к Достоевскому. Запах гнили засел где-то под ребрами, и Осаму уже не понимает, кому этот запах принадлежит: Фёдору, его жертвам, или ему. Сон заставляет обливаться Осаму потом, противным и липким, как смола. А может, это и есть смола? Может, в ней он утопает? И правда. Пот становится всё более липким, противным, обволакивающим и слишком горячим, будто бы вместе с ним с тела сползает кожа, оголяя сгнившее мясо и поломанные кости. Дазай уже мирится с тем, что чувство это неизбежно и уже не пройдет, отчего даже наступает некое спокойствие. Смысл рыпаться куда-то, когда точка уже определена? Возможно, он уже даже умер, однако осознать этого, к сожалению, не может. Сквозь глухую толщу его мыслей Осаму слышит что-то еще еле различимое, что-то громкое, но приглушенное. Сейчас весь мир для него слишком приглушенный, слишком загрязненный тьмой. Он слышит крики. Тысячу криков. Они проносятся эхом по всему темному пространству, и вдруг силуэты вокруг начинают приобретать форму, за счет света, льющегося сверху. Дазай кое-как умудряется проморгаться, и осматривается, понимая, где он находится, и что происходит. Он действительно плавает в смоле. И не один. Вокруг него огромное количество людей, абсолютно ему незнакомых. Они все истерзанные, повязли в черной массе, кричат, глотают воздух и пытаются выбраться. Они цепляются пальцами за воздух, надеясь найти опору, однако ничего не получается, и люди тонут. Черная горячая смола их поглощает, и они захлебываются ей, лишаются дыхания, мечутся, пытаясь найти хоть каплю кислорода, справиться с грязью, заливающейся в легкие, справиться с густой массой, облепившей тело, мешающей вылезти из западни. Однако пути обратно нет, они уже не смогут вылезти. Слишком поздно, да и некуда. Вокруг только тьма и другие люди, держаться за которых бессмысленно. Сквозь крики, звуки бурления, плач, стоны, Осаму слышит и другое. Он слышит и этот знакомый смех, тихий и безумный. Фёдор сидит наверху. Сидит и играет на виолончели, однако звуков та не издает, и Осаму не понимает, почему. Однако, спустя какое-то время, он вдруг остановил свою игру, и всё сразу стало ясно. Как только смычок перестал скользить по струнам, все люди замерли и перестали кричать, будто бы окаменели. И Дазай замер вместе с ними, понимая, что все эти люди и он сам — лишь игра Достоевского. Он стал для них чем-то, вроде Бога, управляющего рабами через виолончель. Фёдор заиграл снова, и снова крики, уже действительно другого характера, будто бы играет иная композиция. Осаму теперь кричал вместе с ними, однако голосом своим не управлял. Он вообще не понимал до конца, что происходит вокруг и по какому принципу. Была лишь боль, тьма и крики. А Фёдор продолжал улыбаться. Его улыбка была безумнее прежней, его лицо было красивее, чем ранее, и руки, казалось бы, такие хрупкие, крепко держали смычок. Он мурлыкал в такт чужим крикам, наслаждаясь управляемой мелодией, наслаждаясь рабами, своей коллекцией, которую собрал с одной целью — потешаться над ней, удовлетворяя своё безумное желание игры. И в том было его наслаждение. Не в мучениях Дазая, ведь они разделяют их на двоих, не от удовольствия от общения, а лишь в одном моменте, — когда Осаму станет частью его инструмента. Инструмента душ. Но у Дазая не было сил и возможности воспринимать своё окружение. Более того, он не до конца понимал, что происходит вокруг. Он видел людей сквозь тьму, видел Фёдора, однако диких эмоций, отражаемых на лице окружающих, у него не было. Это казалось… странным, и он понимал, что странно это не только для него. Он чувствовал, что Достоевский недоволен. Недоволен тем, что не всё идет по его плану, а точнее, то, что Осаму не чувствует страданий. Фёдор не понимал, почему, ведь всё происходит так же, как и всегда: он доводит человека до крайности, а затем высасывает его душу из тела, перенося в свой мир, пока туша жертвы лежит овощем где-то в больнице. Но сейчас всё иначе. Да, Дазай здесь, да, он страдает, но… он будто бы страдает недостаточно, точнее, не страдает вообще, и Достоевский не понимает, почему. Он купается в раскаленной смоле, весь голый, липкий, уставший, захлебывается в ней, но эмоции у него отсутствуют, и игра сбивается. В криках неслышно целостности. И поэтому Фёдор остановился. Он убрал смычок от струн и посмотрел на Осаму. Вместе с демоном головы повернули и все его жертвы, медленно, словно неживые куклы. Они все смотрели на него холодным и жутким взглядом, будто пытаясь заставить то ли уйти, то ли подчиниться. Однако Дазай всё ещё не понимал, чего от него хотят, поэтому не реагировал на их взгляды, не шевелился, а лишь растерянно смотрел. — Что? — спросил он, и почувствовал, как между ребер что-то очень сильно кольнуло — это эмоции всех, кто присутствует здесь. Это были очень смешанные эмоции, непонятные, еле ощутимые, однако преобладало одно — удивление. Это удивление проявилось потому, что никто из жертв Достоевского не смел сказать и слова без его приказа.

***

— Почему в небесной глади я не вижу ничего чистого? Почему Бога нет в небесах твоих, и свет сей — лишь грубость, грязь? Я тону и спотыкаюсь о вечные барьеры собственного разума. Кто же мог знать, что там столько боли, столько ступеней печали и сердоболия? Откуда мне было знать, что это всё тьма? Откуда я мог контролировать свою душу? Разве можно владеть ею? Разве можно ей повелевать? Разве возможно это? Скажи. Скажи мне! — кричал Фёдор. Он разрывался в словах, и вода стекала с его омрачённого лица. — Я не знаю, — шептал Дазай. — Я не знаю… — Но ты ведь видишь всё. Ты ведь знаешь всё. У тебя есть власть. У тебя есть власть больше, чем у меня в моих же чертогах! Как? Как можешь ты не знать ответа на такой простой вопрос? — А суть ли это? — задумался Осаму. — Может, мрак в душе твоей далеко не последствия свободы души, а нечто… нечто более темное, нечто от Дьявола? Может, это ты сам — разум твой — причина тому? — А тебе это знакомо? — Нет. Но разве не разум — душа? — Нет, душа это… это… Но Достоевский не знал ответа на этот вопрос. Он не мог сказать, что такое душа, но что-то в нем твердило о том, что Дазай прав. Ведь без души тела его жертв становятся безвольными и обмякшими, будто и правда лишенные разума. — Хочешь сказать, что безумие — бездушие? — интересовался Фёдор. — Нет, безумие — это порча души, — продолжал Осаму отвечать на его вопросы. — И порчей этой — безумием — ты болен сам. Разве нет? Разве не из-за этого нет тебе покоя? Разве не из-за этого ты застрял в своем чертоге один, блаженный. Только ты, тьма и твои жалкие порченные игры. — Я не… — В твоей музыке есть душа, но не в музыке криков, Фёдор. Вот оно. Это бездушие. Здесь только у тебя нет души.

Только у тебя.

***

Сначала представала одна тьма, безвольная, вечная и холодная, а затем пред Дазаем предстала уже другая — неизвестная, слишком беспокойная и телесная. Снова паралич, снова лишение возможности пошевелиться. Но, когда это состояние его отпустило, Осаму встретился с новой проблемой — с новой тьмой. Это была не тьма, а, скорее, сумрак. Не тень его палаты в травматологии, а уже нечто иное и знакомое. Это был уже известный ему дом — дом Огая. Странно, каким образом Дазай оказался здесь? Удивительно, но он уже мог шевелиться, однако ощущал, что ему по-прежнему плохо. Его уже ничто не тянуло вверх и под спиной ничего не мешалось, однако нечто сдавливало его органы. Потянувшись ослабевшими руками к животу, Осаму нащупал грубую ткань и твердый каркас. Неужели он в корсете? Ему было очень страшно от того, что он оказался в реальности. Честно говоря, он уже не хотел в ней находиться, сам не зная почему. Возможно, потому что реальность не такая обволакивающая, как мрачный мир Достоевского, и реальность не такая романтичная. В ней всё слишком привычно, и Дазай даже знает примерную реакцию Мори на его пробуждение. Он отвык от неё настолько, что сразу же закрыл глаза вновь, дабы окунуться в сон. Ему не хотелось здесь существовать — среди обычных людей. Он понимал, что это всё влияние демона, влияние его собственного разума, а также отсутствие вообще чего-либо, что может держать его в настоящем. Работа? Иллюзия друзей? Неоднозначное и непонятное отношение Огая? Нет, это всё не то, всё ненастоящее. А Достоевский настоящий, он действительно существует. Он ценит его, как часть коллекции, и от этого… Тоже противно. Ему противно. Противно от всего. Дазая привлекает мир Фёдора, потому что тот похож на его мечту — на вечное и холодное ничто, на отсутствие себя самого в принципе. И Осаму много раз пытался уничтожить самого себя, наверное, потому что он, как личность, существовать устал, да и вообще не хотел. Ему не нравится свой образ обычного среднестатистического парня без нормальной зарплаты и семьи, без привязанностей, без увлечений. Это отвратительно, пусто и глупо, так зачем продолжать? Как бы Осаму не хотел, уснуть у него не получалось, ибо за время пребывания в «нигде» у него накопилось множество мыслей и вопросов, касательно того, что же с ним все-таки произошло. Однако, как бы парень не пытался собрать всё в единую картину, всё это напоминало криво собранный пазл. Какая же глупость эта жалкая жизнь. А еще он не мог уснуть, потому что ему очень сильно сдавило грудную клетку от постоянного лежания на спине. Он кое-как сумел перевернуться на бок и откашляться. Почувствовался неприятный дискомфорт в пояснице и на глазах проступили слезинки. Всё вокруг было темное, размытое, холодное и крайне неприятное. Все издаваемые им звуки спровоцировали шевеление Огая, который, оказывается, спал рядом на полу. Он резко подскочил со своего места и удивленно, как и ожидал Дазай, посмотрел на парня, хватаясь за его голову и прижимая к своей груди. — Ну наконец-то… я так испугался. — Что?.. Почему я у тебя? — Тебя хотели перевести в хоспис, но я смог договориться, и ты теперь живешь у меня. Ты совсем ничего не помнишь? — Нет… — Клиническая смерть, последующая за ней кома. Потом ты впал в своеобразный сон. Вчера вечером всё наладилось более-менее, и мне разрешили увезти тебя. Осаму чуть отлез от Мори, всматриваясь в его лицо, еле различимое во мраке комнаты. — А сколько я… был без сознания? — Недели три точно. — Понятно. Огай снова прижал его к себе, зарываясь руками в растрепанные волосы. Осаму не понимал до сих пор, что происходит, и ему совсем не казалось, что он пролежал как минимум три недели. Ощущение было такое, что он поспал просто два дня с перерывами, потому что как таковой слабости в его организме не было, голода тоже, только вот очень хотелось помыться и снять долбанный корсет. Наконец-то Мори отпустил его и осмотрел. Да, лицо выдавало, что Дазай был на грани смерти. Он был слишком худым, бледным и… будто бы сухим. Однако его глаза по-настоящему искрились, как бы странно это не было. В нем что-то новое проснулось, что-то неизведанное, будто бы боль, которая долгое время окружала его, просто взяла и рассеялась в одно мгновение. Он был ужасен на вид, но Огай зуб дает, что Осаму лучше. Лучше, чем было до падения из окна. — Можно мне в душ? — абсолютно спокойно спросил Дазай. — Ты… как же ты встанешь? — Да обычно, — Дазай вдруг чуть-чуть присел, а затем заметил, что в его руку вставлен периферический катетер. Это осложняет ситуацию, Осаму не знает, что с ним делать. — Только… можно снять эту штуку? — Тебе нужно много капаться, поэтому… — Мне нужно встать, помыться и поесть, Огай. Всё. Я чувствую себя прекрасно. — Ты же… — Я не помню, когда чувствовал себя лучше, — отвечал ему утвердительно Дазай, и Мори понимал, что с парнем бесполезно спорить. — Я сниму капельницу, но катетер мы убирать не будем. — Ладно, — Осаму улыбнулся ему, и сердце доктора аж затрепетало. Он и не думал, что парень еще когда-либо ему улыбнется. — Только без резких движений, хорошо? — попросил его Огай, и отсоединил капельницу, закрывая затем колпачок на руке. — Конечно. Как только Мори закрыл катетер, Дазай, наплевав на предупреждения, резко встал и потянулся. Доктор хотел его придержать, но Осаму лишь отмахнулся и побежал радостно в сторону ванной, будучи в одних трусах. Как же он был рад тому, что наконец-то снова двигается и ходит в реальности, а не во сне. Сняв с себя и трусы, он сразу же подставился под горячие струи воды и принялся отмываться от пота, запаха больницы и лекарств. Давно он не чувствовал подобного удовлетворения. Как следует намывшись, парень вытерся его здешним полотенцем и посмотрел в зеркало. Собственный внешний вид заставил его дернуться от ужаса: впалые щеки, серая кожа, и прядь поседевших волос. Ключицы выступили на его груди острыми палками, и ребра просвечивались сквозь изуродованную шрамами кожу. Дазай и до этого был худой, но сейчас он был просто ужасен. Осмотрев свои ладони, он уловил, какими тонкими стали его пальцы, как сильно они дрожат, какой сухой и безжизненной стала кожа. Каждая клеточка тела неприятно ныла, но не было прежней боли, не было отвращения, были только последствия пережитого им страха. Но когда Осаму посмотрел в зеркало вновь, всё началось сначала. В отражении был уже не он, в отражении был Достоевский — его бледное и довольное лицо. Он улыбался и еле сдерживал смех, ему было приятно наблюдать за Дазаем, который было поверил, что избавился от гнета демона. Фёдор ничего не говорил, он лишь поднял руку и показал Осаму смычок. Тот смотрел внимательно в отражение и ждал, что же тот будет делать. И демон долго церемониться не стал, он поднес смычок к своей шее и провел по ней конским волосом, будто бы вскрывая себе шею ножом. Тело Дазая сковала судорога, он почувствовал, что дыхание его прервалось, и острая боль пронзила горло. Он ухватился руками за шею и ощутил, как что-то течет по его ладоням. Осаму медленно убрал руки и посмотрел на них с ужасом. Те были испачканы в алой крови, отчего парень хотел закричать, но захлебывался в жидкости, заполонившей рот. Дазай нагнулся над унитазом, выплевывая противную кровь и снова хватаясь за порезанную шею. Слёзы непроизвольно текли из глаз. Эти ужасы снова происходят с ним. Снова. Огай. Точно! Надо выползти из ванной, показать, что ему плохо, что ему нужна помощь. Тот успеет что-нибудь сделать. Оторвавшись от унитаза, Осаму пополз к двери, кое-как открывая её и высовывая руку, силы покидали его, и у него не оставалось возможности шире открыть дверь или пойти. Из-за слёз он ничего не видел, но продолжал бороться с безысходностью своего положения. Нет… только не сейчас, когда он почувствовал надежду. У него еще есть шанс. … Есть шанс. Вдруг он нащупал перед собой что-то, кажется, чьи-то ботинки. Но Мори ведь ходит босиком… Подняв голову, Дазай вдруг увидел смутный и расплывчатый силуэт, который узнает из тысячи. Достоевский снова прокрался в его мир, и глумится над ним. Дверь больно ударила в висок.

***

Осаму проснулся от того, что в глаза ему ударил яркий свет, однако определить его природу парень, конечно, не мог. Рядом никого не было, но на кухне что-то кипело и шуршало, поэтому он явно был не один в доме. Осмотревшись, он понял, что находится в том же самом доме Мори, однако что-то здесь явно поменялось. Почему-то пространство уже не казалось ему чем-то привычным, всё… было таким же, как и прежде, но уже иной природы. Запах еды казался ему отвратительным, и его даже начало мутить от одной мысли, что придется есть. — Мори! — закричал Дазай, осматриваясь. Почему-то пространство двигалось неестественно и криво, и это очень сильно парня пугало. Он попытался встать с дивана, но тут же упал. Корсет сдавил органы. — Мори! — в панике закричал тот еще раз. Врач прибежал очень быстро. Он подхватил Осаму и снова усадил на диван. Внешний вид Дазая совсем не радовал: на лбу надулась вена и проступил пот, юноша был бледнее обычного, его явно мутило. — Что? Что случилось? — обеспокоенно спрашивал мужчина. — Я не знаю… мне так плохо. — Тебя тошнит? — Наверное. Я не знаю… Тут он не выдержал и упал головой на подушку, начиная извиваться от зарождающегося внутри дискомфорта. — Тихо, тихо… — зашептал Огай, и понесся куда-то на кухню. — Мори! — снова закричал Дазай. — Мори, они здесь! Осаму заполз на диван с ногами, потому что перед его глазами предстало жуткое зрелище: изо всех возможных щелей полезли крысы. Они были огромные, толстые, с щетинистой мокрой шерстью. Омерзительный запах канализации донесся до Дазая, и тот держался, чтобы его не вырвало. Крысы ползли ото всюду: из ванной, из кухни, из окон, из-под самого дивана, и Осаму пытался забраться как можно дальше, он уже сидел на спинке, но вот организм подвел его, и он рухнулся с неё вниз, прямо в море грызунов, которые поползли по его телу, вгрызаясь зубами в плоть. — Дазай! Дазай, очнись! — кричал Огай, шлепая его по щекам. — Ты чего? Что случилось? Осаму кое-как проморгался и осмотрелся. Не было ни единого присутствия крыс, да и тело его было вполне себе целым. — Огай… я… не понимаю. Мне… мне плохо. — Что? Что случилось? Но Дазай уже не смотрел на врача, он смотрел за него. Смотрел он на темную фигуру человека, который сидел в углу и что-то выцарапывал когтями на стене. Присмотревшись, Осаму смог распознать надпись: «Сегодня мы с мамой пошли гулять в лес». — Сегодня мы с мамой пошли гулять в лес, — прошептал юноша. — Черт, нет, Дазай, не начинай… — … В лесу было холодно и тихо… — Дазай… — … И мама меня потеряла, — наконец-то Осаму посмотрел на Огая. — Почему она меня потеряла? Но доктор не отвечал. Он сидел тихо и смотрел с ужасом в безумные глаза Дазая. — Почему? — Я… я… — Потому что она нажралась и пошла трахаться с каким-то уродом! Шлюха! — внезапно для самого себя Осаму резко оттолкнул Мори и поднялся, убежав в кухню и закрывшись там. — Дазай! Однако парень уже не осознавал ни себя, ни своих действий. Он вообще с трудом понимал, что происходит вокруг, и мог поклясться, что сейчас спит, однако… на этот раз это был далеко не сон. На кухне было темно. Теперь Осаму был убежден, что спит, ведь за окном всё еще ночь. В лучах синих фонарей танцевали мотыльки, и Дазай наслаждался блаженной тишиной. На самом деле, как таковой тишины не было, потому что Мори стучал в дверь и просил, чтобы парень его впустил, но тот его уже не слышал. Он слышал лишь музыку, которая только в проекции реального мира не управляет им так сильно. Сейчас бы он ей подыграл, если бы мог. — Мотыльки всегда летят на свет, — шептал Осаму. — А я полечу к свободе. — Дазай! Дазай, открой! — Жаль, что свет губителен для крыльев. — У тебя самые красивые крылья, — услышал Дазай родной голос своего демона. Он подошел сзади и коснулся холодными руками его шеи. — Такие крылья надо ломать аккуратно, чтобы можно было наслаждаться их красотой вечно. — Я для тебя экспонат? — Ты для меня — религия. — А ты для меня — никто, — усмехнулся Осаму. На его лице расплылась безумная улыбка, и он медленно развернулся к Достоевскому. Сейчас демон выглядел живее его самого. — Пыль и прах. Ты делаешь вид, что существуешь, но ты по-прежнему есть только в моей голове. — А что, если это не так? — Фёдор был спокоен. Он тоже улыбался. Смеялся над глупостью своей жертвы. — Я стою перед тобой. Так откуда тебе знать, что я ненастоящий? — Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! — Дазай засмеялся громким и безумным смехом. Он заливался им и ликовал, потому что понял — Достоевский потерял былую власть, при этом делая вид, что это не так. Одним резким движением Осаму оттолкнул Фёдора, и даже удивился, что у него это получилось. Открыв кухонную тумбу, он достал оттуда нож и приставил к собственному горлу. — Так ты хочешь? — спрашивал Дазай, не скрывая своё безумие. — Чтобы я провел ножом по своему горлу? Чтобы я отдал своё тело? — Остановись, — приказал демон, и тут Осаму понял… Он понял, что Достоевский не хочет его смерти. — И не подумаю. Только-только Осаму хотел уверенно провести ножом по своему горлу, как дверь в кухню сломалась, и внутрь забежал Огай, заламывая парня, отчего тот упал на пол. — Какого черта ты творишь, Дазай?! Какого черта ты творишь?! — возмущался доктор. — Что происходит?! — Я больше не могу, Мори! Я больше не могу! Дай мне убить нас! — Кого?! — Мори держал его за руки и пытался унять буйного юношу. — Меня и его. — Кого? — тут хватка Огая ослабла, и взгляд его устремился в самый темный угол кухни. По коже доктора пробежали мурашки, ведь он увидел очень мрачную и странную фигуру, вроде, человека, а вроде бы, и нет. Что-то очень черное, словно объемная тень. Осаму это понял и резко оттолкнул Мори. — Беги! — закричал он, и доктор было хотел его послушаться, однако Фёдор успел раньше. Черная тень прыгнула прямо на Огая, роняя его на лопатки и впиваясь когтистыми руками в горло. — Нет! — Дазая охватила паника, он понимал, что нужно срочно что-то предпринять, что никаких идей у него не было. И тут его взгляд снова зацепился за нож. Руки сами потянулись к рукоятке, и, опершись локтем об пол, парень стал протыкать острым концом собственное предплечье, пронзая его насквозь. Ударов было очень много, и за собственной яростью он даже не чувствовал боли, наблюдал, как темная кровь фонтаном заструилась из колото-ножевых ранений. В следующее же мгновение он услышал ужасный крик, похожий то ли на рев зверя, то ли на крик хищной птицы. Очень жуткий, утробный и неестественный. Тень, которая мгновение назад всеми силами душила Мори, вдруг выгнулась, закричала и изменилась в форме. Из обычной тени стала превращаться в нечто густое и жидкое. Понимая, что больше в этой форме Фёдор оставаться не может, он сразу же запрыгнул в Дазая, отчего тот выронил оружие и упал на пол. Огай, кое-как отдышавшись, пополз к нему, однако, увидев выражение его лица, передумал. Теперь это было не безумие, теперь это снова был дискомфорт. Раны начали быстро затягиваться — Достоевский пытался спасти любимое тело, однако Дазай это понял и, снова схватившись за нож, начал наносить новые удары. — Этого ты хотел?., Ха-ха-ха! — безумие снова играло в его глазах. — Этого ты хотел, гребаный урод? Хочешь моей крови — вон её сколько! Бери — не хочу! Для тебя я выжму последнее, для тебя я убью себя самым мерзким способом! Ты меня не вылечишь… не вылечишь! Я всё равно уничтожу тебя… уничтожу… Он продолжал себя ранить с новыми силами, монотонно протыкая руку лезвием ножа, однако все раны быстро затягивались. Огай, лежа в сторонке, смотрел на это безумие и не знал, что ему делать, это уже вышло за границы его восприятия. — Я убью себя… убью… — говорил Осаму, и чувствовал, как демон внутри него неразборчиво что-то кричит на родном языке, как он извивается внутри его органов, как его корежит от постоянных ран. И Дазаю это нравилось, ему нравилось, как он страдает. Впервые эмоции этого существа не проецировались так, как прежде, теперь они были совсем другими — иной его частью. Сейчас он чувствовал его боль, но наслаждался ей, ведь эту боль Осаму провоцирует сам. — Дазай, прекрати! — остановил его Мори, и тут парень замер с ножом в руке, смотря на доктора. Взгляд его был непонимающим и удивленным, будто он вообще забыл, что мужчина находится с ним в одной комнате. — Мне нужно убить его, — сказал Осаму. — А поэтому я хочу убить себя. Иначе это никогда не прекратится. Иначе я стану одним из них. — Кем? — Нотой в его тетради. Тут что-то очень громко хлопнуло в комнате. Всё затряслось и задвигалось, посуда принялась вылетать из полок, и Мори подбежал к Дазаю, дабы закрыть его от летящего стекла, однако парень оттолкнул его. — Беги! — закричал Осаму. — Пожалуйста! — Нет! Ты же знаешь, что… — Да пошел ты к черту! Мне плевать! Я ничто теперь, и никогда не смогу жить нормальной жизнью! — пытался убедить его Дазай. — Я уже стал его частью. Он стал моей частью! Я не смогу убить нас, но он может убить тебя! — Дазай… — Беги! И Мори медленно поплелся обратно. Он не знал, куда ему бежать, поэтому просто замер в шоке на диване в комнате, пока Осаму медленно проваливался в сон.

***

Чьи-то руки гладили его по голове нежными и ласковыми движениями. Дазай знал, что только тот, кто был в его голове может так гладить. Так в самом раннем детстве его гладила мать, пока не развелась с отцом и не запила, забив на собственного сына. Таких ласк он, наверное, ждал всю жизнь. — Прости меня, — умолял его Достоевский. — Ты прав, я лишь чудовище внутри тебя. — Разве можно просить подобное? — Я умоляю. — Я не верю в твои мольбы, Фёдор, — тем не менее, Дазай его не отталкивал и позволял Фёдору гладить его волосы. — Ты сделал мне очень больно. Так больно… — Я позабыл, насколько люди хрупкие. Так давно я не встречал кого-то, кто был так похож на меня… кто был так рад мне… — Я не рад тебе… — Но ты позволял мне быть рядом. Позволял мне оставаться внутри тебя. — Ты перешел границы, — Дазай отстранился и посмотрел в горящие, как и прежде, глаза Достоевского. Только теперь он был напуган. Очень сильно напуган. — Поэтому и мне придется перейти. — О чем ты? Но Осаму не стал отвечать. Он усмехнулся и ухватился руками за лицо демона, притягивая его к себе и целуя нежно и сладко, как когда-то позволял себе целовать и сам Фёдор. Никогда и никого Дазай не целовал с такой любовью, но и с такой горечью. Горечью за то, что это существо, казалось бы, ставшее таким родным, предало его и теперь должно быть уничтожено. — Прости и ты меня, — шепнул Осаму ему в самые губы, и Достоевский отстранился, с непониманием смотря в глаза своей жертвы. Только позже он заметил, что парень что-то держит в руках. Дазай держал в руках смычок, которым Фёдор управлял своими жертвами. Он держал его по-хозяйски, и непонятно, как тот оказался у него. Возможно, парень просто научился управлять своими снами, а может, Достоевский просто окончательно потерял над ним контроль. И вот — одно мгновение. Смычок, под воздействием ослабевших рук, хрустнул и треснул. Осаму сломал его на две части, и демон почувствовал, что лишился доступа к кислороду. Почувствовал, что лишился зрения, сил и собственного тела. Почувствовал привкус предательства на губах.

***

Дверь в кухню с грохотом отворилась и из нее выполз Дазай. Теперь он хрипел и рычал, будто пытался то ли вздохнуть, то ли выдохнуть. Огай, сидящий на диване, хотел бы подойти к нему и помочь, но даже близко не представлял, как это можно сделать, ведь сейчас Осаму слишком опасен, да и вообще, поведение его непредсказуемо. Парень полз, карабкался и двигался очень неестественно, будто бы его телом управляет сейчас не он, а что-то неживое. Кое-как перевернувшись, его стошнило на пол черной и густой жидкостью, и нечто подобное начало вылезать из его спины. Дазай весь скорчился от боли. Его продолжало тошнить, и звуки он издавал практически такие же, как и демон несколько минут назад. Но сейчас Осаму страдал намного больше. Его всего выворачивало, он ерзал на полу, плевался и пытался руками разорвать собственное тело, чтобы вытащить наконец-то дрянь, которая засела у самого его сердца. Около минут пяти он пытался побороть этот недуг, и тут его со всей силы прижало к полу, и черная субстанция полезла из его живота, из-за чего Дазай закричал так громко, как только мог. Минута, и тень эта испарилась, а парень обмяк на полу, глотая ртом воздух. Он наконец-то почувствовал облегчение и отсутствие чего-то инородного в его теле. Или же это было в его душе?

***

— Я дома! Звук хлопающей двери, поворот ключа и их звон. Ботинки отставляются в сторону, сумка падает на пол. Свет не включается, Осаму привык быть в темноте, да и света ему в последнее время хватает. Даже слишком. Он потягивается и чувствует, как хрустят косточки. Врачи сказали, что позвоночник теперь будет болеть всю жизнь, и с этим ничего не поделать, кроме как заниматься спортом, поэтому Дазай стал чаще плавать, ибо это занятие неплохо помогает укрепить спинные мышцы. Зарядку он не делал, потому что лень его никуда не делась, зато спит парень теперь, как убитый. Иногда ему и правда кажется, что он умирает, когда ложится в постель. Осаму проходит дальше по коридору, снимает плащ, вешая его в гардероб, а затем заходит в комнату и садится за рояль. Это уже происходит автоматически, парень уже не знает, как можно прийти и не проиграть хотя бы минут пять. Иногда он задерживается и на двадцать минут, а порой и на часы. Пару раз Мори приходил и встречал его в уличной одежде за инструментом, иногда даже спящим. Мужчина гладил его по голове, но не будил. Он знал, что будить Дазая нельзя, тот умолял его не прерывать сон лишний раз, будто бы это было самым важным в его жизни. Но сегодня Осаму пришел позже Огая, поэтому нежные звуки инструмента сопровождало обыкновенное шипение масла на кухне. Мори всегда готовил вкусно, это отчасти было его хобби, и Дазай радовался, что ему это занятие нравится, ведь сам парень готовить не умел, да и не любил. Благо особо не нуждался в еде, в отличии от сна. Сегодня его игра не затянулась. Огай прервал его музцирование, когда появился в дверном проеме. Парень улыбнулся ему. Он всегда был рад его видеть дома. — Привет, — тихо поприветствовал Дазай. — Привет. Есть будешь? — Давай. Они редко общались на какие-то важные темы и редко вспоминали о прошлом. Отсутствие подобных размышлений в их диалоге делало жизнь куда более светлой и приятной, за исключением пары моментов — тоже бытовых. В остальном же их взаимоотношение было более, чем приемлемым и приятным, и Дазай часто задумывался, не стоит ли что-то изменить, ведь они с мужчиной действительно близки, да и само их сожительство выглядит более, чем странно. Однако оба были убеждены в том, что испытывают друг к другу исключительно платоническую любовь, не больше. Просто потому, что не нуждались в чем-то еще. Мори видел, что для Осаму это всё неприятно, что ему не нужны лишние прикосновения и лишние слова. Подобного ему и так хватает. И Огай был счастлив только тем, что Дазай рядом, и что он стабилен. Что его не посещают кошмары, и он выглядит лучше. Что крики по ночам закончились, как и звуки бьющейся посуды, как и оскорбления, страхи, боль. Ощущение неведомого. Мори много раз пытался понять, что происходит с Осаму. Он не спрашивал, потому что знал о запретности подобных обсуждений. Однако он был точно уверен в том, что Дазай счастлив. Счастлив не потому, что в его жизни теперь отсутствует что-то лишнее, а потому что он наоборот что-то приобрел. То, чего ему действительно не хватало. Он ложился спать очень рано. Да и вообще, Дазай проводил практически половину своего времени во сне. Работал быстро и четко, чтобы лишний раз вздремнуть на диванчике на работе, по выходным на часик ложился поспать. И в нем было столько бодрости, когда он просыпался, сколько не было вообще всю жизнь. Он будто бы стал абсолютно другим человеком, с другой целью, с другой жизнью. Будто бы вместе с демоном из его жизни ушла вся боль и страдание. На работе это тоже замечали. Дазай стал налаживать отношения с коллективом. Все очень интересовались, что же именно произошло с Осаму во время его больничного, и как вышло так, что он выпал из окна. Парень отнекивался, и говорил, что это просто был большой отпуск, за который он смог наконец-то реабилитироваться. Но бесить коллег своими выходками он всё равно продолжал. Однако любой день всё равно заканчивается, и в девять часов Дазай принимает ванную, а затем ложится спать, как обычно, у камина. Огай никогда ему не мешал спать, даже если шумел или включал что-то на ноутбуке, потому что Осаму просто ничего не слышал, когда засыпал. А еще он просыпался без будильника. Потому что его будило нечто иное. Парень думал, что он избавился от демона, однако позже он понял, что от Фёдора избавиться невозможно. Но можно попробовать его угомонить, заставить, так сказать, подчиниться. Конечно, подчиняться Достоевский не стал, его просто поставили в угол, лишили возможности творить зло. А еще показали обратную сторону жизни. Обратные чувства, обратную злу силу. Глаза закрываются, и Дазай переносится из гостиной в красивое маковое поле. Над головой синее небо, высокая трава щекочет уши, и кто-то ласково касается его щеки худыми пальцами. — Ты сегодня долго, — говорит Фёдор. — У меня были дела, — оправдывается Осаму, ближе пододвигаясь к демону. Его руки вплетаются в темные пряди. — Скучал? — Очень. Достоевский тоже изменился. Он перестал быть таким бледным, перестал напоминать воплощение смерти. Глаза его стали совершенно иного цвета — более естественного. Темные волосы теперь всегда сухие, а белая одежда чистая, на какой бы траве он не валялся, и где бы не был. Он являлся ему каждую ночь практически в одном и том же обличии. Места, разве что, были разные. Иногда это была природа, иногда другие города, страны, миры. Один раз он отвел его в зеркальную комнату, а еще они как-то побывали в космосе. Еще Достоевский очень любил водить его на традиционные русские балы и танцевать среди толпы господ. Их никто не видел, ведь это всё был сон, это всё не по-настоящему, отчего становилось даже интереснее. Все эти сны Дазай запоминал до мельчайшей подробности. Каждое слово Фёдора, каждое прикосновение, каждый шаг, каждый поцелуй… а их было немало. Даже сейчас Достоевский снова наклоняется к нему и целует в губы нежно и сладко. Иногда Осаму думает, что болезнь не исчезла, а лишь приобрела иную форму. А потом он понимает, что это прекрасно. Он волен иметь то, о чем, возможно, мечтает каждый. Дазай отвечает на поцелуй и переворачивает Фёдора спиной на траву. Он крепче прижимает его к себе, углубляет поцелуй и хватает за волосы, но хватает нежно, без грубости. Осаму может поклясться, что эмоции, которые демонстрирует ему демон, более, чем реальны. Даже больше — он и есть чистые эмоции. Если раньше он питался болью, то теперь питается более возвышенным чувством. И парень готов отдавать ему это чувство без остатка. — Ты знаешь, Дазай, а ведь раньше у меня уже был кое-кто… кто тоже давал мне любовь, — отвечал ему искренне Фёдор на вопрос, который парень не задавал вслух, ибо им для этого слова не нужны, — но она предала меня. Предала и променяла на реального человека. Я знал, что это правильно, поэтому… я не стану тебя держать. — Но тогда ты снова будешь жестоким? — Нет… я не буду. Я больше не хочу. Я лучше умру, чем снова буду делать тебе больно, — руки его нежно обхватили Осаму, прижимая ближе. — Ты показал мне что-то… и я не знаю, как жил без этого. — А я не знаю, как жил без тебя. — Прости. Дазай улыбается и целует Достоевского в нос. — Да разве можно тебя простить? Фёдор смущенно улыбается и смотрит ему в глаза. Осаму сдается: — Прощу. Цветы на маковом поле прекрасны, и они не навеивают сон. Потому что сон — это и есть их реальность, в которой они вольны оставаться столько, сколько захотят. Когда жизнь прекратится — смерть станет одним прекрасным сном, где эти цветы никогда не увянут, как и не увядает самое прекрасное в мире чувство. Чувство, которое способно победить даже черную беспросветную мглу, и породить свет в сердце самого мрачного, отвратительного и злобного существа. Есть грань, которую обязан переступить каждый.