Близкий враг

Женя как-будто знала происхождения красивой домашней посуды. По словам матери, ее привозила некая тетя Катя из ГДР ещё до ее рождения. Муж этой тети бал военным, и они настолько любили их семью, что каждый раз дарили какие-то подарки ее матери; то платья, то полотенца, то красивые сервизы, то хрусталь. Сейчас тетя Катя жила в городе Липецк, и Женя никогда не видела ее. Это было странно: ни разу она не зашла к ним в гости, ни разу они не съездили к ней. Даже прошлой осенью на похоронах дедушки, ее двоюродного брата, она так и не побывала. Даже телеграмму соболезнования не прислала. Только позже передала соболезнования с оказией, по словам матери. На все расспросы Жени мать раздраженно отвечала: «Ей не до нас! Муж болен, дочь и сын!» Звучало логично, но Женю что-то настораживало: наверное, в их семье была ссора. Женя задумалась: пока не было родителей, она могла заглянуть в сервант. Там лежала часть документов, включая военный билет отца. Все же интересно узнать, что есть правда: служил он в армии или нет? Женя взяла ключ из вазы и быстро открыла левую дверцу серванта. Нижний ящик был закрыт. Остальная часть была раздела стеклянной полкой. На верхней ее части стояла ваза с не очень важными документами: важные лежали у матери в шкатулке. Женя аккуратно стала поднимать их: старые пенсионные удостоверения, книжки и ещё всякая всячина. Ага! Вот и военный билет отца. С нетерпением открыв документ, Женя стала его листать. Да даты службы есть, но они были подправлены ручной. Следы правки были слишком заметны. Кто их вносил и когда? Ответа на этот вопрос Евгения не знала. Но она понимала одно: ее уловка ничего не дала. Служил ли он или нет, она так и не поняла. Может, да, а может нет. Даты есть, но правленные. Значит, все можно ставить под сомнение. Решить задачу можно и так, и так. Женя вспомнила два рассказа отца о службе в армии, так несхожих с рассказами матери. Отец уверял, что он был на очень хорошем счету у командира, и его чуть ли не взяли учиться на лейтенанта. Мать уверяла, что отец был глубоким алкашом, от которого командиры не знали как избавиться: даже придумал, как варить брагу и спаивать часть. Его отец бал вынужден забрать его досрочно. чувствуя досаду от того, что ее уловка не удалась. Была, впрочем, и ещё одна история. Однажды он рассказал Жене, что во время его службы, девушка сослуживца изменила своему жениху. Они с ребятами решили отомстить. Положили его на стол и встали в почётном карауле. Так и сфоткплись. А ей отправили карточку: мол, пока ты, тварь, развлекаешься, он геройски погиб в Чечне. Что тут началось! Его родители подняли шум на всю часть. Едва замяли скандал. Якобы… Женя положила билет отца. Что ни говори, а проверить обе версии не было возможностей. Где, к тому же, гарантия, что хоть одна из этих версий верная?

***

Женя не привыкла долго спать, тем более, что кресло к этому не располагает, так что как с будильником, так и с распорядком дня проблем не возникало никогда. Помешивая черный кофе — а у Евгении никогда не проходило утра без кофе — Морозова смотрела в окно. На улице только начинало светать. Тихо. Сейчас ей идти в школу, ге обстановка кажется столь же спокойной и тихой. Но только кажется. Об общении с Ромкой, конечно, не стоило и думать, да и вопросы возникают куда сложнее и интереснее. Как себя проявят остальные ученики — с кем будет легче найти общие темы для общения, а то и дружбы? --, а главное — преподаватели? Женя помнила довольно необычный, даже удивительный, вопрос «англичанки» и непредсказуемый ход урока «литераторши». Все это напоминало некую завесу, приоткрыть которую Евгения еще не могла. Собрав быстро портфель, Женя, прослушав наставления матери, нырнула в утреннюю прохладу сентября. На уроке литературы главной темой оказался Пушкин. «АВ» оказалась на высоте и написала мелом некий эпиграф к уроку — «Не мастерство, а волшебство». Женя села за пустую первую парту у двери, и стала с интересом рассматривать другие столы. Тетради у ее одноклассников лежали как-то не так, как у неё «АВ» плавно подошла к ней и с улыбкой повернула ее тетрадь горизонтально. — Женя, тетрадь должна на моих уроках лежать горизонтально, — Морозовой показалась, что она улыбалась как-то слегка натянута. — семь клеток слева ты отчёркиваешь на поля. Так удобнее записывать лекцию. — Да…. Хорошо… — пробормотала Женя. Понимая, что писать придётся много, девочка надела очки. Писать, однако, к удивлению Жени, пришлось довольно мало. «АВ» приступила к длительной лекции на тему, что Пушкин был не просто талантом, а гением, именно гением, понимание чего просто недоступно простым смертным. Гении кажутся серости, обывателю и даже просто трудяге странными и ненормальными, но они гении, ибо нормальность есть категория серости и толпы. Толпа вообще чрезвычайно агрессивна: она мечтает смять и растоптать того, кто не как все, кто талантлив, и тем более гениален. Именно поэтому толпа придумала нормальности: чтобы все были, как она. К середине урока Женя ощущала, что она начинает тихо ненавидеть Пушкина. Алена Витальевна на этом, однако, не остановилась. Дальше последовал смачный рассказ о странностях Пушкина. Что он всегда вставал поздно. Что он много пил и гулял, обожал женщин. Что он был страстным картежником. Но он был гением. Так расставить рифмы и стихи мог только волшебник, а не мастер. Впрочем, и многие трудяги тихо ненавидели бы его, как Сальери Моцарта. Евгения с интересом посмотрела на аккуратно делавшую пометки Юлию и на качавшего головой Василька. Теперь она начинала лучше понимать свой новый класс. Если им на каждом уроке литературы внушали, что гении необычны и возвышаются над серой массой, то неудивительно, что многие из них в душе считали себя гениями. Ну, по крайней мере, не простыми смертными. Отсюда, собственно, и шли все эти вечные усмешки, смешки, недомолвки. — Пушкин, заметьте, обо всем важном говорит как бы «между прочим», — продолжала с улыбкой Алена Витальевна, — качество гения. В «Евгении Онегине» он отмечает все «между прочим»; и об этом сказал, и об этом. И получилась у него такая… гениальная болтовня… — пожала она плечами и снова улыбнулась. Женя поправила очки: она никак не могла понять, что именно ей нужно записывать. Она что-то записала про гениев… про волшебство и мастерство…. но не записывать же в самом деле, что «Евгений Онегин» гениальная болтовня? Пушкин, как все гении, не тратил много времени на стихи, — продолжала Алена Витальевна. — Гению не нужно много времени, чтобы сделать нечто. Специфика гения в том, что ему доступно волшебство. То, что доступно немногим. — Вот Женька молодец, как пишет, — улыбнулась Алена Витальевна подойдя к ней. — Умничка. уже и поля, и конспект сделала. Девочка расцвела от похвалы и немного растеряно посмотрела на класс. Но Александр саркастически поднял бровь вверх: мол, не воспринимай это всерьез. — Гениям всем были присущи странности, — снова улыбалась «АВ». — Гоголь спал сидя, Эйнштейн ходил без носков, Шпенглер мучился хроническими бессонницами. Помните, мы с вами ходили на выставку «Гений и безумие»? С точки зрения человека толпы гений всегда не нормален. Но норма — это категория серости, которая объявляет все, что отклоняется от нее, ненормальным и психически нездоровым. И мало кто задумывался над тем, нормальна ли сама толпа. И с чьей точки зрения она нормальна или ненормальна? Женя с изумлением думала о том, что, собственно, ей предстоит рассказывать на экзамене о Пушкине. Говорить о том, что он был гений? За это явно хорошей оценки не поставят. Впрочем, кто знает, может, в этом классе и поставят… — Сейчас… — на лице Алены Витальевны мелькнуло подобие блаженной улыбки, — я зачитаю вам кусочек из Цветаевой «Мой Пушкин». Слушайте, болваны, — весело махнула она головой в сторону «Юлища» и ее группировки, как называла ее Женя.

Снег, черные прутья деревец, двое черных людей проводят третьего, под мышки, к саням — а еще один, другой, спиной отходит. Уводимый — Пушкин, отходящий — Дантес. Дантес вызвал Пушкина на дуэль, то есть заманил его на снег и там, между черных безлистных деревец, убил. Первое, что я узнала о Пушкине, это — что его убили. Потом я узнала, что Пушкин — поэт, а Дантес — француз. Дантес возненавидел Пушкина, потому что сам не мог писать стихи, и вызвал его на дуэль, то есть заманил на снег и там убил его из пистолета в живот (…) О Гончаровой не упоминалось вовсе, и я о ней узнала только взрослой. Жизнь спустя горячо приветствую такое умолчание матери. Мещанская трагедия обретала величие мифа. Да, по существу, третьего в этой дуэли не было. Было двое: любой и один. То есть вечные действующие лица пушкинской лирики: поэт — и чернь. Чернь, на этот раз в мундире кавалергарда, убила — поэта. А Гончарова, как и Николай I, — всегда найдется.

На последней фразе Женя поежилась: «Не удивительно, что в этом классе каждый или почти каждый мнит себя поэтом и гением», — подумала она. Ее снова преследовало странное чувство. что она начинает ненавидеть Пушкина со всеми его поэтами, гениями и чернью. В тот же миг ей пришла записка, написанная аккуратным Машиным почерком: «Сейчас начнется. Не влезай!» К удивлению Жени вдруг подняла тонкую руку Катя. — Тебе чего, Катя? — вдруг сокрушенно подняла брови вверх учительница. — Алена Витальевна, — Женя заметила, что на губах Кати мелькнула насмешливая улыбка. — А если бы Пушкин убил Дантеса… Ну случайно… Мы бы ведь его оправдали, правда? — Со раз тебе объясняла, что тогда Пушкин перестал бы быть Пушкиным, — сокрушенно вздохнула учительница. — Поэт, убивающий невозможен, а чернь поэта очень даже возможен. Вот, Цветаева об этом пишет:

черная и белая картина «Дуэль», где на белизне снега совершается черное дело: вечное черное дело убийства поэта — чернью. Пушкин был мой первый поэт, и моего первого поэта — убили. С тех пор, да, с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова — убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали всё мое младенчество, детство, юность, — я поделила мир на поэта — и всех и выбрала — поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать — поэта — от всех, как бы эти все ни одевались и ни назывались.

— А почему все же поэт не может убить серость? — недоумевала Катя. — Потому что… дома все читаем и конспектируем «Мой Пушкин», — фыркнула Алена Витальевна. — Там и будет ответ на ваш вопрос. Женя поймала себя на мысли. что ей ужасно хочется. чтобы Дантес после дуэли все же переспал с Гончаровой. После этого урока Пушкин ей казался каким-то наглым отвратительным кривлякой, который получил по заслугам. — Впрочем, и сейчас, в наши дни, есть конфликт гениев — Алена посмотрела на Анну Мейер. тихую носатую девочку, — и завистливыми современниками, — бросила она взгляд на группу Данковой. Всем читать Цветаеву, короче, — усмехнулась она. До Жени, кажется, начало доходить. что этот урок был устроен как некое сведение счетов внутри класса. «АВ» сс высоты своего величия решила расплющить группировку «Юлища» ради своей любимицы? Присмотревшись, Женя поняла, что она не так и далеко от истины. Аня подбежала к «АВ». Та потрепала ее по голове, и они вместе, словно подружки, пошли в учительскую. — Заметила? — бросила подошедшая Маша. — Они с Анькой не просто две подружки. Анька и домой на чай к АВ ходит, и на некоторые ходят вместе. — Может, родственницы? — откликнулась Женя. — Не… Анька типа гений, и у АВ конфликт с ее матерью из-за нее… — Маша вышла с ней из класса. — Но где ее заслуги? — удивилась Женя. — Впрочем, после сегодняшнего урока думаешь — что нужно сделать, чтобы быть гением? По большому счету, ничего. — Ты ещё всего не знаешь…. — прошептала Маша. — Привыкай: наш класс, — улыбнулась она. — Главное — без спешки, — добродушно бросила Женя. — А не знаю — к примеру, чего? Разговор, к радости Жени, шёл складно и легко. Лёгкая высокая Маша шла рядом в черных джинсах в обтяжку и белой рубашке. Женя улыбнулась — несмотря на классический и, казалось бы, строгий образ, Мария всегда находила возможность подчеркнуть тонкость ножек. — Скоро узнаешь, — грустно улыбнулась Маша. — Например, что АВ готова порвать за Аньку любого. Даже учителя. — Так и порвать? — удивилась Женя. — Но другие учителя об этом, как понимаю, даже не спрашивают? — Например, наедет на любимца того учителя, оценку ему испортит, — застучала каблуками Маша. — Странно, — хлопнула ресницами Женя. — Взрослая вмешивается в дела детей. Кстати, — кивнула Морозова. — А давно это началось? — Мы здесь почти все с восьмого класса, — заметила Мария. — С начальной школы мало кто учится. — Тогда тем более интересно, — стучала каблуками Женя. — АВ решила мстить всей школе за давнее прошлое? Глупо. Но глупой она, кажется, не была. — Нет, если Аньку не трогать, то все отлично, но тронешь… — фыркнула Мария. — Я — то Аньку трогать и не думаю, — засмеялась Женя. — Но интересно, что АВ так завело. «Ну и пошёл Ромка к черту, — подумала Женя. — Буду общаться с Машей». — Чтобы ответить на пять на экзамен, надо брать у Алёны дополнительные уроки. Дома, — понизил голос Сашка. — За деньги, — многозначительно посмотрел он. — Было бы, за что платить, — фыркнула Женя. — Пушкин гений потому что гений. Онегин — болтовня. Остальные считали гениев сумасшедшими. Но остальные сами сумасшедшие. — Ну, на дополнительных занятиях Алена рассказывает много, — многозначительно сказал Саша. — Интересная личность, — раздумчиво проговорила Евгения. — У Алёны, похоже, какой-то комплекс, что она не гений, — ехидно добавила подошедшая Катя. — Завтра она всему классу заявит, что конспекты по Цветаевой не такие, — добавила Маша. — Ни единой! Во-первых, она кандидат наук и работает в универе, — вздохнула Катя. — Хотя бы денег заплатить пришлось, — с лёгкой усмешкой бросила Женя. — Во-вторых… она формально ничего не делает незаконного, — вздохнула Катя. Она замолкла. Алена Витальевна шла по коридору вместе с Анной, весело болтая с ней как две подружки. Маша и Саша переглянулись и многозначительно посмотрели друг на друга. Глядя на них, Женя вдруг подумала о том, как мало ее новый класс похож на прошлый. Там все было грубо, но просто; здесь на каждом шагу были группировки, загадки и интриги.

***

Прогноз Маши полностью оправдался: следующий урок литературы начался с обхода Алёной Витальевной класса. Проходя мимо каждого из них, она делала какие-то примётки в конспекте. Женя допоздна сидела со статьей Цветаевой, с трудом подавляя ощущение, будто это писал ребёнок. В самом деле, не конспектировать же, кап мать орала на маленькую Цветаеву за ее любовь к Онегину и Татьяне. Или конспектировать? Женя не знала, что делать, и на всякий случай законспектировала как можно больше. (Хотя а душе она не понимала, какой прок механически выписывать куски из Цветаевой). Женя не понимала, нравится ли Алене или нет конспекты, но на лице учительницы литературы мелькало подобие насмешливой улыбки. — Василькова, так какой Пушкин Цветаевой? — вдруг спросила АВ. — Детская…мечта? — Плохо… не поняла… — вздохнула Алена. — Морозова? Жень? — вдруг обернулась Алена к ней — Детские воспоминания… — пожала плечами Евгения. — А детские ли? — спросила Алена Витальевна. — Воспоминания Цветаевой о детстве, — поправилась Евгения. — Это, мне показалось, взгляд ребёнка на литературу. — Живот…. — вдруг фыркнула Анна. — Пушкин как поэт был для неё живот. — Да…. — лицо «АВ» вдруг просветлело. — Живот и жизнь. Первая ассоциация живот как жизнь. — Как у ребенка, — хлопнула ресницами Василёк. Женя поняла, что сухонькая, похожая на кузнечика Анна, обладает привилегией говорить на уроке, когда ей угодно. — Да…живот жизнь…. А что касается детскости, то права и ты, Мария, и ты, Женя, — пошла она к доске.- Детский взгляд на мир — качество гения. Помните, мы с вами разбирали Хемингуэя «Старик и море»? Детскость часть гениальность, подошла она к столу. — Книга набор детских воспоминаний, — сказал Алена Витальевна, расхаживая около доски. — Набор воспоминаний — это особая литература. Как у Пруста. Возможно, когда-нибудь мы с вами дойдём до Пруста. — Она обладала удивительной способностью заставлять класс слушать, когда она говорила. — Как все произведения подобного жанра, они детские и спонтанные. Спонтанность — черта гениальности, о чем пишет Цветаева. — Серость очень рациональна и продумана. У неё всегда все размерено и аккуратно. — бросок «АВ» мимолётный взгляд на Машу. «Так вот как она отомстила», — подумала Женя, ощутив лёгкую горечь, словно царапнули ее. — Как лицейский антипод Пушкина — Модест Корф, аккуратный чиновник, не любивший его в тайне. А Пушкину он был просто не интересен. «А я? Я буду готова готова ответить, когда придёт мой черёд?» — почему-то подумала Женя. В том, что однажды «АВ» нападет на неё, девочка не сомневалась. — Что же, — вздохнула Алена Витальевна, — начнём. Сегодня у нас «Пророк» Пушкина. Посмотрите на текст: «Духовной жаждою томим…» Пушкин нам говорит: духовностью тоже можно быть томимым, без духовности человек тоже не может прожить. Это настигнет не каждого из нас. Это опять «гетто избранничества». Одни открыты духовной жажде, другим она до фени, как у вас говорят. Женя снова уставилась в тетрадь. Она снова не понимала, что именно ей записывать, но на всякий случай сделала какие-то пометки. — «В пустыне мрачной я влачился». В пустыне души. В пустыне бездуховности. В пустыне духовной скудости. — Но, — Алена Витальевна продолжала в полной тишине, — «и шестикрылый Серафим на перепутье мне явился». Вот оно! Озарение свыше. Серафим может прийти к любому: бедному, глупому, алкоголику, больному, но он сделает его Пророком. Евгения не могла понять: то ли Алена Витальевна была верующей, то ли позёркой. В ней удивительно сочетались некое двуличие. Иногда она казалась искренней и одухотворённой, а иногда неприятной и очень подлой. И дальше Серафим его переделывает в пророка…… Интереснее всего было наблюдать: за Анной. Она явно сидела как обычная ученица. Женя подумала, что она, видимо, опасаемся, гнева своего патрона. — Отверзлись вещие зеницы…. зеницы у него тоже стали вещими… — звучал голос Алёны Витальевны. Ещё интереснее было смотреть, как Катя демонстративно шепталась с Васильком. Женя догадалась, что он они были открытой оппозицией Алене и не скрывала этого. Причём в обществе Кати даже Василёк чувствовала себя смелее. — «И гпд морских подводный ход»… звучал голос Алёны Витальевны. — И мы уже видим этих гадов…. Словно и авито видит их с высоты… Щербакова, чего тебе? — Гады морские…. Это скаты или кальмары? — хмыкнула Катя. — Или мурены? — Осьминоги ещё есть…… — помахала рукой «Васильек». Послышались смешки. АВ фыркнула. — Серость всегда строить пакости гению, — ответила «АВ». — Ну что? — Алена Витальевна подошла к Ромке с какой насмешливой симпатией. — Ромио, андерстенд? Ромка сладко улыбнулся. Женя едва не прыснула: ему едва ли нравилась роль любимца Алёны. Женя посмотрела на недавнего друга с легким отвращением и отправилась к двери. — Жень, подожди, — послышался звонкий голос Маши. Быстро сложив вещи в коричневый рюкзак, Максимова зашагала к новой подруге. Саша также не заставил долго себя ждать. — Конечно, — с легкой улыбкой ответила Женя. — Кстати, а вы правда вместе все давно учитесь? — спросила она. — Смотря кто, — бросил Саша. — Большинство с восьмого. — Понимаешь…. — замялась Маша…. — Как и ты. У нас же специализированный класс! — И что, с восьмого класс Алена так себя ведёт? — Почти… — Маша и Александр многозначительно переглянулись. — Алена сперва выбирала фаворита…. — обернулся Саша, словно ища кого-то. — На первых уроках Гришка ей был больше симпатичен, чем Анька. — А как она их выбирает? — откликнулась Женя. — Кто бы знал…. — снова осмотрелся Сашка. — Сначала первые уроки Гриша был умница из учениц. Анна серость. — Кажется, поняла, — слегка нахмурилась Женя. — Она ищет самых послушных или что-то вроде того? — Знает он куда больше Аньки, — вставила Маша. — Но потом Анька за Аленой как хвост ходить стала. Даже домой вместе ездить. — Знать, стало быть, это плохо? — Анька ходить к ней домой стала. У Аньки с матерью трудные отношения. Ну скоро любимцев стало двое. Гришка и Аня. — То-есть, Алена ей сочувствует? Не ожидала, — пожала плечами Женя. — Только Гришка с Анькой зрить не могут друг друга. Вместе их не сочетать. — Потому и не ожидала, — призналась Женя. — Впечатление было, честно, что АВ намеренно ссорится с классом. — С тех пор Гришка ее главный враг, — вздохнула Маша. — Вам не кажется, что это как-то странно? — хлопнула ресницами Евгения. — Взрослая тетушка «плющит» класс. — Ой, да привыкли уже…. — вздохнула Маша. — Сашка осматривается, как бы Алена не услышала. — А что она сделает? — Не понимала Женька. — Родительские собрания….- хмыкнул Саша. — Но жалобы не сделают ее умнее… — Смотря как жаловаться, — махнула рукой Маша. — Некоторые родители могут и пропесочить за плохое поведение. — А она не жалуется, — добавил Сашка. — Она тебя обрисует бездарем и дураком, срывающим ей занятия. — Интересно, это что, самореализация? — усмехнулась Морозова. — Хм…. Ты ещё ее ловушек не знаешь, — понизила голос Маша. — Сначала станешь ее любимицей. Она тебе будет внушать, что ты лапочка, умница и талант. Талант! И другие предметы тебе особо не нужны — ты уже на уровне Универа. Ты съедешь в других предметах, учителя не тебя накинутся, а Алена слова в твою защиту не скажет. — И все в это верили? — вскинула бровь Женя. — Она умеет, — обронил Сашка. — Но тогда еще интереснее, что ей, всё-таки, нужно, — стучала каблуками Морозова. — Чтобы класс отказывался от знаний? Всё складывалось не так и плохо, как могло показаться. Постепенно она привыкала к жизни нового класса. Постепенно узнавала их секреты. С Машей и Сашей общаться просто и легко, да и собеседники, казалось, интересные. Тратить время на переговоры с Ромкой Евгения, естественно, не собиралась. «Много чести», — горько подвела она итог. Впрочем, в классе есть и другие.

***

— Ну что, народ, прочитали про римлян и славян? — подмигнул пухлый Александр Андреевич. Урок истории был полной противоположностью. Пухлый Александр Андреевич расхаживал у доски, словно ожидая чего-то интересного. Жене это ужасно импонировало, и она подняла руку. — Да, — ответила она. — Римляне уже в первом веке отписывали народы Восточной Европы. Корнелий Тацит и Плиний старший выделяли неких бастарнов и венетов. Но историки спорят, были ли они славяне. — А в чем вопрос? — подмигнул ей Александр Андреевич. — Тацит помещал венетов в контекст полумиыических народов. А бестарны могли быть и кельтами. — Молодец, Морозова! Кого ещё выделяли римляне? — Сарматов и их ветви: роксоланов и аланов во втором веке, — сказала Женя. — О них писал Марк Аврелий, император-философ. Но они не были славянами, а иранским племенем. Класс притих. Сейчас все смотрели на Евгению также напряжённо, как на Юлию на английском. — А когда появляются славяне? — Тут вопрос спорный. Я и сама, Александр Андреевич, не очень поняла. В шестом веке готский историк Иордан писал об Антах, с которыми воевали готы. Но почему-то не все историки их считают предками славян. Русанова полагали, что это вообще залетевшее племя тавроскифов. Женя не раскрывала своей тайны, что она проштудировала новейший вузовский учебник «История международных отношений в довестфальскую эпоху». — Молодец. А что не поняла? — Неужели нельзя археологией это выяснить? — спросила Женя. — Нет, Жень, — ответил Александр Андреевич с легким уважением. — Археология нема. Есть предметы материальной культуры и типы погребения. Мы находим подобие в других культурах. Но и все. Сказать, какой это был этнос, мы не можем. — А в учебнике говорится, что анты — предки славян, — недоумевал Александр. — Это Рыбаков их считал предсками славян, — ответила Женя. — Но его ругали за это как могли. А есть легенда, что анты восстали против готов и те распяли их вождя Буса Белояра с сыновьями, — сказала Морозова. — Потом говорили, что германцы мучали славян…. Таня и Оля хихикнули. Вслед за ними хикнул и «толкиенист». — Может и распяли, но кого? Восставших тавроскифов? — пожал плечами Александр Андреевич. — С другой стороны, что значит «звери»? — пожала плечами Маша. — На войне моральных категорий нет. — Вся эта история — то, что мы разбирали про часы прошлый раз, — сказал Александр Андреевич. — Смотрите. Готский историк Иордан написал, что готы воевали с королем антов Божем, взяли в плен и распяли его. Есть «Слово о полку Игореве», где сказано, что готские девы поют «время Бусово». И был историк Головин в 1846 году, который решил, что Бус — это Бож, а его готы ущемляли предков славян. — Но где гарантия, что именно анты — предки славян? — растерялась Даша. — Да нигде, — ответил Александр Андреевич. — Когда ухудшились отношения с Германией, эту историю вытащили наши второсортные славянофилы. — Звери готы, звери…. — хихикнул Василёк. Женя вдруг вспомнила свастику и картинку Зои с фашистами. — Но раз это второсортные, почему мы учим их позиции? — подключилась Маша. — А хорошо для политпропаганды. Народ мобилизует, — ответил Александр Андреевич. — Александр Андреевич, скажите, — ехидно спросил Игорь, — а почему при Сталине народ в Испанию и Великую Отечественную рвался добровольцами на фронт, а в Афганистан и Чечню никто не рвался? — Да потому, что нам рассказали кучу баек про сталинское время. Только и всего, — пожал плечами учитель истории. Женя с интересом — Огромное количество биографий довоенного времени — тёмные или фальшивые, — сказал учитель. — Война была, как ни цинично звучит, огромным благом для советской системы. Она позволила помимо прочего обнулить революцию, Гражданскую войну, коллективизацию, репрессии…. И, главное, отвязать людей от прошлого. — То есть, … — опешила Маша. — Вы не верите, что ребята со школьной скамьи рвалась на фронт? — Гм…. Со школьной скамьи. А хорошо ли мы себе представляем эту школьную скамью? Мы ведь думаем, что до войны у нас была советская брежневская школа, с которой ребята пошли воевать. А на самом деле в Советском Союзе только в 1932 году ввели обязательную семилетку. До этого было черт знает что. Единые трудовые школы, трудно-коммуны, классы Ликбеза, пролетарские школы, республики ШКИД…. Как там учили — представьте сами. — Никогда не видела аттестатов пролетшкол, — улыбнулась Марина. — Показательно, правда? — кивнул Александр Андреевич. — В «Повести о Зое и Шуре» написано, что они в десятилетке учились, — сказала Женя. Она намеренно выбросила название этой книги в разговор, чтобы посмотреть на реакцию класс. Никто, однако, и ухом не повёл. — Где? — кивнул ей Александр Андреевич. — В Москве и Ленинграде — да. А в Полтаве или Ейске — очень сомнительно. — Интересно, — подняла руку Даша. — Что в «Повести о Зое и Шуре», которую мы по внекласске считали, семья переезжала с места на место. Попробуй выясни, где они были и в каком году. — Даже удивительно, — заметила Таня. — Насколько легко они переезжали. Решили — и в Сибирь. Решили — и в Москву. И от ссылки, кажется, спасла сестра при власти. — Единая паспортная система была введена опять-таки в 1932 году, — охотно пояснил Александр Андреевич. — До этого были удостоверения личности. В городах их выдавала милиция, в сёлах местные исполкомы. Пришёл в исполком, назвался кем угодно, проставился, пардон, и получи удостоверение. Ребята, поймите. интернета не было. Электронных баз данных тоже. — Да и какими могут быть данные от республики ШКИД, — раздумчиво проговорила Маша, поправив пышные волосы. — Более того. Указом 1932 г. паспорта получали в городе. В деревне — при переезде в город, — заключил учитель. — А как это связано с войной? — не понимала Маша. — Просто. Вот где простор для брехунов, правда? На селе образование еще долго было по факту четыре класса. Потом шли в город в ФЗУ. Фабрично-заводское училище. Сколько городов в войну с архивами сгорели? Назвался после войны другим человеком, нашёл пару свидетелей за деньги — и вот уже документы готовы. — А зачем? — спросила Даша. — Зачем? — Александр Андреевич обвёл класс. — Ребята, ну подумайте сами. Куда делись два — три миллиона сотрудничавших с немцами? Около миллиона русских, плюс украинцы, прибалты, белорусы, фольскдойчи… Куда делись миллионные белые армии? Неужели все в Париж убежали? А сколько раскулаченных бежали и сменили имена и фамилии? А бывшие: дворяне, священники, интеллигенция, поражённые в правах до сорокового года! Сколько их них купили себе чужие документы? А сколько в войну криминала, предателей прихватили документов убитых солдат и офицеров? Представляете, сколько убитых в лесах валялись? А поменяло документы? — Другой вариант: наши органы давали фальшивые документы. Завербовали, например, немку. Помогала в тылу, работала. Но немцы поражены в правах! Вот тебе, дорогая, новый паспорт. И по итогам войны Хельга Толле стала Ольгой Петровой из деревни под Красноярском. — А можно конкретные примеры? — спросил Ромка. — Запросто. Открываю интернет. Пробиваю Константин Симонов. Великий писатель. Читаем: «Родился 15 (28) ноября 1915 года в Петрограде в семье генерал-майора Михаила Симонова и княжны Александры Оболенской. Своего отца так и не увидел: тот пропал без вести на фронте в Первую мировую войну (так отмечал писатель в официальной биографии, по данным его сына А. К. Симонова — следы деда теряются в Польше в 1922 году[4][5]). В 1919 году мать с сыном переехала в Рязань, где вышла замуж за военспеца, преподавателя военного дела, бывшего подполковника Русской императорской армии[6] А. Г. Иванищева[7]. — То есть, черт ногу сломит. Когда там погиб его отец, и кто там его настоящий отец. Сам Симонов так писал, сын по-другому…. Черт ногу сломит! — И если это биография Симонова, — бросила Василек. — Что про других, неизвестных, говорить. — Берём его жену — актрису Валентину Серову. Читаем: Валентина Серова родилась в Харькове 23 декабря 1917 года по официальным данным, фактически 10 февраля 1919 года. Мать — актриса Клавдия Половикова, урождённая Диденко; отец. То есть: дата рождения дискуссионная. Значит, и место дискуссионно: то ли Харьков, то ли не Харьков. Возраст под сомнением. — Вроде бы биография, вроде бы факты, — присмотрелась Женя. — А не подтвердить, ни опровергнуть. — А что все же с массовым стремлением на фронт? — настаивала Маша. — Проще простого. В фальшивой биографии нашлись нестыковки по каким-то документам. Выкручивается надо? Да я… да я на фронт в пятнадцать лет ушёл, три года намеренно себе накинул, чтобы на фронт взяли. Мы со школы за Родину воевать рвались! Война всех обнулила и позволила начать жизнь заново. На любой вопрос есть готовый ответ: «Так война была, все погибло». — И бывшим выгодно… и власти, — раздумчиво проговорила Марина. — Читали Повесть Бориса Васильева «Завтра была война?» Помните начало? "От нашего класса у меня остались воспоминания и одна фотография. Групповой портрет с классным руководителем в центре, девочками вокруг и мальчиками по краям. Фотография поблекла, а поскольку фотограф старательно наводил на преподавателя, то края, смазанные еще при съемке, сейчас окончательно расплылись; иногда мне кажется, что расплылись они потому, что мальчики нашего класса давно отошли в небытие, так и не успев повзрослеть, и черты их растворило время". — Горько… — вздохнула Таня. — А ещё простор для фальшивок, — развёл руками Александр Андреевич. — Погибли все, фотография одна, да и та расплывчатая, мальчики по краям…. Вот это я, я, на расплывчатой половине лица…. — А школьный архив? Так город на девяносто процентов в войну немцы разрушили. Щебень, щебень остался…. — Остальные и поверят, — вздохнула Даша. — Раз сами себя назвали… Женя задумалась. Она никогда не размышляла об этом, но все сказанное казалось ей очень важным.