цена побед и поражений

Аомине смотрел. Наблюдал. Пожирал глазами. Кисе выглядел особенно хорошо сегодня. Он сиял: в перерывах после очередного заброшенного мяча лучисто улыбался, давая «пять» товарищам по команде; во время игры — с уверенной усмешкой обходил защитников Шутоку и, поражая скоростью реакций, снова заставлял разрыв в очках расти. Его игра завораживала. То, как легко он копировал любой приём противника, вызывало и восторг, и недоумение: разве старшеклассник способен на подобное? Конечно, Аомине никогда не уступал ему в мастерстве. Он играл в баскетбол с детства, и его талант никто не мог оспорить, опровергнуть или обойти. Долгие изматывающие тренировки, целеустремлённость и самоуверенность, давно развитое, подстроенное под любимый спорт телосложение — всё это добавляло ему силы на баскетбольном поле. Но он не мог не отдать должного Кисе. По крайней мере сейчас. Со стороны, в первых рядах переполненных трибун, изучать его было особенно упоительно: голова Аомине не пухла от давления рваться к победе, и ему не приходилось просчитывать каждое движение соперника, чтобы среагировать с молниеносной скоростью и предотвратить бросок. Либо забить. Нет. Вот так — Аомине не видел Кисе вблизи, но имел полное право им наслаждаться. Кисе играл… красиво. Изворотливо. Гибко. Казалось, для него не существует никаких ограничений. С тех пор как он научился использовать идеальные копии Поколения Чудес, переиграть его превратилось в задачу сродни невозможной. Тем не менее, Шутоку с их главным козырем в роли Мидоримы не уступали. Грозные трёхочковые Шинтаро — стоило мячу попасть в его руки — слишком быстро сравнивали счёт. Напряжённо. Аомине хмуро следил за происходящим на поле и пытался уделять внимание другим игрокам, чтобы оценить, насколько они выросли за время подготовки к чемпионату, но… Безнадёжно. Кисе будто специально сверкал ярче солнца, болезненно ослепляя и не давая потерять себя из фокуса. — Он неподражаем, правда? — заворожённо пробормотала Сацуки рядом, когда Кисе забил очередной данк в стиле Аомине. — Мм, — протянул он, боясь выдать свои настоящие эмоции. В глубине души его раздирал восторг, но лицо оставалось невозмутимым. Выражение скуки и беспечности прилипло к Аомине и превратилось в одно из главных защитных механизмов. Он не мог позволить подруге детства раскусить его, как орешек. Но Сацуки снова это сделала — уж слишком проницательная. — Вижу, глаз от него оторвать не можешь, Ао-чан. На поле было ровно десять игроков, но Дайки прекрасно знал: они думали об одном-единственном. Точнее — он сам думал. А Сацуки до сих пор пыталась докопаться до правды в его чувствах и наверняка тревожилась, оттого что не могла. Правда заключалась в том, что у Аомине от Кисе сносило крышу. До сих пор. Хотя началось всё задолго до этого матча: ещё в Тейко, пока они были счастливыми, беззаботными товарищами по команде, и Аомине любил баскетбол больше жизни. Всё развернулось там и закончилось там же: когда наступили эмоционально тяжёлые времена, Акаши изменился, как по щелчку пальцев, помешавшись на победах, а их с Кисе маленькая тайна — единственное, что тогда ещё удерживало Аомине на плаву — оказалась вывернута наизнанку. Акаши раскусил их, как пересохшую вафлю, но без хруста. Шума не поднял — молча наблюдал со стороны, как делал всегда, если замечал что-нибудь интересное. Он позволял событиям развиваться своим ходом и незаметно расставлял ловушки на пути, чтобы только к концу игры жертва поняла: вокруг неё плелась сеть, искусная и прочная, — дороги назад уже нет. В одну из таких сетей и попались в прошлом году Кисе с Аомине. Сложными, тонкими путями Акаши спровоцировал их ссору. Заставил верить, что один из важнейших матчей в полуфинале летнего чемпионата команда Тейко завершила хуже именно из-за их напряжённых отношений. Нет, чего таить? Не просто хуже. Разрыв на конец игры составил всего четыре очка. — Аомине-кун. Кисе-кун. Ваша тесная связь должна прекратиться, — заявил он им обоим, оставив в зале после тренировки перед финальной игрой. Тогда они ещё не подозревали, что Акаши давно следит. Они и думать не могли, что разрыв был запланирован и подстроен, причём даже без их участия в обсуждении. — Что? — у Кисе от жути побледнело лицо, но Аомине почувствовал тогда лишь резкий прилив злости, смешанной в коктейль с удивлением. Да как он вообще… — Вы меня слышали, — Акаши улыбнулся уголками губ: Аомине ещё не успел забыть его жуткое выражение. Уникальная способность Сейджуро изменять будущее, подстраивая под себя любое событие, любого человека или взаимоотношения людей, всегда проявлялась пугающе. — Я вижу вас насквозь, и я прекрасно знаю, чем это кончится. Вы станете обузой, если продолжите в том же духе. Я ожидаю от вас исполнения своих обязанностей перед командой. Ничто не должно помешать победе. Это было жестоко. Сейчас Аомине сидел на трибунах, смотрел, как Кисе движется по баскетбольному полю и вспоминал тот разговор. Акаши задавил, растоптал их чувства одной своей спокойной, но угрожающей улыбкой. Перечеркнул их тайные свидания, заглушил интимный шёпот и превратил в пепел воспоминаний горячие поцелуи в раздевалке. Только победа. Всё ради победы. И неважно, что Аомине этот девиз заставил возненавидеть баскетбол, политику Тейко, капитана их команды и даже немного Кисе. А может, Кисе он возненавидел больше всего. Потому что этот беспечный на вид, но всегда чуткий сердцем парень покорился первым: для него было более естественно слушаться и считать Акаши правым. Дайки же ещё долго переживал случившееся до состояния бесчувствия, но так и не смог отпустить до конца. Неважно, сколько времени прошло. Неважно, что они уже встречались на поле в этом сезоне, играли, боролись, дышали одним воздухом, стоя друг против друга в попытках овладеть мячом — Аомине не отпустил прошлое. Сацуки за него переживала. Игра закончилась со счётом 100 — 102 в пользу Кайджо. Кисе забил последний данк вместе с сиреной, не дав Мидориме шанса отыграться. Дайки гордо ухмыльнулся, бросив последний взгляд на табло со строгими красными цифрами; трибуны взорвались, и вместе с ними взорвалось его сердце. Близился заветный момент истины. Стоило ли ему пойти в раздевалку сейчас, чтобы поздравить малыша Кисе с победой? Или у них получится встретить друг друга на улице, на более нейтральной территории, подальше от замкнутых пространств? Он сам не знал чего хотел и тем более не имел понятия, чего ждёт Кисе. Ждёт ли он вообще. Хотя с чего бы ему ждать? Смешно. Они не разговаривали так давно, не были близки — ещё дольше, а броские вызовы и пафосный трёп на поле в счёт не шли совсем. Есть ли смысл надеяться на тёплый приём? Аомине был уверен, что нет, однако всё равно собирался пойти. Жаль, речь заранее подготовить не выходило: со всех сторон раздавались крики ликующих фанатов и нытьё возмущённых противников. Бесило, как же всё бесило. Аомине достал из кармана телефон, посмотрел на время: 22:17. За пределами стадиона уже наверняка стемнело. Токио зажёг свои огни, но неважно, как ярко они сверкали — Аомине хотел уйти с трибун, чтобы увидеть свет Кисе: даже если после него не останется ничего, кроме тьмы ещё более кромешной, чем сейчас. Столкнуться у них получилось только у выхода. Доступ к раздевалкам оказался закрыт, учитывая масштаб состязания, и у Аомине не осталось выбора, кроме как подкараулить своего победителя под дверью. Он ждал, прислонившись лопатками к стене рядом с главным входом, ленивым взглядом провожая толпы уходящих болельщиков. Сацуки он тоже послал подобру-поздорову: она ни в чём не была виновата, но только портила настроение своими большими глазами, полными любопытства и тревоги. — Я в порядке, — упрямо сказал ей Аомине, хмурясь. — Тебе не о чем беспокоиться. Возвращайся домой. — Но Ао-чан… — Возвращайся домой, Момои, — повторил он с нажимом, не оставляя места для возражений. Сацуки поникла и, вздохнув, попрощалась с ним быстрым объятием, прежде чем развернуться и расстроенно убежать в направлении станции метро. Аомине ненавидел себя за равнодушие к чувствам подруги, но голова была предательски занята совершенно другим. Кисе появился спустя долгих двадцать минут в сопровождении главного состава команды. Касамацу — их капитан — выглядел непривычно довольным и обнимал Кисе за плечо, заставляя его со смехом сутулиться и морщить очаровательный нос. Они говорили о последнем мяче перед сиреной. Касамацу сыпал похвалами, а Кисе краснел от удовольствия: Аомине некстати вспомнил, как этот парень любит купаться в одобрении. Они оба выглядели счастливыми. Все выглядели счастливыми. Победа, значит? Аомине уже не был уверен, что хочет поздравлять. Челюсти сжались; кулаки в карманах зимней куртки — тоже. Аомине не мог не заметить, как сильно Кисе привязался к игрокам из Кайджо в последнее время, особенно — к их капитану. Это было ощутимо ещё летом, когда они играли матч против Тоуо и Аомине разгромил их (разгромил его) в пух и прах. Если бы только Кисе не отдал тот пас, пытаясь заработать очки для своей школы, если бы продолжил бороться один на один… Да. Наверное, тогда Дайки не сошёл бы с ума от ревности и разочарования и не устроил бы столь жестокую рубку ближе к концу игры. Он знал, что Кисе потянул связку на лодыжке и временно не мог тренироваться. Он знал, что в этом была часть его вины. Но ещё он знал, что Кисе всегда был готов платить цену за победу и по-прежнему жаждал реванша. — Этот трёхочковый! Ты видел лицо Мидоримы, когда он понял, что ты его копируешь? — восхищался Марияма, ероша всё ещё чуть влажные от пота волосы Кисе. И без шапки на холод вышел. Придурок. — Да. Ты превзошёл самого себя, — подтвердил Касамацу, крепче сжимая пальцами его плечо. — Прекратите, — смущался Кисе, махая руками. — Я просто очень хотел, чтобы мы победили. Аомине вышел из тени. Незаметно стоять рядом с дверью уже было бессмысленно: Кисе прошёл мимо, беспечно удаляясь в направлении дороги, и тогда стало уж слишком отчётливо видно руку Касамацу, прижатую к знакомой белой куртке на спине. Уверенно. Крепко. По-собственнически. Взгляд Аомине залило багровым. — Кисе! — позвал он сзади, вскидывая руку вверх: будто старшеклассника под два метра ростом было трудно не заметить, если он пытался обратить на себя внимание. Кисе обернулся. Вслед за ним обернулись остальные. — Аомине-сан? Что он тут делает? — сразу прошёл меж парней шепоток. Кисе же замер с приоткрытым ртом. Будто забыл слова, проглотил язык, и даже его кадык нервно дёрнулся, выдавая откровенную взволнованность. Аомине усмехнулся себе под нос. Иметь ядовито-поражающий эффект на Кисе было приятно, однако обольщаться раньше времени не стоило. Кисе быстро пришёл в себя и развернулся всем корпусом, хмуря свои тонкие светлые брови. Рука Касамацу спала с его плеча, и Аомине довольно проследил за этим жестом. — Аомине. Ах, больше не кидается ласкательными. Сухо. Не то чтобы новость, но всё равно укололо больно. — Найдётся минутка? — Смотря что тебе нужно. Значит, решил сыграть в недотрогу. Понятно. Аомине ожидал, и даже больше — сопротивление зажгло его, как искра, попавшая в бензин. Он сверкнул тёмными глазами и острой ухмылкой, расслабленно пряча руки в карманы джинсов. Вот оно, да, вот оно. Вся его жизнь состояла из жажды завоеваний, из разгромных побед: ни к чему было таить — он всегда хотел сильного соперника не только на баскетбольном поле, но и в личной жизни. — Мне нужен ты, — объявил он без обиняков, делая шаг навстречу. Кисе инстинктивно вздрогнул, но назад не отступил, не проявил слабость. — Боюсь, я уже занят, — он нервно сжал руки в кулаки, продолжая хмуриться. Аомине невольно перевёл взгляд на Касамацу. Тот стал мрачнее тучи, мгновенно утратив весь радостный настрой после удачной игры. Неужели ревность? О, Аомине знал это чувство. Жаль, что какие бы планы капитан Кайджо ни строил в отношении Кисе, все они были обречены на провал. — Занят? Неужели? — ещё на пару шагов ближе. Кисе чаще задышал: Аомине заметил это по его вздымающейся грудной клетке, сильной и широкой. Хотелось расстегнуть куртку, залезть горячей ладонью под голубую форменную майку и почувствовать, как раздуваются от неровных вздохов лёгкие. Как раньше. — Какого чёрта тебе надо, Аомине? — прервав сладкую фантазию, неожиданно вступился Касамацу и встал между ним и Кисе. Будто защищая. Ограждая самое ценное, неприкосновенное от назревающей бури. Надо же. Какая мелочь — в прямом и переносном смысле. — Уйди с дороги. — Во-первых, уважай старших, придурок. А во-вторых, мы идём праздновать победу, и твоё присутствие не входит в наши планы. Касамацу умел быть пугающим, если хотел. Но когда у Аомине появлялась цель — он шёл к ней, невзирая на угрозу травм и подстерегающие опасности в виде мстительных соперников. Сегодня цель была. Безумная, но непоколебимая. Потому что терпеть расстояние между ним и Кисе стало совсем невмоготу: он пришёл разобраться в их отношениях, в своих чувствах, которые когда-то растоптали, разжевали, раз и навсегда. — А мне плевать, что входит в ваши планы. Нам с Кисе надо поговорить. — Не слишком ли ты… — Всё в порядке, Юкио-сан, — вступился Кисе, наверняка чуя назревающий конфликт. Для него не впервой было разбираться с беснующимися поклонниками, вот только Аомине не считал себя поклонником, а Касамацу не походил на идиота-сталкера, нарисовавшего себе в мечтах розовую сказку. Всё было гораздо сложнее. — Я поговорю с Аомине и присоединюсь к вам в кафе. Только не убегайте в другое место без меня, ладно? Я постараюсь закончить побыстрее. Он обошёл Касамацу, вставая рядом с Аомине, и застенчиво почесал затылок, будто извиняясь за причинённые неудобства. Ясно. Значит, Аомине был всего лишь «неудобством». Он стиснул зубы, но ничего не сказал, надеясь, что лишние люди как можно скорее свалят и они с Кисе разберутся сами. — Ты уверен? — всё ещё сомневался Касамацу, косясь недобрым глазом на Аомине; тот уже просто хотел врезать ему по лицу — плевать на уважение. — Да-да, конечно, — улыбнулся Кисе, и в этой улыбке отразилось что-то такое… личное. Доверительное. Кровь Аомине закипела. — Ладно, — недовольно согласился Касамацу. — Пойдём тогда, ребята. А ты, Кисе, не задерживайся. Кисе решительно кивнул, и только когда вся братия наконец развернулась к ним спиной, Аомине почувствовал долгожданную иллюзию уединения. Хотя Кисе совсем не выглядел довольным: в золотисто-карих глазах, резко обращённых на Аомине, ясно мелькнул пугающий блеск, как луч в отражении острого лезвия. — Аомине-чи. Что тебе нужно? — А-а, всё же зовёшь меня так, — Аомине хмыкнул. — А я уж думал, что совсем потерял твоё расположение. — Не меняй тему. Я задал вопрос, — в защитной позе сложив на груди руки и поджав аккуратные губы, Кисе стал немного похож на обиженного ребёнка. Повзрослевшего, похорошевшего, пугающего, но всё-таки ребёнка. — С чего такой холодный приём, Кисе? — С чего? — он фыркнул. — Думаешь, у меня нет причин держаться от тебя подальше? — Может и есть. Но я хочу только один разговор. Сложно уделить мне десять минут времени? — они стояли неподалёку от входа на стадион, но бо́льшая часть народа уже разбрелась по домам — Аомине без стеснения сократил между ним и Кисе расстояние. Теперь он мог дотронуться до него рукой. Потянуться длинными пальцами и коснуться гладкой белой щеки. Кожа Кисе наверняка была тёплой: всё ещё распалённый после игры, не утративший жар в тренированных мышцах, он походил на печку под одеждой. Аомине знал, но всё равно хотел проверить. — Не понимаю, о чём нам говорить. И чего ты за мной таскаешься, — на этот раз Кисе сделал шаг назад. Не собирался сближаться, а в прошлый раз, наверное, боялся выставить себя пугливым слабаком перед сокомандниками. — Я хочу разобраться. — Аомине наступал. — В чём? — Кисе отходил. Дайки пожалел, что рядом не было тупиковой стены: тогда не пришлось бы охотиться за Кисе, как голодной пантере — за пугливой антилопой. — В нас. — Тут не в чем разбираться. Тем более сейчас. — Ты уверен? Кисе прибавил скорости, шагая задним ходом, но Аомине подавлял. Не давал отвести от себя взгляд. Не давал сосредоточиться на координации движений, и вдруг Кисе, переполненный волнением, запутался в собственных ногах. Полетел задницей в асфальт. Не успев вовремя сгруппироваться, предотвратить падение, он болезненно приземлился на холодный бетон площадки перед стадионом и явно содрал кожу на ладонях, пытаясь смягчить урон. — Чёрт. Аомине навис над ним внушительной тенью. Яркие прожекторы по периметру здания начинали слепить глаза, и хотелось как можно скорее попасть в уединённое местечко. Спрятаться. Но Аомине не мог пошевелиться: стоял и смотрел сверху вниз; не потому что нравилась доминантная поза, а потому что Кисе казался сейчас хрупким и уязвимым — таким, каким Дайки помнил его под собой, рядом с собой ещё около года назад. Не говоря ни слова, Аомине протянул ему руку. Кисе, сглотнув, за неё взялся. Кожа к коже, тепло к теплу, пусть и всего лишь ладонь. Позвоночник прострелило током. Аомине помог ему встать. — Слушай, я правда не думаю, что… — Идём. Аомине не хотел никаких возражений. Так и не отпустив руку Кисе, он насильно повёл его в сторону уличной баскетбольной площадки, которая находилась неподалёку от места проведения Кубка. Конечно, зимой играть в баскетбол на улице никто не рвался: площадка ожидаемо была пуста и безжизненна, припорошённая тонким слоем сверкающего в лучах фонарей снега. Выглядело холодно, но Аомине не просил о большем: ему хватало естественного тепла внутри себя и жара, который он был готов разделить с Кисе. Когда они добрались до места без лишних глаз и ушей, Аомине попробовал себя сдержать, но быстро понял, что достиг предела. Всё. Хватило с него кошек-мышек. Бесцеремонно прижав Кисе к пружинистой железной сетке ограды, он ворвался в его личное пространство и почти врезался лбом в его лоб. Кисе всем телом вздрогнул и затаил дыхание. — И зачем ты опять врёшь? — в губы. — В-вру? — Кисе заикнулся: то ли от испуга, то ли от неожиданности. А может, от всего сразу. — Да. Нам есть в чём разбираться, Кисе. И если ты не хочешь — я начну. Прямо сейчас, — Аомине смотрел ему в глаза, и они были так близко, что в зрачках от напряжения искрило. — Знаешь, каково это — ненавидеть то, что так сильно любил? Я не про баскетбол. — Аомине-чи… — Ты так легко сдался, когда Акаши… Нет. Нет, этот урод здесь ни при чём. Ты просто сдался. Как будто всё между нами было бредом. Как будто я для тебя ничего не значил. Не значил, хах? Может, так оно и было. В какой-то момент мне стало даже плевать, я не хотел иметь с тобой ничего общего, пока не понял, что не могу отпустить. Я не могу, Кисе, после всего… Я не могу. Ты это понимаешь? — Аомине не выдержал собственного давления и тяжести слов; уронил голову, утыкаясь носом в его шею, вдыхая забытый, но давно любимый запах. Кисе дрожал, как осиновый лист. — Хах. К-какой ответ ты ждёшь от меня сейчас, идиот? — неровным голосом начал он, робко коснувшись плеч Аомине: не оттолкнул, но и не притянул ближе. — Ты разбил мне сердце. Сам сказал, что пожалел о нас. Если помнишь, ты назвал наши чувства мусором, а меня — слабаком и трусом. Ты оборвал всё, когда я пытался всего лишь подыграть, и что прикажешь… — Нет. Хватит. Заткнись. Аомине нахмурился и, не соображая здраво от желания и злости, смачно впился зубами в белую шею Кисе, смахнув носом край воротника. Под его кожей в отрывистом темпе бился живой пульс. Он всхлипнул; хватка на плечах окрепла, сдавливая мышцы, убеждая в реальности происходящего. Чёрт, Аомине противоречил самому себе и страдал от этого непостоянства. Он хотел поговорить с Кисе и тут же требовал его заткнуться; пытался приказать себе свести прикосновения на «нет», но нагло пёр против своих же правил. С ним всегда всё получалось не по плану. Но Аомине повзрослел, с тех пор когда они в последний раз были близки, и теперь понимал, что в ответственные моменты нужно уметь проявлять хотя бы немного выдержки. Пришло время расставить точки над «i», а не продолжать закапывать гниющие в душе чувства, пока гниль эта не погубит всю почву, всю плоть до последней мышечной связки. — Что у вас с Касамацу? — резко оторвавшись, спросил Аомине грубо. Уставившись на Кисе прямым взглядом, он будто тестировал его: попробуй солгать и узнаешь, что будет. Тебе не понравится. Кисе моргнул пару раз: словно вернул себе потерянную в близости с Дайки адекватность. Рассеялся туман в его широких зрачках. — С Касамацу? Причём тут он? — Причём тут он? — Аомине раздражённо фыркнул. — Как будто я не видел, как он вокруг тебя крутится. «Кисе, ты наш лучший ас, ты уделал Мидориму, настоящая звезда». Смотреть жалко. — Я… — Кисе растерялся и снова удивлённо захлопал ресницами: очаровательный до боли в паху. Вот только ненадолго: — Вообще-то, он наш капитан. Это его работа — подбадривать команду и поощрять игру товарищей. А ты можешь засунуть свою беспричинную ревность в задницу, Аомине-чи. И вообще, — он неожиданно выпрямился напротив забора и настойчиво оттолкнул плечи Аомине. Вновь обрёл над собой контроль, решил ощутить преимущество. — Я не твоя собственность, и ты не имеешь никакого права… — А если имею? — Дайки не поддался. Остался стоять на месте неприступной скалой и снова подавил силой, нависая над Кисе. — Если я говорю, что не имеешь, значит… — Ты пиздец какой сложный, — Аомине понял, что его планы летят в тартарары. Поговорить разумно, не касаться, подавлять вспыльчивость — кто вообще это придумал? Какие-нибудь скучные взрослые, которые никогда не совершали безумств и решили, что так теперь поступают все цивилизованные люди? Подростки в том числе? Чёрта с два. Аомине наклонился и поцеловал Кисе. Жёстко. Поцеловал, потому что хотел так сильно — в губах начиналась дрожь. И Кисе, дери его черти, ответил. Не сразу, но спустя мучительную секунду или две, он открыл свой податливый влажный рот. Жадно. Позволил напористому языку Аомине скользнуть внутрь, а там — их вдвоём захлестнуло. Их смыло, их сжало вместе легко и сладко, как было бы, сожми в ладони мякоть переспевшего манго. Липко, мокро, вкусно. Так много… Так много Кисе… Аомине уже почти забыл, как это ощущается, но память пробуждалась, и застывшие чувства расплавлялись жгучим воском, заполняя гудящие кровью сосуды. Они целовались, как безумные. Реальный мир уносился в другое измерение, и у Аомине в висках билось только имя. Одно имя. Его имя. Расстегнув дрожащими пальцами податливый замок его куртки, Аомине положил остывшую на холоде ладонь в область сердца Кисе. Упругая мышца быстро толкалась прямо ему в пальцы сквозь майку, давая просчитать ускоренный пульс. — Аомине-чи… — Блять. Кисе, — они шептали друг другу в губы, они не могли оторваться. Аомине больше не хотел говорить. Он был чертовски плох в разговорах и чертовски хорош в действиях. Но просто взять и сделать Кисе вновь своим даже ему сейчас казалось неправильным. — Что… Что это всё значит? — Кисе тянулся к нему, но его язык противоречил. Он хотел понять. Если бы только Аомине сам знал. — Ты мне скажи. — Мы всё ещё?.. — Да. — Чёрт. Я же так хотел просто… — Да. Я тоже. «Просто». Они хотели, чтобы всё было просто. Просто быть вместе сначала, а потом — просто отпустить и никогда не думать друг о друге. Но это оказалось невозможным. Непереносимым. Недосягаемым. — Я… господи. Что мне делать, Дайки?.. Аомине вздрогнул: не ожидал. Его имя прозвучало так интимно, так уязвимо с губ Кисе, и всё потому, что он ещё не называл его так. Даже когда они были ближе, Кисе предпочитал кокетливо цеплять слух мелодичным «Ао-чи», а сейчас… От одного лишь звука имени ситуация стала казаться серьезнее, а вопрос Кисе — весомее. — Тебе решать, что делать. Со мной. С нами, — прошептал горько Аомине. — Но прежде чем сделаешь это, знай… — он опустил руку вниз и нашёл чужую ладонь, холодную, замёрзшую без перчатки. Прокрался к покрасневшим пальцам и обхватил их своими, сжимая до белых пятен, наблюдая, как его сила вживляется болью в кости Кисе. — Я пришёл сегодня, потому что хочу… Всё исправить. Попытаться снова. Будь я проклят, но я хочу. Меня тошнит без тебя, Кисе. И я схожу с ума, когда вижу, как ты… с этим… — Тц. Ты никогда не умел делиться, Ао-чи, — Кисе прервал его непредсказуемо и насмешливо: Аомине поднял удивлённый взгляд, чтобы увериться. Кисе и правда слабо ухмылялся. — Раньше распугивал всех моих поклонниц, а сейчас ревнуешь к капитану, потому что он похвалил меня за игру… — Эй. Дело не только в этом. — Аомине нахмурился. — Без разницы. Но если тебе станет легче, у нас ничего нет, только… Последнее слово зависло в воздухе. — Что? — У нас с тобой тоже ничего нет, — взгляд Кисе вдруг опять стал острым, и Аомине невольно ослабил хватку на его руке. Резануло. Прямо пополам, по диафрагме. — Я не могу ничего решить, не сейчас. О чём ты думал, Аомине-чи? Мне трудно сосредоточиться, и ты… честное слово, будто гром среди ясного неба… — Поцеловать тебя ещё раз? — Нет, — Кисе в панике отвернул лицо. Его щёки налились густым румянцем. — Нет, не надо. Я правда не могу. Это было… Мне было тяжело даже думать о тебе всё это время. А сейчас ты приходишь, просишь разговора и т-трогаешь меня, и этот поцелуй… Нет. Нет. Аомине опешил, не ожидав повторной волны сопротивления, и невольно дал Кисе возможность выскользнуть, отходя на полшага. Тот воспользовался шансом немедленно: вынырнул из узкой щели меж оградой площадки и телом Аомине; отбежал в сторону, увеличив дистанцию, а потом — послышался звук застёгнутой обратно молнии. Кисе спрятал сердце обратно, и Аомине вдруг почувствовал ледяную, скверную пустоту под рёбрами. — Нужно время, Аомине-чи. Дай мне подумать. — Кисе не оборачивался, и от этого резко стало так паршиво, так гнусно на душе, что Аомине смог лишь тяжело сглотнуть и кивнуть молча, хотя Кисе его и не видел. — Я всё ещё… Ты знаешь. Я не отпустил, но… Это слишком и… меня ждут ребята. Извини. Аомине снова кивнул, но на этот раз Кисе заметил. Обернувшись через плечо, он посмотрел своими светлыми глазами, полными тоски и желания, но не сократил расстояние. Не позволил себе, не поддался соблазну, как Аомине, который так опрометчиво кинулся грудью на амбразуру и теперь где-то глубоко внутри истекал кровью. — Ладно. Я всё понял. Иди, Кисе, — ровным низким голосом выдал он, сжимая руки в кулаки. — Завтра будет финал Кубка. Мы придём всем составом поболеть за Сейрин. Если примешь решение — найди меня после игры и дай знать. Кисе сглотнул. — Хорошо. — Хорошо. Да, я дам тебе время. Аомине стоило всех сил во Вселенной не побежать за ним, когда Кисе начал отдаляться прочь от баскетбольной площадки.

***

Кисе не спал почти всю ночь. Проваливался в мутную дрёму, видел блеклые сны со вспышками ярких глаз Аомине и просыпался опять. Меньше жалких суток на серьёзные раздумья? После того поцелуя? После пламенных слов и пожирающих глаз, под взглядом которых хотелось снять одежду? Можно ли было в сумбуре этих чувств принять важное решение и быть уверенным в его правильности? Разумеется — нет. Кисе ненавидел Аомине. Правда. Остро и искренне. Только он, этот придурок, мог снова появиться в его жизни из пустоты и разворошить горсть пепла, под которой Кисе так долго хоронил свои чувства. А они ведь не сгорели. Они были там. Дотлевшие, остывшие угольки сверху — всего лишь уничтоженная мишура: розовые подростковые мечты, нереализованные фантазии, опрометчивая вера в «долго и счастливо». Всё настоящее, глубокое и опасное жгло грудь, как прежде. И казалось бы — к чему тогда сомнения? Разве не счастье, что Аомине сделал первый шаг, признался в давних чувствах и попросил вернуться назад? О, если бы всё было так просто! Кисе метался, тревожился, боялся. Аомине ранил его. Так сильно и неосторожно ранил, даже не попробовав понять тот обман против Акаши. Кисе не то чтобы продумал хорошо свой план, но он хотел немного поплясать под дудку капитана, а встречи с Аомине продолжить вне баскетбольных раздевалок. Вне площадок, вне школы — где угодно: чёрт, они нашли бы способ. Но Аомине не хотел даже знать. Когда услышал, как Кисе у него на глазах соглашается, принимает расставание ради игры в команде — он вспылил. Чересчур много эмоций, много затаённых подростковых сомнений, не высвобожденного страха и… И всё это на Кисе. Ледяным водопадом, снежной лавиной, до самой макушки, чтобы обмёрзли даже кончики волос, встав от ужаса дыбом. У Кисе до сих пор подступали слёзы к глазам, когда он вспоминал его оскорбительные, далёкие от правды слова. Но чего он ждал? Аомине всегда был похож на огонь. Яркий, разрушительный, непостоянный. Он был самым страстным человеком из всех, с кем был знаком Кисе: как на поле игры, так и в ласках, и в жизни вообще. Он не любил церемониться, говорил прямолинейно, отвечал честно, целовал властно, поглощая. А ещё — порой с упрямством не воспринимал намёки, но сам намекать умел и смущал не раз сменой направления. Непредсказуемый. Аомине был хитёр и прост одновременно; был яростен в один миг, но спокоен, как лёд, уже через пять минут. Он был такой один: слишком естественный, верный своим инстинктам и своему сердцу. Этим он и вдохновил Кисе однажды, этим влюбил и в баскетбол, и в себя. Но всё стало слишком сложно, с тех пор как… Кисе никогда не верил, что Аомине сказал ему о об ошибке их связи только лишь на эмоциях. Но он и не смотрел на ситуацию с чужой перспективы, поглощённый собственным горем. Как ни ужасно было признавать, только после их вчерашнего разговора Кисе впервые задумался: а может, он разбил сердце Аомине тоже? Не хотел, но разбил? Какая ирония. Всё это время считать себя единственной жертвой, и только спустя целый год понимать: Аомине тоже было больно. Да, он поддался подростковому упрямству, не захотел слушать; да, он наговорил гадостей, обидел, вспорол ткани сердца, но неужели сам остался целым? Этого Кисе не знал и узнавать готов не был, но его принудили. И теперь внутри болело заново, только уже совсем по другой причине. Всё-таки он ненавидел Аомине. Кисе появился вместе с командой на финальной игре в качестве зрителя. Конечно, так вышло, что их места оказались прямо рядом с Тоуо. Аомине видно ещё не было, но Имаяши уже вежливо поздоровался с Кисе, не забыв двузначно ухмыльнуться и сверкнуть глазами из-под тонких линз очков: как будто знал уже, кого Кисе выглядывает. Как будто понимал, что противостояние сегодня развернётся не только на поле игры, но и на трибунах, у него под носом. Ничто не помогало Кисе успокоить нервы. Даже Касамацу, который знал о его любви к тактильному контакту и успокаивающе погладил по плечу, притупляя нервозность, когда Кисе уселся рядом. — Ты в порядке, Кисе? Волнуешься за Куроко? — Что? — Кисе даже растерялся. Он и забыл, что мысли об Аомине вращались только в его голове: для всех остальных он выглядел лишь как дёрганный болельщик. — Ну, я… да. Конечно. Конечно, я волнуюсь за Куроко-чи… Он сегодня играет против Акаши. Исход невозможно предсказать. — Не могу поверить, что он настолько хорош. Этот Акаши. Видел счёт Ракузана против других школ… Это правда впечатляет. — Он сильный соперник. Я слышал, они все сильны, но Акаши… Он умеет подавлять, — Кисе сглотнул. Так не хотелось сегодня дважды сталкиваться с прошлым: печальным, вызывающим боль от не зажитых ран. — Подавлять? — Да. Ты сам поймёшь по ходу игры. Касамацу серьёзно кивнул и сразу после этого устремил взгляд на поле, где игроки готовились к битве за Кубок. Кисе собирался сделать то же самое. Собирался. Но неожиданно в узком проходе мимо них протиснулась стройная высокая фигура, заслонив на секунду обзор. Кисе посмотрел вверх, сердце пропустило удар, и весь остальной мир враз перестал иметь для него значение. Он затаил дыхание. Всю ночь и весь день думать об одном человеке, а потом встречать его почти лицом к лицу. Сидеть с ним рядом (рядом!) в силу вынужденных обстоятельств. И кто, чёрт возьми, оставил это свободное место справа? Кисе бы не отказался даже от компании подозрительного Имаяши. Но Аомине? Кисе сжал руки в кулаки на коленях, царапая ногтями ткань своих джинсов. Напрягся. Аомине же молча устроился на соседнем сидении и откинулся на спинку так, будто собирался проспать половину игры. Как обычно. Даже не поздоровался. Просто сел, скучающе подпёр подбородок кулаком и уставился равнодушным взглядом на поле, словно так и надо. Кисе не понимал, зачем подглядывает за выражением его лица и за реакцией. Прочитать Аомине было не просто трудно — невозможно, если он сам того хотел. Кисе молчал. Раздался сигнал сирены, оповещающий о начале игры, и по трибунам пронёсся возбуждённый шум. Болельщики поощряли свои команды, но Кисе не торопился присоединяться: даже давняя братская любовь к Куроко не могла перебить своей важностью напряжения между ним и Аомине. На горле будто затянули жгут, не давая говорить, глотать — не давая крови течь по сонной артерии в мозг. И поразительно скоро бегающие по полю игроки превратились для Кисе в мешанину бело-чёрных форменных маек и шорт; где-то между мелькал знакомый оранжевый мяч. Скрип обуви по отполированной поверхности пола раздражал слух и провоцировал панику. Шорох сетки. Ликующая толпа. Сердце Кисе билось так громко, что хотелось вспороть грудную клетку, вытащить и заставить навсегда замолчать. — Чёрт, — не выдержав даже первых десяти минут, Кисе повернулся к Касамацу и шепнул ему на ухо: — Я вернусь к началу второй четверти. Не теряй меня, ладно? Тот успел лишь удивлённо кивнуть и открыл было рот для вопроса, но Кисе не хотел отвечать. Он вскочил торопливо на ноги и уже бежал с трибун, как трусливый солдат — с поля боя. Ему срочно было нужно в уборную. Освежить мысли, подышать воздухом: прохладным, разряженным, не стянутым и не пропитанным мучительной тягой к тому, кто тяги этой вовсе не достоин. Просто нелепость. Аомине даже слова ему не сказал, а в Кисе лишних нервов скопилось столько, что одно только присутствие, одна только близость превратили важнейший — финальный — матч сезона в пытку. Нет. Он не мог позволить Аомине сделать с ним это. Он хотел поддержать Куроко. Он хотел увидеть поражение Акаши. Он хотел… Чёрт! Кисе оказался в мужском туалете один — ещё бы, в самый разгар игры. Стукнув по прочной раковине сжатыми кулаками, он вскинул голову и посмотрел на себя в зеркало. Влажные светлые пряди липли к открытому лбу после умывания. Брови хмурились. Глаза горели гневом. Но на кого или на что Кисе злился, он уже не понимал. На себя — за слабость? На Аомине — за вчерашние слова, говорить которые не стоило? На Акаши — за то, что всё сломал ещё тогда? Или на них — за то, что не стали бороться? Кисе закрыл глаза. Самоистязания ни к чему хорошему не приведут — это он знал точно. Слишком много их было за последний год, и лучшее, чего он добился, — подогретой ненависти. Отторжения. Отрицания. И ещё больше чувств. Ещё больше яда и тяги, и желания, и пыток, и злости, и… Почему его губы были такими вкусными тогда? Почему язык — таким горячим? Кисе невольно облизнулся, собрав упавшую с кончика волос каплю воды. Свежая и прохладная, она мгновенно ссушилась на его голодном языке. Заглушить жажду по Аомине было дьявольски трудно. Спустя годы, он по-прежнему не мог забыть свой первый восхищённый взгляд на его безупречную игру; не мог забыть свою привязанность, переросшую в неловкую симпатию, а затем — в безудержную влюблённость. И сейчас в зеркале он видел человека, который отчаянно пытался идти против себя в надежде защитить хрупкое перекроенное сердце, но не мог. Потому что сквозь раненые ткани сочилась уже не кровь, а вязкий белый газ надежды. Кисе боялся за поднявшимся туманом не увидеть нового удара, но, похоже, пережитой боли было недостаточно, чтобы сейчас туман рассеять. Вздох. Он явно не готов. «Если примешь решение», — объявил ему вчера Аомине, но Кисе боялся медлить. И торопиться тоже боялся. Он буквально застрял меж двух огней и не знал, как выбраться из противного состояния подвешенности. Как мошка, прилипшая к прочной сети паука. «Найди меня после игры», — сказал Аомине потом, но Кисе и искать не пришлось. Может быть, он специально с ним не поздоровался, не подал тайного знака, сделал вид, будто ничего не происходит? А что Кисе? Всё равно сбежал. Качнув головой, он потянулся к бумажным полотенцам и оторвал сразу несколько, чтобы стереть с лица остатки влаги. Руки холодило. Хотелось их согреть. Но чем? Только в карманах джинсов. Не глядя бросив скомканный комок салфеток в мусорное ведро, Кисе собрался на выход. Кажется, ему стало легче. Только чуть-чуть, но, видимо, даже этому зыбкому состоянию спокойствия было не суждено сохраниться. Не успел он нажать на ручку, дверь уборной открылась сама, и Кисе столкнулся почти нос к носу со своим ночным кошмаром. — Ао… мине-чи. — Кисе. Его лицо с острыми, хищными чертами вспышкой въелось в сетчатку глаза. У Кисе ускорился пульс, и он вновь инстинктивно отступил на шаг назад, уходя обратно вглубь туалета. Нет, невыносимо. Почему так невыносимо? Кисе хотелось сжаться, спрятаться от этой жизни и от Аомине — особенно. — Тебя долго не было. Не боишься пропустить весь матч? — он спросил низким, обволакивающим голосом. Кисе сглотнул. — Нет. Я уже собирался вернуться. Напряжение. Раскалённое и пульсирующее. Что-то подсказывало Кисе: Аомине пришёл сюда явно не справить нужду. Он пришёл за ним. Но зачем? Снова хотел загнать в тупик, не оставив даже намёка на выбор? — Ладно. Просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — Аомине выглядел непривычно осторожным и терпеливым. Кисе по-прежнему чуял завораживающую опасность, которую он источал каждым взмахом ресниц, каждым своим естественным движением. Но к этой опасности теперь примешивалось что-то ещё. Аомине был спокоен. Или он заставлял Кисе так думать. — Я… я в порядке. Кисе невольно положил руку себе на грудь, сжимая белую рубашку в районе сердца. Бесконтрольный жест, чтобы успокоить себя, но Аомине заметил. Его брови нахмурились, а взгляд скользнул ниже, заставляя Кисе почувстовать себя как под прицелом. — Ты умеешь врать, если захочешь, Кисе, — растягивая, разглаживая звуки произнёс Аомине и шагнул вперёд. — Но в последнее время у тебя не выходит. По крайней мере, со мной. Кисе даже не попытался отстраниться или возразить. Он помнил, что случилось в прошлый раз, когда он убегал под пристальным вниманием. Упал. А потом Аомине схватил его за руку, отвёл на баскетбольную площадку, прижал к сетке забора и поцеловал. Поцеловал. Кисе не знал, что с ним, но взгляд сам собой метнулся к приоткрытому рту Аомине от воспоминания. Аомине же будто собрался сказать что-то важное, но двусмысленное движение глаз Кисе заставило его замолчать. Губы сомкнулись. И разомкнулись снова, чтобы… — Кис… — Я не хочу этого. Усилием воли Кисе отвернул лицо, уставившись остекленевшим взглядом в белый плиточный пол туалета. Но он по-прежнему видел тень. И тень была неизбежна. Аомине вновь настигал его, протягивая руку, касаясь длинными смуглыми пальцами подбородка. — Я знаю. Я тоже долго бежал от своих чувств, но что в итоге? По-прежнему влюблённый идиот. У Кисе резко защипало в носу. Одна лишь мысль о том, что в груди Аомине тоже ничего не погасло, что он рвался к нему взаимностью, как раньше, пробуждала сладкую тоску внутри. Кисе хотел его тепла. Эти пальцы… Ласковые. Даже чересчур — непривычное касание для грубых, стёртых от дриблинга подушечек. Они скользнули вдоль линии челюсти, добрались до мочки уха, зацепили прядку волос. Щекотно. Кисе прикрыл глаза и вздохнул, позволяя фигуре Аомине заслонить собой свет резких ламп с потолка, бьющий сквозь веки. Он наклонился, и Кисе сам не заметил, как мягко вскинул подбородок, подставляясь теплу дыхания Аомине. Ему это было знакомо. Он больше не чувствовал опасности, не чувствовал острого беспокойства. Только пульс куда-то бежал, бежал, ускоряясь. Глупое сердце… — Кисе, я… — Молчи, — Кисе не хотел слышать и сам не хотел говорить, потому что в жизни не выносил чуши. Но сейчас — только чушь могла бы прозвучать правильно, только бред, больной бред. Ведь в само́й их встрече здесь, в их близости друг напротив друга априори не было ничего разумного и логичного. Не было ничего разумного в том, как Аомине одним гладким движением шеи проглотил остатки сантиметров меж их лицами. Как накрыл губы Кисе своими и выдохнул горячо в глубину рта. — Чёрт возьми… — прошептал Аомине, прежде чем затянуть в настоящий взрослый поцелуй. И всё пропало. Кисе почувствовал слабость в коленях. Тело обмякло, будто из мышц разом выжали всю силу, упругость, эластичность; самых костей достигла колкая обжигающая дрожь. Кисе мгновенно вспомнил сотни тысяч причин, по которым до сих пор так болезненно переживал их разрыв. Аомине значил для него слишком много: как человек, как идеал, как друг и соперник в игре. Но больше всего сносила химия между ними, боже, эта химия… Кисе словно забыл, что значит быть живым, но сейчас пробуждался от глубоких поцелуев Аомине. Не хотел открывать глаза. Не хотел отпускать. Ни за что. Никогда больше. Стиснув грубо его плечи в тонкой черной кофте, Кисе толкнулся вперёд и напал сам, прижимаясь к знакомому телу. Аомине, не ожидав напора, отступил на шаг, врезаясь в край раковины. Они больно столкнулись зубами, и Кисе отстранился, морщась, прерывисто дыша. — Ещё будешь говорить, что не хочешь? — Аомине решил взять на слабо, не отпуская ни хваткой, ни взглядом. В его глазах можно было различить оттенки безрассудства, безумия, почти как у маньяка перед кровавой расправой. Кисе в который раз содрогнулся. — Буду, — упрямо заявил он, а потом, ничего не объясняя, поцеловал Аомине снова. Снова сам. И его тут же поглотили руки. Руки на плечах, на спине, на пояснице. Руки в районе задних карманов джинсов. Они касались везде, будто прощупывая отданную кому-то на время собственность, пытаясь найти малейшие повреждения. Но повреждения были и остались только внутри — Аомине не мог их найти, понять их. И всё равно Кисе чувствовал себя этой собственностью, объектом изучения и безраздельного желания; он был полностью во власти Аомине. Он боялся этого и в то же время успокаивался, словно возвращаясь на место. С оглушительным щелчком кусочки пазла соединились. Сквозь Кисе будто пропустили разряд тока, когда Аомине вытащил рубашку из-под его тугого ремня, задрал наверх и коснулся голой-голой кожи. Мурашки посыпались вниз от затылка, и он тихо выдохнул в поцелуй: это было похоже на первый робкий стон. Аомине прижал его к себе крепче. Они оба сходили с ума в самом неподходящем месте в самое неподходящее время. Впрочем, как и всегда. Раньше им тоже приходилось рвать свободные минутки после тренировок или матчей, пока не закрылись раздевалки. Тогда они были младше. Тогда им хватало пары минут, чтобы запачкать руки друг друга и успеть отдышаться, мгновенно захотев повтора. Что будет сейчас? Кисе не знал, но чувствовал, что конец настигнет его быстро. — Аомине-чи… Аомине поменял их местами. Прижал грубо задницей к раковинам, запрещая дёргаться, и освободил рот, чтобы круто склониться вбок, к шее Кисе. Он голодно провёл языком по вспотевшей от волнения коже. У Кисе потемнело в глазах. Боже, он… так легко сдавался. Его словно парализовало, когда вдоль уха зашуршало жаркое тяжёлое дыхание Аомине; когда его губы коснулись раковины, влажно задели мочку и наконец — захватили её с оттягом в рот. Кисе знал, что уши у него красные. И чувствительные. До такой степени чувствительные — стоило начать их ласкать, член туго дёргался под молнией ширинки. Кисе невольно толкнулся тазом навстречу Аомине, потому что терпеть стало невмоготу. Он просил. И Аомине слышал. Охотно подставил бедро, раздвигая его ноги, и вжался пожёстче в пах сильными мышцами. Блять. Кисе мгновенно пережил микро-оргазм от давления. Закатил глаза и перестал дышать, наслаждаясь всем телом давно забытыми ощущениями. Задрожал. — Долбануться, Кисе. Всё ещё такой чувствительный, — Аомине увидел его уязвимость и заявил тут же без стеснения, без робости, завороженно. Кисе не мог держаться. Так трудно, о, так трудно. — Заткнись, — прошипел он в потолок, запрокидывая голову. Аомине толкнулся бедром ещё раз, выискивая для поцелуев гладкие ключицы под воротом рубашки. Руки скользили по бокам, сминая вверх вслед за собой тонкую ткань. Большие пальцы коснулись сосков, вдавили их в кожу и описали пару маленьких кругов по контуру ореолов. Кисе было так хорошо. Он боялся, что с уголка рта потечёт слюна от удовольствия. — Ао… — Тсс, — Аомине высвободил одну руку и обхватил подбородок Кисе, возвращая его ближе к своим губам. Кисе едва успел сглотнуть. — Сейчас я расстегну твои джинсы, идёт? Кисе зажмурился и невольно хныкнул. Колени продолжали подгибаться. — Мог бы не спрашивать… — Ты мне снился таким, — вместо ответа, выдохнул Аомине горячо. Кисе успел только открыть глаза на секунду, чтобы увидеть его хмурые брови, полный кипящего жара взгляд, и — конец. Всё снова пропало во тьме. Аомине поцеловал, сминая губы мокро и ненасытно. Опустил руку к ремню на джинсах Кисе, вытащил его из шлёвок, и очень-очень скоро Кисе по-настоящему перетряхнуло. Внизу живота — эпицентр, там зародился толчок, и оттуда он расползся гулом по телу, как землетрясение — по поверхности земной коры. Аомине приспустил его трусы и вынул стоящий член, не колеблясь, не нервничая. Он знал Кисе, он помнил его на ощупь и сейчас — не учился заново, а возвращал потерянное. Кисе захлестнуло жаром; кровь туго пульсировала по раскалённому телу, но ярче всего он ощущал эту пульсацию не у себя в груди — в кулаке Аомине. Его длинные пальцы плотно сомкнулись у края головки, собрали в кулак капли смазки и скользко провели по чувствительной коже ствола вниз. Медленно. Тепло. Рука Аомине была грубоватой, знакомой и сразу делала так хорошо, что Кисе не выдержал — застонал. Звук сорвался прямо на приоткрытые губы Аомине. Он жадно проглотил стон Кисе тянущимся, как мёд, поцелуем и сразу оторвался. Выдохнул, жмурясь. — Ч-чёрт. Кисе вдруг осенило, что у Аомине сейчас тоже беспощадно стоит. И его руки заняты, потому что разносят Кисе на кусочки, доводят до потери вменяемости; они шуршат, скользят и трогают места столь уязвимые, что борьба уже немыслима. Кисе почти перестал справляться с самим собой. Но ему хотелось справиться кое с чем другим: прямо сейчас и ни секундой позже. Превозмогая вялость в мышцах от удовольствия, он забрался правой рукой в пространство меж их телами. К ширинке чёрных джинсов Аомине. Ремня не было: только назойливая металлическая пуговица и плотная молния, изогнутая наружу под давлением члена изнутри. — Кисе… — Позволь мне тоже, Ао-чи… — забывшись, совсем уязвимо прошептал Кисе; звук расстёгнутой ширинки отразился от стен туалета вперемешку с влажными звуками ласк. Вперемешку с шорохом их сбитых дыханий. — Думал, ты хочешь заставить меня кончить в штаны, хах, — ответил Аомине и тут же тихо выругался: Кисе накрыл его эрекцию ладонью сквозь бельё и сжал, чувствуя кипяток и влажность. — Я мог бы… — Помолчи, — Кисе было так тяжело сосредоточиться, а слова отвлекали сильнее: он шёл по тонкой грани. Рука Аомине на его члене не останавливалась; другая — широко гладила левый бок под рубашкой. Большой палец скользнул вдоль дрожащих мышц живота, ладонь прошлась по рёбрам, потом — легла на сердце и осталась там. — Заткни меня. Кисе не мог контролировать сердцебиение. Конечно, он не мог. Не в такой момент, не с ним. И что же это? Осталась ли хоть доля смысла вступать в сопротивление? Даже самое крохотное, не значительное для Аомине, но значимое для самого себя? Пожалуй… Кисе запустил руку к Аомине в трусы, поцеловал отчаянно его губы и резко перестал думать обо всём. Имело значение только здесь и сейчас. Только порывы. Их безрассудство. Их общий жар — они, вместе. Руки путались. Промежности сталкивались. В конце концов, Аомине не выдержал и вынул руку из-под рубашки Кисе, чтобы небрежным рывком приспустить своё же бельё вместе с джинсами. Кисе растерялся на миг, когда Аомине толкнулся вперёд, ещё ближе, хотя между ними и так почти не просачивался воздух. К счастью, инструкции были излишни. Он быстро понял, что к чему, и вот уже обе их руки плотно обернулись вокруг двух чувствительных членов. Прижатые друг к другу, накалившиеся возбуждением, они пульсировали, вздрагивали вразнобой, но близились к разрядке одинаково скоро. Аомине беспорядочно целовал шею Кисе, будто больше не выдерживая его языка и рта. Кисе кусал его солоноватую кожу на сгибе надплечья, нагло стянув в сторону v-образный воротник пуловера. Глушил стоны и всё равно срывался. Позорно скулил, оттого как переплетались их пальцы там, внизу, и как знакомо, как уверенно Аомине толкался навстречу. Движения бёдер… напоминали. Напоминали о том, как сильно Кисе хотел однажды отдаться ему полностью, но они не успели. До сих пор Кисе так и не лишился своей анальной девственности, Аомине ускользнул, унеся с собой все хрупкие фантазии, и вот теперь… теперь… — Ты знаешь, что я хотел тебя внутри, Ао-чи?.. — прошептал Кисе ему прямо на ухо, не зная зачем. Просто чувствуя момент. — Так боялся и так хотел, не знал, когда буду готов, просто надеялся, что однажды ты сам с-сделаешь это с-со мной… Ха-ах… — Мой блядский бог, Кисе, я же… — Я тоже-тоже… Кисе каким-то шестым чувством понял, что они оба зажмурились в один момент. Оба напряглись, ожидая волны, пытаясь спасти друг друга и держась из последних сил. Их накрыло. Смыло в гремучий коктейль наслаждения и удовольствия, удовольствия и наслаждения, и некуда было бежать от этой нескончаемой сладости. Единственное, что они могли — дышать друг другом. Стоя долго в жарком тесном объятии у раковин мужского туалета, они просто дышали. Их руки были запачканы, одежда окончательно сбита, а на шеях с разных сторон наверняка уже виднелись яркие красные отметины от губ и зубов. Кисе стало страшно, оттого что он ни о чём не сожалел. И особенно — о том, что пометил Аомине как своего. О том, что Аомине пометил его в ответ и, кажется, действительно имел право. Кисе ему позволил. Кисе дал сделать с ним такое, закончить беспорядок беспорядком. Может быть, когда беспорядка слишком много, его уже можно расценивать как норму? Может быть, это их норма? — Я не знаю, что сказать… — шепотом признался Кисе, когда они снова вроде бы начали думать мозгами. — Хах. А что тут скажешь? — Аомине усмехнулся по-прежнему в шею. Вниз от затылка пошли мурашки, и Кисе передёрнуло. — Мы сделали это. Прямо как раньше. И ты сказал, что хотел… — Тссс, — Кисе зашипел. Нет, он не жалел о сказанном в пылу страсти, но и не хотел, чтобы Аомине питал слишком много надежд. — Мы не будем об этом. Пока. — Пока, — не теряя оттенка насмешливости в голосе, повторил Аомине, но тему и правда оставил. Вместо этого — потянулся чистой рукой к ближайшему держателю с рулоном бумажных полотенец и оторвал сколько получилось. Они начали приводить себя в порядок. Отойдя друг от друга, оделись и почистились в тишине, будто незнакомцы, будто ничего не случилось и они оказались здесь каждый по-своему. Кисе успел подумать: им очень повезло, что в туалет никто не успел войти и никто не поймал их на горячем. Он представил, как унизительно и неловко это было бы. Он представил, но так и не смог ответить самому себе, остановило бы ли его чужое присутствие. Свежие воспоминания о том, с какой жадностью, с каким желанием он прижимался к телу Аомине, въелись в кору мозга. Кисе знал, что стереть их оттуда уже не получится. Совершил ли он ошибку? Сделал ли лучший выбор в своей жизни? Сейчас было так трудно решить. Впрочем, как и всё, что касалось Аомине: слишком просто, слишком сложно одновременно. — Нам… нам лучше встретиться и поговорить после матча, — сказал Кисе, немного спотыкаясь в словах. Аомине поднял на него глаза, заканчивал оттирать пятна на пуловере. — Я всё ещё хочу увидеть исход сегодняшней игры, но… — Да, — Аомине понял без продолжения и неожиданно нахмурился. Выпрямившись, он бросил использованные салфетки в ведро, а потом развернулся к Кисе и сократил расстояние меж ними столь стремительно — Кисе не успел среагировать. — Мне жаль, Кисе. Что всё случилось так. Здесь. Но мне не жаль, что это вообще между нами случилось. Кисе задержал дыхание, невольно пытаясь отстраниться: близость Аомине снова заставляла сердце трепыхать в самой глотке. И почему он был так слаб? — Хорошо… — почему он не знал, что ответить? — Надеюсь, ты тоже не жалеешь. — Я… Они оба вздрогнули, когда за дверью туалета неожиданно послышался чей-то далёкий смех, шаги чужих ног — звук толпы, только-только выпущенной со стадиона наружу. — Блять. Так и знал. Мы пропустили всю первую половину, — Аомине с досадой прикусил губу, отстраняясь сам. — Идём обратно. Кисе кивнул, сглатывая. Вот и всё. Он даже не успел сказать пугающую, но важную правду: он не жалел тоже, как бы ни упирался в начале. А сейчас было поздно. Момент упущен. Скоро сюда придёт куча других парней: болельщиков или даже самих игроков — и все они будут обсуждать случившееся на поле между командами школ Сейрин и Ракузан. Им с Аомине явно не повезло пропустить многое, но… В каком-то роде, это было неизбежно. Нет, это было абсолютно необходимо. Иначе Кисе задыхался бы весь матч, сидя рядом с Аомине и не зная, что делать с застрявшими поперёк горла чувствами. Теперь напряжение между ними почти исчезло. Они вышли наружу, негласно сохраняя пределы личного пространства, и зашагали против толпы обратно к залу. Аомине не сказал ему больше ни слова: вырвался вперёд, и Кисе вдруг показалось, что он начал двигаться в своём темпе. Он больше не ждал его. Как и тогда, на трибунах, он не поздоровался, потому что давал время на размышления. Сейчас Аомине проворачивал похожий трюк, но Кисе уже не понимал, на сколько процентов из ста он благодарен, а на сколько — рассержен. Нет, всё-таки сейчас рассержен он был больше. Ему хотелось, чтобы Аомине остался рядом, не отдалялся вот так после случившегося, не делал вид и перестал играть с его… Кисе застыл посреди коридора. Аомине продолжал идти, заставляя смотреть своей спокойно удаляющейся фигуре в спину. Нет, понял Кисе, конечно, теперь уже глупо спорить с самим собой. Он принял решение, и это факт. Ведь смотреть, как Аомине уходит, оказалось больно, словно в первый раз.

***

Акаши проиграл. В это было трудно поверить, но числа на табло говорили сами за себя. Акаши проиграл Сейрин и баскетболу Куроко, проиграл своим принципам и, в конце концов, даже себе самому. Аомине испытал странное чувство удовлетворения, когда увидел подавленные лица игроков Ракузан. Может быть, теперь Акаши наконец-то понял или ещё поймёт после первого поражения, что победы в баскетболе, да и в жизни вообще, — не самое главное. Да, они важны. Они — цель любой игры. Но бороться всегда нужно за что-то ещё, за что-то бо́льшее. Иначе — победа не будет иметь смысла после. Сегодня Сейрин боролись друг за друга, за общую мечту взять «золото» на Зимнем кубке, и у них всё получилось. Аомине задумался и повернул голову к соседнему месту на трибунах. Да. Там Кисе ярко улыбался, и его глаза очаровательно терялись в пушистых ресницах от этой улыбки; он ликовал, радовался, праздновал вместе с толпой победу своих товарищей. И Аомине поймал себя на том, что снова смотрит. Наблюдает. Пожирает глазами. Кисе выглядел лучше, чем когда-либо. Он был больше, чем что-либо. Больше, чем победа в баскетболе. Больше, чем Тейко, и слова Акаши, и обиды, и упрямство; больше, чем вся пережитая боль. Будто почувствовав взгляд Аомине на себе, Кисе неожиданно замер и повернулся к нему лицом. Что-то изменилось в его выражении, но глаза продолжали гореть, понимая, обещая, давая надежду. Аомине улыбнулся. Сегодня он тоже одержал победу над Акаши; потому что начал бороться за Кисе.