Сонный паралич

Музыка не прекращала играть в голове, и тысячи нитей кололи и так побитую кожу. Всё тело ныло, и иглы, вшивающиеся в Дазая, вставлялись издевательски медленно. Что-то должно было остановить это видение. Звон сигнализации, который слышно во всем отделении, или же иная другая вещь. Хоть бы кто-нибудь дотронулся до него. Смех и музыка. Они сплелись воедино внутри Осаму, он слышал только их. Это звучание казалось невыносимым, неестественным, как и цвет глаз демона, засевшего где-то совсем рядом с сердцем. Дазай чувствовал, как он высасывает кровь. Ощущение полета было слишком быстрым, слишком нереальным, слишком безболезненным, но сейчас… Сейчас Дазай страдал от нестерпимой боли, он готов был выть и лезть на стену, но даже на это его тело сейчас было не способно из-за сковывающих спазмов. Голос, смех, глаза, музыка. — Выйди из меня, — шептало сознание, желая выплюнуть лишнюю часть его души. Достоевский слишком засиделся, надо его как-то выгнать, но это невозможно. — Не хочу. — Выйди… — У тебя слишком сладкое тело. Дазай ворочался и покрывался потом, он болезненно скулил во сне, еле-еле сдерживая крик, но тело его не способно было проснуться, слишком сильно веянье кошмара. И всё это продолжалось до тех пор, пока его не коснулась чужая ладонь. — Эй! Ты чего? Спокойно! — А! — Осаму распахнул глаза в ужасе, осматриваясь, но не понимая ничего. Вокруг всё было так смазано: белые стены, узкая кровать, чужой вид из окна и какой-то человек, в котором он со сна еле-еле узнал взволнованного Накахару. Он был не в деловом костюме, как обычно, а в драных джинсах и красной толстовке. Смотрел он с ужасом на Дазая и держался сильной хваткой за его плечо, что то аж болело. Затем он робко убрал руку и сглотнул. Кажется, Чуя даже не знал, что можно сказать. Они смотрели друг на друга, как идиоты, оценивая сложившуюся ситуацию. — Ты мне снишься? — спросил тихо Осаму. — Нет. — Я проснулся? Тот снова сглотнул и на выдохе ответил: — Да. Дазай осмотрелся, пытаясь понять, где он, и что происходит. Около минут двух он молчал, рассматривал окружение: светло-бежевые стены, кровать с твердым матрасом и белым бельем, на полу плитка, а в окне первый этаж. Рядом с ним еще одна кровать, только пустая. К ним прилагаются по тумбочке. На его тумбочке стояла бутылка воды, лежал телефон, одна бутылка с физраствором и одна с глюкозой. Далее его взгляд зацепился за собственное тело, которое всё было забинтовано и заклеено пластырями. Тело болело ужасно, а также жутко сковало спину, кажется, под ней еще что-то лежало, но Осаму не мог понять, что именно. А еще что-то держало его за подмышки и неприятно тянуло наверх. Далее к его ощущениям подключилась боль, а потом он просто понял, что всё очень плохо. Осознание того, что с ним произошло, пришло слишком резко, и на глазах сами по себе проступили слезы. Парень кое-как поднял руки, прикрывая лицо и всхлипнул, чувствуя, как краснеет от того, что рядом кто-то находится. — Дазай, — шепнул Чуя, а затем придвинулся кое-как ближе, наклоняясь и обхватывая руками его голову. Честно говоря, раньше они и за руки не здоровались, не то, что обнимались, но, кажется, от этих прикосновений Осаму становится легче. — Всё нормально. Всё обошлось. — Какого хрена?.. — еле-еле выдавил из себя пострадавший. — Какого, мать его, черта произошло? Почему я тут? Чуя… — Всё хорошо, говорю же… — Что случилось? — Ты не помнишь? — Я не знаю, я ничего не знаю, Чуя, — слезы не останавливались, и теперь Дазай и правда не удержался и обхватил Накахару за шею. Тот не стал сопротивляться и слегка погладил его по голове. Честно говоря, в такой позе было жутко неудобно, но иначе нельзя. Но, спустя пару секунд, он все-таки отлез от него, тяжело вздыхая и смотря прямо в заплаканные глаза. — Ты выпал из окна. Упал на чью-то машину и… заработал сотрясение и… перелом позвоночника. Но доктор сказал, что там всё не так серьезно, и можно обойтись корсетом. В общем-то… всё, ничего такого. Прокапают тебя витаминами и прочей херней, да выпустят. Правда… — Что? — Как ты выпал-то? — Я не знаю. — В смысле? — Мать твою, Накахара, я в уме не ебу, как я выпал! — срывался на крик Осаму. — Сука, я просто без понятия! Я не знаю! Не. Знаю! — Значит, это не было, ну… попыткой?.. — Нет, Чуя, я хочу сдохнуть, но это не было самоубийством. Я просто… просто хрен его знает, — из глаз продолжали катиться слезы, парня всего трясло от ужаса и боли, но от руки Чуи, которая снова коснулась его головы, становилось легче. — Не переживай. К тебе заходил этот… как его… В общем, доктор Мори. Мы с ним встретились в коридоре. — Да, он… я же в районной? — Ага. — Он тут работает. — Да, он сказал, в каком кабинете сидит. Мне позвать его? — Подожди, подожди… — Осаму поднял руки и вытер лицо. — Я буду ходить? — А почему не должен? — Не знаю… — Будешь, конечно. Вроде, сказали, что сидеть тебе пока нельзя и наклоняться, а ходить, вроде, можно будет недели через две. — Две недели… охуеть… — Дазай, всё не так плохо… — Всё ужасно. Лучше б я умер. — Не говори так. — Думаешь, что я не прав? — огрызался Дазай. Вся эта ситуация невозможно раздражала его. — А ты попробуй выдержать две недели в больнице! Черт… ненавижу. Что ты вообще здесь делаешь? — Блять, Осаму, если не рад мне, я могу уйти, и больше тут не появлюсь! — он уже собрался подниматься, но вдруг парень схватил его за запястье, шепча: — Останься… — в голове что-то неприятно зашевелилось. Фёдору не нравится. — Прости. Я… я ужасен. — Нет… понимаю, невольно начинаешь психовать в подобной ситуации. — Да, — он сквозь силы улыбнулся. — Я рад, что ты пришел. Не ожидал тебя здесь увидеть. Никогда бы не подумал, что сам Чуя Накахара решит навестить меня в больнице. Ты, как всегда, невероятно заботлив. — Ну, мы всё-таки давно общаемся, поэтому… — кажется, он даже немного смутился от этого разговора. — Я рад, что ты проснулся, надеюсь, что в скором времени увижу тебя на работе. И я рад, что… Голос Накахары слегка сорвался, и на щеках проявился румянец. Дазай вопросительно посмотрел на него, желая услышать продолжение. — … Я рад, что это не было попыткой. — Нет, я… Честно говоря, я действительно близок к этому. — Я понимаю. — Мне очень плохо. Душевно. Странно говорить это тебе. Я не знаю, как описать своё состояние, но мне очень тяжело. — Что такое? — Я… не могу сказать. Это сложно. Очень сложно. — Но если ты не скажешь, то сделаешь себе только хуже, — серьезно говорил ему Чуя. Брови его сдвинулись к переносице, — и ты сам знаешь, что я прав. — Знаю, — Дазай потер глаза, вокруг которых темным ореолом расползлись синяки. — У меня очень странные сны. Я спал, когда… когда это случилось. — Когда ты выпал? — Да. — Лунатизм? — Хрен его знает, — Осаму снова посмотрел на Накахару. Взгляд у него был крайне обеспокоенный. — Мне снится такая лютая ерунда… И это уже не первый раз. То я режусь, то падаю, то еще чего… В общем, иногда во сне я совершаю страшные вещи по отношению к себе, а еще… это кошмары, очень реалистичные, что я порой действительно забываю, что было во сне, а что наяву. Я… я как будто бы живу там вторую жизнь. Воспоминания из сна всегда остаются в моей голове, я не забываю ни одной детали. — А есть что-то, что объединяет их? — Да, — Дазай был спокоен, и наконец-то решился хоть кому-то ответить честно. — Это человек. Но стоило ему сказать это, как тело его всё сковало болью в животе, и Осаму скорчился на кровати. — Дазай! Что случилось?! — он подскочил с кровати и нажал на кнопку вызова медсестры. — Тошнит… — Сейчас! — он достал из-под кровати судно и дал ему. Дазая всего трясло в судорогах, и он не мог сдержать горькую рвоту. Лицо покраснело и покрылось потом, на лбу проступила вена, он не мог отдышаться и что-то сказать. Накахара лишь подал ему салфетку. Через минуту в палату забежала медсестра, посмотрела на Осаму и сказала, что скоро вернется. Пациент же лежал на кровати на боку, спину и живот мучили спазмы, горло сорвалось, голова кружилась, и чужие эмоции сильно давили на подсознание. Он чувствовал, как сильно недоволен им Достоевский, как он хочет просто взять и разорвать его на куски. Осаму стошнило снова, на этот раз это далось еще тяжелее. Чуя мог только растерянно стоять в сторонке и ждать возвращения медсестры. Та пришла где-то через пять минут и сделала Дазаю укол в плечо, отчего тот снова болезненно поморщился. Она пообещала, что судно скоро вынесут, а также сказала, что сообщит врачу о его пробуждении. Накахара же надолго оставаться не стал. Показал, где найти кнопку вызова медперсонала, и обещал навестить его еще. — Чуя, — позвал его Дазай, когда тот уже выходил из палаты, — спасибо. Чуя улыбнулся ему добродушно, а затем покинул палату, поэтому Осаму наконец-то смог расслабиться и позволить себе сорваться. Он схватился за лицо и почувствовал, как слезы полились из глаз чуть ли не водопадом, горло сковало от печали, и даже голова снова загудела. Парень не мог сдержать даже голоса, настолько сильно эмоции сейчас разбушевались внутри него. Ему было больно, ему было противно. Ему было страшно, как никогда раньше. — Я тебя умоляю, — сквозь рыдания шептал Дазай. — Я прошу тебя. Делай со мной, что угодно, но только чтобы это всё быстрее закончилось. Я больше не могу, Фёдор… Я просто больше не могу… Но демон внутри был тих. Он не отвечал ему, однако Осаму чувствовал его смешанное состояние. Кажется, он и сам не понимает своих эмоций. Или просто Дазай не способен понять его? В любом случае, Достоевский внутри не понимает состояния своей жертвы и, похоже, не собирается как-то менять положение дел. Он прекрасно знает, что Осаму плохо, и это для него… в новинку. Ему интересно, ему любопытно наблюдать. Он знает, что делает больно, но боль Дазая такая пьянящая, как наркотик, и только сейчас парень стал понимать эту истину. Демон не хочет его смерти. Демон хочет его бесконечной боли. Страх сковывает каждую секунду всё сильнее, и Дазай трясется на кровати. Валик под спиной мешается, а сил и вовсе не остается, он ненавидит себя за свою слабость, и это доводит до конечной точки. Кажется, ещё немного, и он сорвется. Горло пересохло, перетяжки, которые за подмышки вытягивали его и фиксировали на кровати, очень неприятно щемили. Ему хотелось встать с кровати и побежать подальше, но спина предательски онемела, и он даже не представлял, как может подняться. Он-то, чтобы проблеваться еле-еле перевернулся. Глаза заслонила пелена соленой печали, и кожа на щеках потрескалась и огрубела. Ему понадобилось около часа, чтобы успокоиться, после чего он замер в апатии. По светлым стенам расползлись какие-то старые подтеки. Если долго на них смотреть, покажется, что эти линии плывут и двигаются. Пространство выгибается вокруг него, по бокам всё темнеет, и внимание переключается лишь на одну точку, в которой пространство пересекается с временем. Именно здесь он застревает на минуты, часы и дни; именно здесь он перестает обращать внимание на окружение. Мозг игнорирует понятие времени, понятие потребностей, принятие того, что окружает его постоянно. Он не слышит и не чувствует шевеление демона под ребрами, не контролирует отсутствующие мысли, и перестает думать о возможном будущем. Возможно, это и есть та пустота, к которой он стремится. Возможно, это и есть те моменты, которые он запомнит, как счастливые. Или же, как моменты, в которые он бы хотел вернуться. Моменты без страданий, без эмоций, без лишних перепадов. Моменты, когда он может ничего не делать, когда он может забыть о том, кто он такой, и кто все остальные. Когда он может забыть, кто такой Фёдор Достоевский, сидящий в его голове, царапающий бетонные стены его сознания окровавленными ногтями. Забудет смех, который издает чужое горло, вибрации коего оглушают до желания закричать. Он забывает, и просыпается от серого транса только, когда дверь в палату снова открывается. Глаза лениво смотрят на пожилого доктора, лицо его добродушное, он спрашивает о его самочувствии, но Осаму не знает, что можно ответить. Парень тихо протягивает: — Я… не знаю. — Как же так? Вы выпали из окна и не знаете, как чувствуете себя? Но тут врач замечает в его глазах очень страшную и черную тоску. Такую тоску он редко видел и в глазах действительно обреченных пациентов. Дазай смотрит отрешенно, черные зрачки блестят в цвете белой больничной лампы. Он худой, кажется, выжат, как лимон, будто умирает уже сейчас, будто у него не осталось сил даже чтобы вздохнуть. Парень кажется таким жалким, лежа на кровати, привязанный к ней, обездвиженный. Куча вопросов возникают, но они застревают в горле. Как только он хочет спросить что-то, мысли в голове обрываются, исчезают. Он не знает, что можно сказать, состояние опустошенности поглощает его окончательно. — Что со мной?.. — единственное, что тихим и тонким голоском умудряется спросить Дазай. Доктор потирает переносицу. — Перелом в области поясничного отдела позвоночника. Какое-то время вам придется полежать в этой позе. В движениях вы ограничены, скорее всего, скоро у вас начнутся боли, поскольку анестезия отходит. Не терпите и сразу же говорите медсестре. — Меня тошнит… — Да, я знаю. Это от обезболивающих, к тому же вы заработали сотрясение. Не переживайте, скоро всё пройдет. Недельки две, и вы снова будете на ногах. — Две недели? — Осаму печально смотрит на доктора и сглатывает. — А быстрее никак? — К сожалению… Вам нужен постоянный присмотр, а родственников у вас нет в городе, поэтому просто так отпустить мы вас не можем. Дазай почувствовал, как к глазам подступили слёзы. Что-то ему подсказывало, что он не переживет эту ночь. — А еще… мы пригласили к вам психиатра, поэтому ожидайте его завтра. — Психиатра? Зачем? — Мы же должны как-то решить вопрос с… — Это не было самоубийством, — серьезно ответил ему Дазай. — Но ваши шрамы на предплечьях не дают нам полной уверенности. — Это было давно. — Тем не менее, мы обязаны пригласить специалиста. Если это действительно не было попыткой, то вам не о чем беспокоиться. Тело покрылось мурашками, голову затуманила чужая тревожность. — Мне… плохо, — кое-как выдавил из себя Осаму. — Боли? — Нет… — рука потянулась к голове, пальцы потерли ноющие виски. Это не было болью, это было чем-то иным. Будто в голове что-то сидит и раздражает, давит, шевелится. — А есть успокоительное? — Я спрошу у медсестры. Что ж, отдыхайте. — Спасибо… Врач покинул палату, оставляя Осаму наконец-то в одиночестве. Так ему спокойнее, да и голову потихоньку начало отпускать, однако успокоительное ему бы не повредило. Медсестра так и не зашла, значит, ничего подобного у них, скорее всего, нет. Около двух часов парень еще лежал на кровати и созерцал своё окружение. Было очень сложно думать о чем-либо, и в голове лишь возникали вопросы, адресованные Фёдору. Правда, тот на них так и не отвечал, только раздражал его нервную систему, из-за чего хотелось поскорее отстегнуться от кровати и залезть на стенку, дабы хоть как-то заглушить тяжелое эмоциональное состояние, при котором всё тело сводит от судорог. Спина вся покрылась потом. За окном значительно теплее и в помещении тоже, отчего любителю прохлады внутри Осаму становится только хуже. Демон всеми силами взвывает внутри него, и Дазай не может понять, что вдруг на него нашло. Ему не нравится больница? Доктор? Или он бесится из-за завтрашнего прихода психиатра, ведь парень может сказать что-нибудь такое, что раскроет всю его суть? Это странно, но Осаму даже становится его жалко, хотя бы потому, что чужие эмоции раздражают и его, отвлекают от душевного равновесия, которым он так довольствовался до прихода врача. — Тебе нужна жалость? — одними губами спрашивает Дазай. — Давай, я закрою глаза, а ты ляжешь рядом. В голове молчание. По коже пробегают мурашки от собственных слов, кажется, за окном становится холоднее от ветра. Только сейчас Осаму бросает взгляд на улицу. Там не так тепло, как ему казалось. Еще чуть-чуть и польется дождик. Неужели он настолько сильно теряется в пространстве, что не понимает своего окружения? После минуты созерцания холодной красоты за окном, Дазай отвернулся и закрыл глаза. — Я ненавижу тебя… — шептал он одними губами тихо. По щеке опять поползла слеза, ему было невероятно грустно осознавать, что демон предал его. В спине возникла сковывающая боль, и стон сорвался с его губ. Холодная рука дотронулась до вспотевшего лба. — Я знаю, что ужасен, — услышал Осаму голос Фёдора у самого уха. В нем не было бывалой желчи, он говорил с неким сожалением, однако Дазай все равно не мог понять той истины, скрывающейся за сухими эмоциями мертвеца. Он и своих эмоций не понимает. Но их идиллию нарушил звук открывающейся двери в палату. Осаму распахнул глаза и посмотрел в сторону входа, где обнаружил фигуру темноволосого мужчины в белом халате. Небритое лицо Мори было весьма обеспокоенным, он тихой поступью подошел к Дазаю, ничего не говоря, и присел на стул рядом. — Привет, — шепнул он тихо. Мужчина оглядывал парня с ног до головы, оценивая ситуацию и все его повреждения. — Привет, — сухими губами ответил Осаму. — Я хотел прийти раньше, но… но не смог выбраться. Много пациентов. — Да, я понимаю… — Прости меня. Прости, что не уследил за тобой. — Не прощаю, — хладнокровно отвечал ему Дазай. Взгляд его не менялся, он по-прежнему был слишком спокоен и отрешен. — Я понимаю… — Огай опустил темные глаза. Ему явно было тяжело находиться здесь. — Я не прощаю, — он сделал паузу, сглотнув образовавшийся в горле комок, — потому что мне не за что прощать тебя. Ты ни в чем не виноват. Это всё случайность. — Просто скажи мне, что ты не хотел умирать. — Я не хотел умирать. Этот ответ очень сильно удивил Мори. Он был абсолютно уверен в том, что мальчишка в очередной раз решил умереть. Однако он-то сразу понял, что что-то не так. Дазай очень хорошо знает, что убивает, а что — нет. И он точно бы знал, что с высоты второго этажа не разбиться насмерть. Более того, не его это стиль. — Что тогда случилось? — Лунатизм, — ответил Осаму. В общем-то, он был абсолютно прав, разве что не стал вдаваться в детали. — Лунатизм и… и выход в окно? Я о подобном впервые слышу. Осаму чуть поерзал на кровати, чувствуя, как боль в спине мешает вздохнуть. — М-м-м… — промычал он от дискомфорта. — Я тоже… — Тебе больно? — Ничего, потерплю. Как выйдешь — скажешь медсестре, чтобы обезболила. — Давай скажем сей… — Нет, Огай, не надо. Просто сиди и не беспокойся, — Осаму улыбнулся ему и потянул побитые руки к чужим ладоням. — Я так рад, что ты пришел. Они смотрели в уставшие глаза друг друга, и в них читалась такая разная жалость. Было больно, но необходимо в них смотреть. Ведь, чем больше боли они отдают сейчас, тем меньше её будет потом. Они смотрели около минуты безотрывно, впитывая сострадание, и от этого становилось так приятно и тепло. Держась за руки, мужчины будто бы обменивались лучами света, которых было очень мало в холодной и пасмурной палате. Послышался тихий вздох доктора Мори. Он поднял руку и запустил во влажные растрепанные пряди Дазая. Тот прикрыл глаза, наслаждаясь чужими прикосновениями. Его руки не такие холодные, как у Фёдора, они гладят более робко, но и в то же время нежно, будто боясь лишний раз навредить. Неприятный дискомфорт потихоньку покидал разум пациента, и улыбка расцветала на его болезненном бледном лице, покрытом ссадинами и синяками. Он никогда не будет больше таким страшным и счастливым. Никогда он больше не будет рад тому, что выжил. И каждый раз он будет скучать именно по этим прикосновениям и вечерам в обществе Мори. Рука сползла на щеку, обклеенную пластырями, и Осаму зашипел от боли. Прикосновение оборвалось, врач испугался, что сделал больно, но Дазай дотронулся до его ладони и прислонил обратно, открывая глаза и ласково ему улыбаясь. — Я скучаю, — шептал юноша. Ему было так тепло сейчас. — Я тоже… — отвечал врач. — Почему ты не хочешь переехать? Осаму посмотрел на него с беспокойством и убрал свою руку, после чего и ладонь Огая наконец-то оторвалась от его лица. — На это есть свои причины, прости… — по груди поползло удовлетворение. Фёдор рад этому ответу. — Не сейчас… — Ты же понимаешь, что я теперь просто не смогу оставить тебя одного после всего случившегося? Дазай посмотрел на него обеспокоенно. — Не надо… — Надо, Осаму. Ты поедешь со мной после выписки. — Я не хочу. — Я знаю. Но я не прощу себе, если с тобой что-то случится. Осаму боялся переезжать к Огаю, потому что знал — это может плохо кончиться. Больше всего он боялся того факта, что Достоевский навредит Мори, ведь и сейчас чувствовалась ненависть демона по отношению к мужчине. — Со мной ничего больше не случится, — сказал уверенно Дазай, и в мыслях пронеслось: «Я ему не позволю». — Ты уже обещал мне однажды это. — А теперь я точно тебе говорю, что ничего не случится. — Это не обсуждается. — Огай… — Нет. Ты едешь ко мне, и точка. — Ты не можешь меня заставить, — возмущался юноша. Положение дел ему не нравилось. — Могу, — твердо отвечал Мори. Он достал телефон и проверил время, а затем поднялся. — Мне пора… Подумай о моих словах хорошенько, и ты поймешь, что я прав. — Нет, ты не прав. Я уже говорил, что… — Всё, до встречи. — Огай! — Дазай было хотел приподняться, но забыл, что к кровати он сейчас прикован, поэтому резко опустился обратно и зашипел от боли. Мори уже покинул палату. — Черт… Нет, так оставлять нельзя. Он не может просто переехать к Огаю, потому что знает прекрасно — Фёдор не оставит его в покое. Он слишком сильно не любит его, поэтому способен на всё. От возможного поворота событий по коже Осаму пробегают мурашки, и слезы снова катятся из глаз. Страшно. Очень страшно от всего. На стенах вырисовываются новые узоры, по холодному стеклу стучат капли дождя, и воздух в палате становится всё холоднее. Страх сковывает, и парень накрывается одеялом по самую шею, дрожа. — Прекрати… — шепчет он демону, но тот молчит. Он играет с ним в игры, из которых невозможно выйти, и Дазай боится, что ему придется играть всю жизнь. Он накрывается одеялом еще, теперь прикрывая уже и нос. Глаза лихорадочно осматривают палату, а затем закрываются, парень выдыхает и расслабляется. Ему страшно, но делать нечего, поэтому сейчас он может лишь попробовать уснуть. Однако только-только он более-менее приютился, как в палату зашла медсестра и сделала какой-то обезболивающий укол. После него действительно стало легче, хоть Осаму и ненавидел уколы. Также она дала ему какие-то таблетки. Парень сопротивляться не стал и все выпил, хоть и не видел в них особой необходимости. Но раз уж ему назначили лечение, значит, надо пить. Забравшись снова под одеяло, он прикрыл глаза и попытался уснуть, однако вскоре его прервали очередные холодные прикосновения ко лбу. Эти руки он действительно уже начинает узнавать, прикосновения Достоевского отличаются от прикосновений Мори, но при этом они не такие уж и неприятные. Прядь волос заправляется за ухо, и кровать рядом проминается. Что-то тяжелое размещается совсем рядом, и невидимые, но такие ощутимые руки обнимают его за талию. На плечо приземляется чужая голова, и Осаму чувствует такое странное тепло, вместе с запахом цветов, и волос, щекочущих его щеку. Дазай укладывает свою руку ему на голову и слышит довольное мычание. Так странно… Он впервые ощущает Фёдора так близко, впервые наблюдает подобную нежность с его стороны. Кое-как изловчившись, он приподнимает одеяло и накрывает им лежащего рядом демона. Тот прижимается еще ближе и даже чуть закидывает на него ногу. Осаму шипит от боли и слышит совсем тихое: — Прости, — шепот этот так близко. В следующее мгновение он чувствует прикосновение к своей щеке, легкое, но шершавое, чуть влажное. Фёдор целует его, и это так необычно. Затем голова его снова укладывается ему на плечо, и Осаму позволяет себе приобнять Достоевского. Это так странно. Вчера он чуть не убил его, а сегодня Дазай разрешает ему обнимать и целовать себя. Демон играется с ним, а жертва идет на поводу. Отчасти Осаму думает, что чем больше любви отдаст ему, тем меньше боли получит потом, однако что-то ему подсказывало, что это далеко не так. Фёдор холоден и апатичен, но парень чувствует его удовлетворение. При чем такое сильное, коего не было раньше никогда. Достоевский действительно сейчас… счастлив. Осаму прижимает его ближе и слышит тихий вздох. Руки демона крепче обхватывают талию и забираются под футболку. Дазай морщится, ведь холодные пальцы щекотно гладят горячие ребра. Фёдор тихо вздыхает, и парень чувствует его удовольствие. Губы существа снова касаются его щеки, челюсти, а затем и оказываются на шее. Осаму срывается на тихий вздох после этого поцелуя и после того, как пальцы Достоевского коснулись его груди и надавили на сосок. Парень не может себя контролировать и медленно возбуждается. Однако на его желание накладывается еще и желание Фёдора, которое потоком крови устремляется к животу. Он слушает глухое дыхание демона, ощущает нежность его прикосновений, а затем понимает, что, кажется, сейчас соглашается на ужасное. — Нет… — шепчет парень и упирается ладонями в худые плечи, отталкивая Достоевского. — Не надо… Но Фёдор не слушается. Дазай лишь слышит утробное рычание и чувствует внезапно накатившее на него головокружение. Руки демона хватаются за его запястья и прижимают к кровати. В этот момент Осаму понимает, что он теперь обездвижен окончательно, и у него нет ни единой возможности пошевелиться и оказать сопротивление. Грубые прикосновения холодных рук, тяжелое дыхание, и чувство страха, пронизывающее до глубины души. Он знает, что сейчас Достоевский хочет им воспользоваться, он хочет сделать с ним то, чего парень так сильно боялся. Запястья сжимают всё сильнее, хоть Дазая снова парализовало. Запах его тела жадно вдыхают, и парень слышит рычание. Руки Фёдора теперь царапают его кожу, а в шею впиваются острые зубы. Осаму хочет закричать, но у него не получается даже плечом двинуть, не то, что открыть рот. Кое-как он издает жалобное мычание, но такое тихое, что даже если бы медсестра проходила мимо палаты, то не услышала бы. Руки теперь заползают под его спину, и Дазай чувствует острую боль в области поясницы — прямо под валиком. Его кожу царапают, а зубы теперь вгрызаются в плечо, Достоевский не жалеет свою жертву, лаская её самым грубым образом. Теперь его пальцы хватаются за живот, Осаму чувствует, как руки заползают под повязки и ковыряют недавно заработанные ранения. В одну из самых глубоких ран от осколков Фёдор вставляет палец полностью, из-за чего Дазай снова тихо стонет. Был бы он властен над своим телом, забился бы в конвульсиях и закричал, но сила демона превратила его в безвольную куклу, с которой тот играет исключительно по своим правилам. Когда Достоевский наигрался с его ранами, то принялся проделывать новые. Осаму начал чувствовать, как из укушенных мест на подушку хлещет кровь, как острые ногти его разрывают плоть, проникают под кожу и извиваются, трогают, калечат. Дазай ненавидел боль, и то, что сейчас с ним происходит — самая страшная пытка в его жизни. Вскоре руки его добрались до пижамных штанов и спустили их вниз. Ноги Осаму приподняли, и он почувствовал, как его сильнее приминают к кровати, и позвоночник отвратительно хрустит, порождая новую острую боль в спине. В бедра впились острые ногти, и по ногам потекли алые капли крови. Затем Дазай почувствовал, как его ноги улеглись на что-то — шею Достоевского — и тот вцепился в его щиколотки зубами. Рука демона погладила залитый кровью живот, а затем опустилась на лобок, сжимая в хватке волосы на нем, из-за чего Осаму снова пропищал, а потом ладонь полезла ниже, лишь кратко дотрагиваясь до члена. Затем Дазай почувствовал, как его ягодицы раздвинули и внутрь толкнулся чужой палец, раздражая ногтем прямую кишку. Он снова запищал, однако долго демон разогревать не привык. Пара секунд, и он вытащил палец, приставляя к заднице уже другую часть тела. В его тело проникли очень быстро и очень жестоко. Фёдор не стал ждать, а сразу начал толкаться в него, вызывая лишь легкие стоны, слышные в реальности. На самом же деле Осаму было очень больно, и, будь его воля, он бы кричал на всё отделение от невыносимости этой участи. — Желай меня, — услышал он шепот у самого уха. — Желай меня так же, как я желаю тебя. Достоевский опустился ниже, и снова впился зубами в плечо Дазая. Он не прекращал резко толкаться внутрь него, как можно больнее. Фёдор действительно хотел лишь одного — доставить больше страданий. И Осаму не мог сопротивляться. Он знал, что побороть паралич не сможет, а также не сможет вразумить это потустороннее существо, не сможет заставить его отступить, прекратить эти муки. Он уже не понимал, что происходит внутри него, лишь острая боль пронизывала всё тело. А еще желание умереть. Он знал, что всё это можно сделать так, чтобы обоим было приятно, но существо, играющее с ним, — не человек, лишь зверь, который хочет чувствовать боль, страх и безысходность. И сейчас он расправляется с Осаму самым низменным и отвратительным образом, заставляя того ненавидеть не только его, но и себя. Осаму не мог возбудиться, и процесс не был ему приятен. Он стонал, не имел возможности пошевелиться и молился, чтобы это скорее закончилось. И, спустя какое-то время, возбужденное рычание Достоевского стало громче, и внутри Дазая расползлось отвратительное тепло, которое щипало образовавшиеся внутри трещины. Минута, и всё исчезло. Осаму в ужасе открыл глаза и осмотрелся. Фёдора нигде не было, однако были последствия его действий. Дазай весь был в крови, с задранной рубашкой и спущенными штанами. У него началась истерика, его трясло, и он, не выдержав, закричал. Кое-как натянув штаны, он нажал на кнопку вызова медперсонала, ибо понимал, что таким образом к утру может умереть от кровопотери. И действительно, когда в палату забежала медсестра, он уже начинал терять сознание.