Если ты меня не ждал — разочаруйся

Чёрные одежды — это так красиво. Даже снимать не хочется. Аластор долго любуется молодым, только что сворованным священником. Тот лежит в позе звезды на кровати и едва ли не молится. — Отпусти, я прощу, я даже заявлять не буду… — Тшш… — Не бери грех на душу, сын мой!.. Какое сладкое отчаяние! Аластор бессовестно садиться на бедра парня и так же бессовестно трётся о них пахом. — Что-что вы говорите? Ооо, эти глаза! В них такой ядерный коктейль из безысходности и желания, что Аластор еле подавляет в себе свое собственное желание взять все и сразу. — Умоляю… — Ну раз вы молите, святой отец… Поцелуй выходит кровавым и сочным. Губы у парня оказываются мягкими и весьма умелыми, и это, вообще-то, не то, что можно ожидать от молодого священника. Руки, тем временем, жадно блуждают по телу, выискивая какие-нибудь застежки на сутане, но все тщетно. Аластор тихо рычит и достаёт из-за пояса нож. — Ты не отмоешься от этой крови, если не остановишься! — Я не отмыться, я умыться этой кровью хочу… Голос тяжёлым камнем оседает на лёгких парня. Дыхание сбивается, а в глазах дрожат слезы. Аластор готов перечислять каждую свою жертву, каждый способ убийства, лишь бы бысконечно смотреть на это произведение искусств. Но времени на такую ерунду тратить не хочется. Аластор аккуратными движениями режет на лоскутки сутану, оголяя тело. Кожа у парня молочно-белая, словно у альбиноса. Энтони дрожит и от холода, и от слишком близкого соседства ножа, и от горячей руки Аластора. А тот, в свою очередь, неожиданно нежно оглаживает тело и легонько сминает бедро, откинувшись чуть-чуть назад. — Вы такой невинно-чистый, святой отец… — У тебя есть силы остановиться, просто… — Нет, это непросто, с вашим то телом… Аластор убирает нож и принимается влажно целовать бархатную кожу. На языке остаётся приятно-солоноватый привкус. Как у крови. Пытка (иначе это не назовёшь) продолжается слишком долго. Энтони давно искусал все губы и прочёл, как минимум, пять молитв. Ничто из этого не спасло его от чертового стояка. Естественно, это не утаивается от пронзительного взора Аластора. — Ох, что это? — он аккуратно усаживается между бёдер парня и пальцами ведёт по напряженному органу. — Неужели бесы овладели вами? — Здесь только один бес… — такой жалкий голос, который уже не может скрыть похоти. — Это не значит, что он вами не овладеет… Аластор шире разводит ноги парня и касается сжатого колечка мышц. Эффект от одного лишь прикосновения выходит таким же, как от удара током: по телу пробегает табун мурашек, и Энтони выгибается. — Ещё ничего не произошло, а вы уже готовы кончить? — Заткнись… Аластор послушный мальчик. Аластор молча, как ему велели, проводит языком по длинным, тонким пальцам (зрелище уже может довести до оргазма) и вводит сразу два. — Чёрт!.. — Взываете к всенижнему? Снизу раздаётся шипение, и Аластор самозабвенно продолжает растягивать молоденького священника. Энтони снова молится. Точнее, пытается, потому что от слов зазубренных молитв отвлекают длинные пальцы и горячий язык. Черт! Аластор добавляет третий палец, и в голове слышатся помехи. Энтони пытается между стонами хотя бы слово вставить, но не может. Слишком глубоко… Сверху тоже уже не все так гладко. Вставший член больно упирается в брюки, и, причём, уже давно. Аластор снова рычит и избавляется от своей одежды. Но стоит вытащить пальцы, как парень снова бессовестно тянет: — Умоляю… Аластор скалиться, и резко нависает сверху, глядя прямо в «святые» глаза. — Давай, святой отец, умоляй меня ещё. Энтони громко сглатывает и снова кусает губы. Внизу живота уже закипает лава, а в голове до сих пор одни помехи. — Давай же, — Аластор наклоняется к его уху, опаляя жаром, — проси и умоляй… У парня сводит все тело от этого проникновенного шёпота. Он тяжело дышит и собирает крупицы оставшихся сил. — Умоляю… — Только попроси, и я тут же остановлюсь. — Умоляю… — Энтони закрыл глаза, полные слез. — Умоляю, не останавливайся… Глаза, полные самых бесстыжих слез.