Дневники потерянной души

      — Ух, парилка какая! — Маура расправил на себе чистую светлую тунику, пальцами расчесал волосы, обильно смоченные водой. Он побрызгал на меня из корыта, и я рассмеялся, закрываясь руками. Стоя напротив, он неожиданно наклонился ко мне, и его мокрые пряди коснулись моей разгоряченной щеки; совсем как тогда в поле, во время грозы. На мгновение я оторопел — мне почему-то показалось, что сейчас он поцелует меня. От хозяина пахло свежим сеном и лесными травами, пахло раскаленным летом. Пьянящий, завораживающий аромат — аромат жизни. Но он лишь достал у меня сзади из-за ворота колосок, зацепившийся за льняную ткань. Шутливо пощекотав им у меня под носом, он отдал колосок мне и скрылся за дверью. Его легкие, едва слышные шаги еще долго эхом отдавались в моих ушах; а может, это просто так сильно билось мое сердце. Лето и правда случилось на редкость жаркое; рано собрали урожай. Повсюду громоздились стога и скирды, и воздух висел тяжелым маревом, размывая все очертания. Было душно, речка являлась единственным убежищем, хотя даже в ней вода была слишком теплая и не приносила должного наслаждения. В то лето хозяин будто сошел с ума. Каждый день он покидал имение чуть свет и не появлялся дома до глубокой ночи, а иногда отсутствовал несколько дней подряд. Мне было известно, где он пропадал. Слишком часто, проходя мимо полей, я видел его вылезающим из очередного стога и вытягивающим за собой с громким хохотом какую-нибудь девку в помятых юбках. Почти ни одну из его избранниц я не знал в лицо, и непонятно было, откуда он их брал — наверняка с окраин деревни, где селились преимущественно очень бедные семьи. Они боялись его. Я наблюдал, как они в безмолвном оцепенении, с овечьей покорностью идут за ним. И потом видел, какими они вылезали из соломы — разрумянившиеся щеки, возбужденно и радостно блестящие глаза, а на губах блаженная улыбка. Передо мной мелькал вихрь давно не стриженных волос, когда он бежал по полю, когда поднимал на вытянутых руках ребенка одной из женщин, держа его высоко, смеясь и откидывая голову назад — каскад янтарных прядей, искрящихся на нещадном солнце. Не останавливаясь ни на миг в вихре раскаленных радостных дней, проносясь мимо рассохшихся жаждущих деревьев, мимо грязных покосившихся стен домов, он был само воплощение энергии; живое, дышащее пламя. Я был рад за хозяина, рад, что он доволен и счастлив, но меня не покидало какое-то странное, щемящее, обманутое ощущение. Я не знал, что это порой беспричинное и всегда разрушительное чувство называется ревностью. В очередной раз ввалившись в дом глубоко за полночь, он устало развалился на лавке, скидывая легкую тунику и вытягивая ноги. — Ох, Бан, ну и денек, — довольно выдохнул он, покосившись на меня, сидящего в темноте. — А ты чего не спишь? Ждал, чтобы дверь запереть? — Да, — не слишком почтительно ответил я из своего угла. — А чего такой хмурый? — поинтересовался он, снова садясь прямо. Не поняв, как ему удалось разобрать выражение моего лица, я раздраженно отвернулся. Он долго всматривался в меня во мраке комнаты; как мне показалось, целую вечность. Затем вдруг, не боясь разбудить моего спящего в соседней комнате отца, громко и весело расхохотался. — Ты же… О небо. Слушай, хочешь, я тебе тоже девку найду? — Не… не надо, — ошалело прошептал я. — Ну, я тебя научу, как ребенком их не наградить. А так не бойся — ни одна из них уже не была нетронутой, так что проблем с их родней и хозяевами у тебя не будет. Тебе какие больше нравятся? Опиши. — Не надо мне, хозяин, — вконец смутился и расстроился я. — Не хочу. — Как пожелаешь, — пожал он плечами. Я ушел и зарылся в подушку на своей кровати, пряча пылающие щеки.

* * *

— Пожар, пожар! — весело кричали деревенские ребятишки, прыгая вокруг Маура и тыча пальцем на его рыжие волосы. — Горит, горит, гаси огонь! — И они пытались накинуть ему на голову пустой мешок, а он только смеялся и бегал от них, подыгрывая. Кончилось тем, что они все вместе навалились на хозяина и столкнули его в длинное корыто с водой, стоявшее под чьим-то окном. Он с плеском вынырнул, отплевываясь, под их звонкий смех и хлопанье ладошек: — Погасили, погасили! — Ах вы хулиганье, чертята, вода же чистая была! — послышался крик. Из-за угла выбежала молодая женщина; ее темные кудри развевались за спиной. — Я только что наносила! — Она стегнула тряпкой ближайшего мальчишку, не успевшего увернуться, и грозно двинулась к корыту, из которого торчали руки и ноги. — А ты, лентяй здоровый… Маура отвел с лица мокрую пелену волос. — Ой, — сказала женщина, увидев его незагорелое лицо и тут же робея. — Вы господин… — Я вам новой воды наношу, — улыбнулся он, словно не замечая ее реакции, и попытался выкарабкаться из корыта. — Вот только вылезу сейчас… — Да что вы, что вы, — воскликнула она, отмахиваясь. — Простите, не признала я издали! Думала, из наших кто… — И она, покраснев, протянула ему руку. — Давайте помогу… Мой хозяин с готовностью принял помощь, рывком поднялся, и, зацепившись ногой, опрокинул корыто. Остатки воды забрызгали босые ступни и юбку женщины, и она чуть вскрикнула от неожиданности. Я удивился, ведь обычно роль падающего и сбивающего все на своем пути растяпы принадлежала мне. — Черт, — Маура оглянулся на учиненный им беспорядок. — Давайте ведра, или что там у вас. Я прямо сейчас к речке пойду. Она хихикнула и помчалась за ведрами, справившись наконец со страхом и смущением. Когда дневная жара чуть спала, я медленно побрел к реке, чтобы искупаться. С наслаждением окунувшись в теплую воду у берега, я расслабился, наблюдая сквозь полуприкрытые веки за легкой золотистой рябью на водной поверхности. Неподалеку с громким фырканьем плескались несколько мужиков. Из-за кустов послышался женский смех, и я с любопытством оглянулся на берег. Обычно девки купались или ранним утром, или ночью, стараясь в обнаженном виде не попадаться на глаза противоположному полу. Я всмотрелся в кусты, щурясь от солнца — там явно кто-то копошился. Еще несколько вскриков и хихиканья, и оттуда выскочила женщина — ее белый зад сверкнул на мгновение и тут же скрылся под платьем, которое она накинула на ходу, стыдливо убегая в сторону деревни. Длинные темные кудри были мне знакомы. Вдогонку ей раздалось радостное улюлюканье купавшихся, но не эти звуки привлекли мое внимание — из кустов снова послышался смех, на этот раз мужской. Маура вылез в чем мать родила и трусцой проследовал к воде. Я почему-то быстро спрятался в камышах. Не заметив меня, он выкупался, оделся, и тоже двинулся обратно к домам, что-то весело насвистывая. На следующий день, вернувшись с торговой площади со свежей едой, я уже хотел войти в дом, как тут ушей моих достигли ритмичные постанывания, доносившиеся из ветхой пристройки. Подкравшись к стенке сарая, я прильнул глазом к щели между досками. Нетрудно было узнать взлохмаченную гриву моего хозяина и его светлую спину с напряженными мускулами. Под ним сладострастно стонала женщина. Я чуть пригнулся у щели, чтобы рассмотреть получше. Я ожидал увидеть ту, темноволосую, с которой хозяин так быстро нашел общий язык после встречи у корыта. Но моему взору предстало разгоряченное полноватое лицо с прилипшими ко лбу прямыми русыми прядями и томно прикрытыми глазами. Я следил за парочкой, не в силах оторваться, и ловил себя на том, что глаза мои по большей части устремляются на обнаженные крепкие ягодицы хозяина, резко двигающиеся взад-вперед, а не на его пышнотелую партнершу. Наконец она, вся изогнувшись, издала особенно громкий стон, а Маура молча упал поверх нее, и они на некоторое время обессиленно застыли на низкой лежанке среди ворохов соломы. Тяжело дыша, я отнял руку от паха, чтобы вытереть пот с лица. Это получилось само собой — ведь я даже не осознавал, что делаю. Я почувствовал, как липнут спереди штаны от излившейся в них некой густой жидкости. Те двое медленно зашевелились, и я, покраснев до ушей, стремглав кинулся в дом, подхватив свою тяжелую корзину и ею прикрывая свой срам. Я немного успокоился только тогда, когда переоделся в сухие штаны и умылся холодной водой из бочки. Притаившись в углу за ширмой, я настороженно прислушивался к каждому звуку. Вот они вошли, переговариваясь, послышался легкий плеск воды и стук тарелок, и я окончательно заверил себя, облегченно вздохнув, что мое присутствие у сарая не было замечено. — Бан, познакомься, это — Лона́н. Женщина кивнула мне, не поднимаясь со стула, хотя и была, так же, как и я, из бедного рода. Это меня разозлило. Очевидно, Маура уже успел научить ее, что в этом доме все равны и вскакивать ни перед кем не надо. Но она же баба! Насупившись, я сел у стола. Если хозяин привел ее к себе домой, значит, это серьезно, — пронеслась очередная мысль, и настроение испортилось еще больше. Они ели, не обращая внимания на мою хмурую физиономию. Маура даже положил на мою тарелку порцию вареного мяса с овощами, видя, что сам я не притрагиваюсь к еде. — Большой дом у вас, — сказала Лонан с набитым ртом. Пышная грудь распирала серую ткань надетого на ней платья без рукавов. — Да, большой, — ухмыльнулся Маура, подливая ей смородиновой настойки. — Вы здесь что, только вдвоем живете? — Втроем — еще отец Бана, Ранугад. Он же на рынок пошел, да? — поинтересовался у меня хозяин мимоходом. Я молча кивнул, хотя это было вопиющим неуважением. — Хочешь добавки? — снова повернулся он к гостье. — Хочу, — без стеснения она потянулась рукой к блюду с мясом и тут же спросила ни с того ни с сего: — А почему у тебя такие глаза? — Какие? — переспросил Маура. — Ну… странные, — сказала она, облизывая пальцы. — Правда? У меня странные глаза, Бан? — весело уточнил он. Я чуть не поперхнулся. — Они… красивые, — только и смог пробормотать я, застигнутый врасплох. Маура захохотал, и Лонан рассмеялась вслед за ним. Потом они еще о чем-то болтали, но я уже не слушал, обиженно ковыряясь в тарелке. Маура ловко ушел от объяснений, выставив на посмешище меня, с моей дурацкой непосредственностью. Как будто специально надо мной издевался. Последующую пару недель я ходил как в воду опущенный: даже когда ушла обида на хозяина, осталось горькое ожидание его женитьбы на Лонан — а я знал, что в его случае разница в сословиях его не остановит; и, как я ни пытался подавить это нелепое чувство, совладать я с ним так и не смог. Оно жгло изнутри и давило тяжелым камнем, не давая покоя и вызывая у меня огромный стыд. Конечно же, от Маура не ускользнуло мое подавленное настроение, и он несколько раз допытывался, что же случилось. Но я только отмахивался и пытался как можно скорее куда-нибудь скрыться от его настойчивости. В один из дней, вернувшись с очередной одинокой прогулки по окрестностям, я буквально столкнулся в дверях с тоненькой большеглазой девушкой, приглаживающей золотые кудряшки и расправляющей помятое платье. Следом за ней из дома показался хозяин. — Бан! Где тебя носит? — воскликнул он, улыбаясь как ни в чем не бывало. — Я с тобой хотел на опушку прогуляться, грибы собрать, если их все еще не расхватали. — Он кивнул девушке на прощанье, и она побежала к калитке. Я провожал ее с открытым ртом. — Да что с тобой творится? — снова не выдержал он. — Ты что, влюбился? Я ошарашенно посмотрел на него. — Я… А где Лонан, хозяин? — Кто? — сперва не понял он. — Ах, да, Лонан. Кажется, ее хозяин из Зарака вернулся, уехали они. А тебе она что, нужна? — Мне?! А разве вы… вы… Он выжидающе смотрел на меня. — …А разве вы жениться на ней не собираетесь? — наконец выдавил я, опуская глаза. — Жениться? Нет уж, я еще погулять хочу, — просто и однозначно ответил он и скрылся в доме, крича мне оттуда: — Где корзина, Бан? С утра прошел теплый летний дождик, и вчера еще пустая опушка теперь пестрела крупными грибами, словно приглашающими их собрать. Я ходил босиком по сырой траве, вдыхая аромат свежевымытого леса, и узелок безнадежности в моем сердце постепенно рассасывался. Маура улыбался мне, почему-то качая головой, словно узнал что-то новое и забавное, во что ему трудно было поверить. Он аккуратно срезал грибы небольшим ножом, и его руки покрывались темной мокрой землей и еще не успевшими испариться капельками дождя с грибных шляпок, а я складывал наш урожай в большое плетеное лукошко, и по мере того, как оно заполнялось, мое сердце наливалось тихой радостью и покоем. Этот огромный лес, и едва ощутимый свежий ветерок на щеках, и запах лета, и человек передо мной, сидящий на корточках и критически разглядывающий очередной гриб… Хотелось одновременно и плакать, и смеяться, и вдыхать полной грудью, и кружиться в танце… Я, как никогда, чувствовал себя частью природы — всего этого простого, светлого, настоящего.

* * *

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? — услышали мы возгласы со двора, за которыми последовали громкие удары в дверь нашей пустовавшей каморки. Я осторожно выглянул из окна дома, отводя скрипнувшие створки. Около пристройки стояли две полноватые девицы, а рядом с ними бесновался мужик с красным лицом. Оглянувшись и увидев меня, молодые женщины радостно охнули и заторопились, а их спутник едва поспевал за ними. Маура гостеприимно распахнул дверь, и вся компания ворвалась в переднюю. — Бан! Это ты? Какой большой уже! — Гатан! Сида! — узнал я своих старших сестер, так изменившихся за это время. Последний раз я видел их лет пять назад. Их прежде юные лица погрубели и еще больше покрылись загаром от работы на жарком солнце, а в их грузных движениях уже не чувствовалось девичьей легкости. И все же это были они, и я был очень рад их приезду. Мы по очереди тепло обнялись и расцеловались. Единственный, кто не улыбался, был сопровождавший их мужчина, который теперь брезгливо осматривался по сторонам, зачем-то сжимая в руке грязный моток веревки. — Садитесь, — пригласил всех Маура. — Отдохните с дороги, сейчас будет угощение. Можете положить свои… э-э-э… вещи на скамью, почтенный, — добавил он в адрес мужчины, покосившись на его веревку. Тот бросил все в угол и уселся за стол, так и не представившись. Но по его грозному виду и так было ясно, что это владелец моих сестер. — Где хозяин дома? — осведомился он у Маура, отдуваясь от жары. — Перед вами. — Как ты смеешь, раб? Я что, не вижу, что ты вместе с этим лоботрясом тут прислуживаешь? Быстро зови хозяина! Маура сдержал вздох. — Почтенный, я и есть хозяин этого дома, и еще немного — мое терпение лопнет и вы перестанете быть моим гостем. Он поднял голову от тарелок, которые мы расставляли по столу, и взглянул на сидевшего в упор. — Я… я… — Вы?.. — Меня зовут Атали́н, я из рода Расу́та… Я девок привез с их родичами свидеться, уж очень просили… С весны умоляли прямо, плакали, да и давно скучали. Вот, приехали мы… Я поразился тому, как резко изменился его тон. Куда только делись надменные, угрюмые нотки? Этот человек боялся, причем настолько, что пальцы его дрожали и он нервно вытирал темные усы и бороду. — Мы рады всех вас видеть, Аталин, — мой хозяин улыбнулся ему и потупившимся женщинам. — Где отец, Баназир? — наконец решилась спросить Гатан. — На рыбалке, он к ужину будет, — поспешил успокоить я их. Сестры гостили у нас четвертые сутки, и мы весело проводили дни за непринужденной болтовней, совместными походами на рынок и прогулками по лесу, пользуясь тем, что жестокий Аталин временно отлучился ради попоек и обмена товаром с местными мужиками и оставался ночевать в кабаке, предоставив девушкам относительную свободу. Мы запекли в очаге выловленного отцом крупного леща, затем из ягод красной смородины сестры долго варили в котелке напиток, добавляя туда ароматные пряности. На столе дымились свежеиспеченные лепешки с тмином, которые мы обмакивали в плошки с горячим топленым маслом. После многочисленных уговоров Маура вновь настоял на том, чтобы за обедом мой отец сидел во главе стола. — Завтра можем с утра все вместе на опушку выбраться, пока не слишком припекает, — с улыбкой предложил Маура, наливая гостьям дымящийся компот в деревянные стаканы. — Ежевика разрослась, хоть ведрами собирай. — Ага, хорошо бы, — вздохнула Гатан. — Только хозяин, наверное, спозаранку уже обратно отправляться прикажет — вчера с полными мешками вернулся, обмолвился, что почти все дела закончил. — Вот же досада, — огорчился Маура. — Но вы еще приезжайте, как сможете. — Постараемся, — живо откликнулась Гатан, широко улыбаясь полными чувственными губами. — Может, к следующему лету поедет наш клещ снова сюда торговать, навар здесь богатый, как думаешь, Сид? — Может, — подтвердила более стеснительная сестра, хихикая и лукаво поднимая глаза от своего стакана. — Спасибо, господин Лабинги, за такой щедрый прием. — Спасибо, — тоже молвила Гатан. — Эх, только одна ноченька осталась… — между делом мечтательно протянула она, с наслаждением жуя лепешку. В наступившей паузе Сида вдруг вспыхнула, резко выскочила из-за стола и выбежала за дверь. Маура тут же бросился за ней, Гатан неловко поднялась со стула. Мы с отцом недоуменно переглянулись, и вслед за старшей сестрой встали у порога, наблюдая за сценой во дворе. Перехватив Сиду на полпути к калитке, Маура развернул ее лицом к себе. — Прости меня, — искренне попросил мой хозяин. — Я не имел права так поступать. Она не шевельнулась, глядя в землю. — Ни один прекрасный цветок не заслуживает, чтобы его так грубо и беспечно срывали, — продолжил он. Словно желая наглядно продемонстрировать, он быстро сорвал несколько солнечных цветков козульника, растущих у забора, и, внезапно опустившись на колени, снизу вверх протянул их безмолвно стоявшей девушке. Мой хозяин стоял на коленях перед моей сестрой. Перед рабыней. Перед женщиной. Мы оторопели; а больше всех оторопела, конечно, Сида. Снова покраснев до кончиков ушей, она разом очнулась от ступора и кинулась поднимать его с колен, отряхивая его штанины от пыли. — Не надо… — смущенно бормотала она. — Не надо… Обе сестры, без сомнения, к тому времени уже давно познали мужские ласки, но тогда как для спокойной и невозмутимой Гатан они были не более чем плотскими утехами, Сида, от природы чувствительная, как и я, не могла так просто к этому относиться. Наконец разобравшись в произошедшем, я понимал ее обиду и ярость от того, что ее использовали после старшей сестры, как очередную игрушку для удовольствий, даже при ее собственном желании и согласии на эти действа. На другое утро, едва рассвело, мы уже стояли во дворе, прощаясь. Мы с отцом долго обнимались и целовались с сестрами, печалясь оттого, что в следующий раз увидимся еще не скоро. — Ну, что застряли там, коровы? — окрикнул их Аталин с тропинки. — Нам до ночи успеть надо! Гатан торопливо чмокнула моего хозяина в щеку, Сида позволила ему взять себя за руку, и он сам чуть наклонился и поцеловал ее почти в губы. Затем обе помчались к повозке. Их владелец хлестнул тощую измученную лошадь, и повозка шумно тронулась с места. Я задержался посреди двора, и у меня было очень мерзко на душе. Накатывала волна непонятного гнева, смешанного с тоской, и я боялся признаться себе, что испытываю эти чувства по отношению к хозяину. — Ранугад, я виноват перед вами, — прямо сказал Маура. — Чем я могу искупить свою вину? — Но вы же ни в чем не виноваты, господин! — чистосердечно возразил мой отец. — Вы в своем праве. А если детки будут, то и хорошо! Маура тяжело вздохнул, поворачиваясь ко мне с растерянным выражением. — Бан… И ты меня тоже прости. Я не хотел. Не совладал с собой. На меня в это лето что-то такое нашло… Будто каждая частичка меня горит, изнутри и снаружи. Но это не сжигающий огонь, а такой, которым хочется поделиться. Со всеми. Даже не знаю, как объяснить. Я поразился, что он вообще пытается мне что-то объяснить или как будто оправдаться за свои похождения. Хотя отчасти это грело мне сердце — осознание того, что моя реакция ему не совсем безразлична.