Песнь о шадрине

Её имя означало «любовь». Любовь―вот, что отличало её от многих людей в замке. Когда она родилась, никто не скрывал, что был не рад, ведь если бы на месте Саран был мальчик―альфа, то он смог бы должным образом править королевством. Однако она всё равно была любима, пока у короля и королевы не родился второй ребёнок. Первый в истории человечества мужчина-омега у престола. ―И разразится громом небо, я взор свой обращу. Чимин смеётся и выставляет лук перед собой, он опускает плечи, и натягивает тетиву с воображаемой стрелой до самого уха. Стрела в его руках была бы тяжёлой, с широким наконечником и густым оперением на другом конце, но её сейчас нет, поэтому Чимин представляет, как та скользит концом по дуге лука вверх-вниз. ―В рогатое чело, шадрин, стрелу свою пущу! Его ловкие пальцы спускают тетиву, выталкивая невидимую стрелу прямо в голову Юны, которая стоит перед ним за десять шагов, задрав правую ногу к потолку и выставив скрюченные пальцы на обеих руках. Со стороны слышится хохот Юри, которая вынимает из рук Чимина лук и семенит к Юне, снимающей бумажную маску с рогами со своих гладких чёрных волос. ―И возгордится мой отец, когда я притащу…―Чимин поёт дальше, слыша игру Суны на лютне из угла комнаты. Омега улыбается и смотрит на танцующих девушек, а затем он слышит, как кто-то подходит к комнате и толкает дверь, которая распахивается настолько сильно, что ударяется об стену, заставляя гобелены на ней дрожать. ―Довольно! Тебе было велено собираться,―каблуки Саран стучат по деревянному полу, устланному льняными тряпками разного цвета, которые фрейлины принесли ранним утром вместе с луком Чимина и рогатыми масками, изображающими шадрина. ―Смрад. Дикий смра-а-ад,―запела Суна, быстро перебирая струны лютни маленькими белыми пальцами. Фрейлины громко смеются, а Чимин лишь улыбается, когда видит, как изменяется лицо сестры, когда она слышит детскую песенку про одинокое болотное чудище, с которым никто не разговаривает из-за его уродства. ―Пошли прочь,―шипит она, указывая пальцем на раскрытую дверь, а сёстры становятся в линию и выпархивают из комнаты, стуча каблуками особенно громко, потому что наступают сначала на носочки, а затем―на пятки.―Придворные дамы, а ведут себя как шуты. ―Это всего лишь шутки,―говорит Чимин, когда Саран поворачивается к нему. ―Что на тебе надето?! ―Платье,―невозмутимо отвечает омега, разглядывая раздражённое лицо сестры. ―Как ты можешь надевать платья?―она тянется за его спину и раздвигает не завязанные полы, стягивая с плеч и рук верхнюю часть,―их даже не так носят… Она отводит взгляд от голого тела Чимина и опускается ниже, чтобы снять и юбку. Омега перешагивает платье, которое падает на пол, скользнув по его бёдрам. Синяя ткань складывается около его ног, а сестра подбирает её, чтобы отнести на кровать. ―Неуместно шутить тебе в такой день, ты должен быть достоин своего тотема,―говорит Саран и уходит к сундуку, доставая из него вещи.Когда она проходит по шкурам, которые выстланы по полу, её каблуки перестают стучать. ―Тебя купали?―спрашивает она, одевая Чимина в брюки и шнуруя их. Омега кивает и тянется к рукам сестры, когда та собирается надеть на него камизу. Он молчит, но гладит пальцами её нежную кожу, а затем касается губами костяшек, извиняясь за всё произошедшее. Саран одёргивает ладони, пахнущие маслом и блестящие в свете с окна. ―Бессмысленно это всё,―шепчет он, после того, как на него был надет дублет, подпоясанный кожаным ремнём. ― Тебе едва исполнилось восемнадцать, а ты ещё только выходишь замуж. Чимин смотрит на её лицо. Его глаза наполняются слезами, но он не даёт упасть ни одной, когда глубоко вдыхает и произносит: ―Закон не спрашивает, хочу ли этого я. ―Это не моя воля, дитя. Ты же знаешь, что с нами сделают, если мы не будем следовать закону. Саран касается его щеки и убирает прядь волос за ухо. Омега часто моргает, чтобы не заплакать, поэтому вскоре обнимает сестру, прикорнув у ней на груди, которая пахнет, как мамина―свежей холодной водой из горной речки. Чимин прислушивается к её сердцебиению, пока рассматривает тотем Саран, нить которого оказывается более короткой, чем обычно, поэтому его хорошо видно на её груди. Олень означает «любовь». Мать часто пела ему песни, когда убирала его волосы. Саран не поёт Чимину, когда тот садится на стул, чтобы сестре было удобно заплести его: она берёт гребень и начинает водить им по спутанным от сна волосам, задумчиво напрягая лоб (хоть омега и не может этого видеть). Саран даже никогда не придерживает пряди, если попадаются колтуны. Омега снова пытается перехватить её ладони, когда чувствует, как сестра начинает плести косу. ―Оставь распущенными,―просит он, но сестра отвечает: ―Если ты покажешься им распущенным, то мы оба будем первыми в очереди на плаху. Плаха. Вот чего страшится его сестра день за днём. Существует закон права омег, который они все должны соблюдать―так решили духи, говорят остальные, но Чимин никогда не был уверен, что они хотели бы того, чтобы… ―Сколько их? ―Трое: лорд Ким из Ривингтона, принц Мин Роттенбергский, и маркграф Чон из Оллатопа. Остальные не известили нас ни о чём, впрочем, больше и не нужно. ―В дрожь бросает от той мысли, что за мою руку станут бороться,―шепчет он, обхватывая свои плечи, когда Саран закалывает его волосы шпильками, которые колют кожу головы. ―Так было всегда. ―Когда я стану королём… ―Избавь меня от этих слов, Чимин,―Саран последний раз сжимает шмак, немного тревожа его из стороны в сторону, чтобы проверить, надёжно ли он закреплён. ―Не перестану их произносить, пока не добьюсь своего: я не хочу, чтобы было так. Закон несправедлив, потому что не им решать, когда мне выходить замуж, и они не могут запрещать мне быть королём без альфы. ―Если ты хочешь казни―вперёд. Шею я тебе уже открыла,―она отходит к тумбе, укладывая шпильки, которые не вставила в причёску, а затем несколько мгновений суетится в поисках валяного бежевого шарфа. Чимин встаёт со стула, шагая к сестре, он подставляет голову под корону, но Саран, подумав, всё-таки закрывает голову и шею омеги шарфом. ―Держи подбородок выше, чем они, но не смотри им в глаза,―говорит она и надевает шкуру шадрина на плечи брата,―благодари духов за то, что тебе не приходится отвечать шестистопным дактилем. ―Я не сомневаюсь, что закон изменится, если продержится ещё хоть немного. Саран вздыхает и качает головой. Она достаёт зеркальце из цветного сундука, который стоит на углу стола, и вручает его Чимину. ―Я люблю тебя,―шепчет сестра, укладывая голову на плечо омеги, когда тот вытягивает зеркало вперёд, чтобы осмотреть себя: его лицо заключено в бежевое полотно, которое почти сливается с кожей, зато корона на голове больше не делает его похожим на только что вылупившегося птенца; бурые меха тоже видно в зеркале, из-за них плечи Чимина гораздо шире и величественнее.―Мама гордилась бы тобой. Саран отходит от него и поправляет юбку своего платья― корсет затянут особенно сильно, поэтому Чимин слышит её тяжёлое дыхание, когда она целует его лоб. ―Я возьму её шкуру? ―В сундуке,―кивает Чимин, пытаясь достать нить своего тотема из-под одежды на нём, чтобы выставить всё напоказ. Омега шнурует кожаные туфли на своих ногах. Как только Саран накидывает на себя шкуру, которая когда-то принадлежала их матери, слышится стук в дверь, а затем―голос Юри: ―Ваше Величество, пора. ―Помни, что я тебе сказала,―говорит сестра, шагая в холодный коридор, который освещается факелами. Чимин хочет запустить свою ладонь в волосы, но вместе с этим вспоминает, что не сможет этого сделать из-за платка на голове. Страх сковывает его грудь подобно доспехам―Чимин помнит, как отец говорил, что король не имеет права бояться. ―Поприветствуем кланы, собравшиеся представлять женихов, которые борются за руку и сердце наследника престола Трамантаны. Вельможи хлопают в ладоши, когда герольд объявляет всех по очереди: графство Оллатоп, королевства Ривингтон и Роттенберг. Чимин сжимает подлокотник трона, рассматривая знамёна, которые выглядывают из каждой группы клана: на первом―раскрывшаяся лилия. Маркграф выходит вперёд, немного разводя руки в стороны, ожидая, когда люди обратят на него внимание. Он встаёт на первую ступень подиума, на котором стоит королевский трон, и приклоняет колено. Из его ножен торчит рукоять меча с красным драгоценным камнем на конце. Его глаза блеснули чернотой, а клыки показались наружу, когда он посмотрел на Чимина, однако омега быстро спрятал взгляд, направив его на камень под коленями альфы, но не опуская голову, чтобы корона не падала с его головы. ―Маркграф Оллатопский, доблестный рыцарь и великолепный правитель―Чон Хосок,―громко и уверенно говорит герольд, он делает это так, словно это действо приносит ему величайшее удовольствие. Следующим выходит человек из Ривингтонского королевства. Его белый камзол, шитый золотом и такого же цвета шоссы до колен отражали истинную натуру Ривингтона―красота и богатство, которыми и были известны эти земли: ходили слухи, что даже местные крестьяне носили платья с золотыми пуговицами. Чимин, конечно же, знал, что это чистейшая ложь. ―Король Ким Джонхён Ривингтонский, прекрасный воин и мудрый монарх. Он выходит. Становится на колено, опуская корпус и снимая корону, прикладывая её к сердцу. Его красный плащ путается в ногах, но Ким остаётся неподвижным, не поглядывая на Чимина, как это делал Чон. Поговаривают, что король Ривингтонский отравил всех своих братьев, чтобы занять престол. На знамени его земель был изображён волк. ―И, наконец, его высочество, принц Мин Юнги из Роттенберга. Известен своими подвигами и изумительной благородностью. Этот альфа оказывается самым тёмным из всех людей в этом зале. Его брюки, сапоги, камзол, шкура―всё черное или бурое. Он шагает к первой ступени подиума, а шкура на его плечах колышется из стороны в сторону, на поясе принца нет ножен, но есть колчан со стрелами,―это означает, что он, прежде всего, хороший охотник, нежели воин, однако в своё шестнадцатилетие он разгромил южные земли Ривингтонского королевства, что было до того, как они подписали мирный договор. На нём нет короны. Он вообще не выглядел бы как принц, если бы на его пальцах не было множества перстней. Юнги склоняется перед ним, но делает это так, словно кто-то водрузил груз на его плечи, из-за которого его стан опускается перед Чимином слишком низко, однако после этого хлопки людей из Роттенберга становятся громче. Наследник престола Пак Чимин Трамантанский, а перед ним―трое претендентов на его руку и сердце. Он станет личным рабом одного из них. ―Меня зовут Пак Саран,―говорит сестра, вставая около трона Чимина.―Я регент Трамантаны и прихожусь наследнику сестрой. Закон Права Омег говорит, что альфы должны пройти три испытания, прежде чем жених будет выбран. Первое―охота, в итоге которой мы установим, кто пойдёт первым на следующее испытание, так будущий жених сможет доказать, что он хороший добытчик. Второе―ночь с омегой в лесу, это вторая охота, однако она сопровождается заботой альфой об омеге. Третье―рыцарский турнир, после которого победитель будет выбран окончательно. Чимин смотрит на толпу, пытаясь разглядеть лицо каждого: большинство прибывших―альфы, но среди них есть и омеги, которых значительно меньше. Некоторые тоже пытаются рассмотреть Чимина и свиту около него: фрейлин, советников и сестру. Саран складывает ладони вместе, когда продолжает говорить: ―Издревле наши предки следовали этой традиции, дабы скреплять узами брака альф и омег―правителей соседних земель. По приданию состязание длится со дня восемнадцатилетия нашего омеги до следующего дня после весеннего равноденствия. В своде правил записано, что омега может проводить время с альфами между этапами при необходимости, но мы решили изменить традициям. Омега напрягается. Его глаза немного расширяются, однако ему нельзя подавать виду; плечи Чимина остаются такими же развёрнутыми, но руки сжимают мех в кулаки, когда он смотрит на чёрные косы Саран, висящие около её спины. Изменить? Желтоватый свет от свечей начинает подрагивать, заставляя омегу волноваться ещё пуще. Он смотрит на свои колени, а затем на альф перед ним, пытаясь заметить волнение и среди них, однако всё, что он видит―это спокойствие и будто бы ехидность. Принц Мин, разумеется, выбивается из тройки. В свете свечных люстр золотые узоры на её платье цвета персика кажутся темнее, и пусть Чимин видит лишь её скулу, ухо и согнутый локоть, он уверен, что Саран сложила одну ладонь в другую, а её глаза щурятся в попытке рассмотреть людей в зале. ―Наследник будет проводить каждый вечер с альфами по очереди между вторым и третьим испытанием. Это не предполагает потерю невинности, но скрепляет отношения, тем самым помогая претендентам добиться своей цели. Глаза Чимина бегают по трём альфам, которые всё стоят на одном колене, склонив голову. И только лишь принц Мин немного поднимает глаза, сталкиваясь взглядом с омегой, который на секунду думает, будто он попался. Проходит несколько мгновений―Чимин должен был отвести взгляд, потому что он не имеет права смотреть в глаза мужчине, однако омега может поспорить с этим, ведь он―тоже мужчина. Юнги первым опускает глаза, скрывая чёрные зрачки за белыми веками с ресничной каймой. ―А сейчас омега должным образом поприветствует гостей,―объявляет она, немного разворачивая голову к Чимину, чтобы двинуть подбородком в сторону кандидатов. Он поднимает челюсть выше, немного напрягая уголки губ, так, чтобы около рта не было морщинок, и резко поднимается с места, отталкиваясь руками от подлокотников. Люди в зале встают ровнее, так что даже несколько мгновений слышится топот ног, а затем―тишина. Даже лютни, играющие из угла, затихли. Чимин шагает размашисто, зная, что его плечи кажутся очень широкими в этой шкуре, а ноги―наоборот, длинными и тонкими. Он проходит пару каменных ступеней, прежде чем не оказывается прямо около первого кандидата―Чон Хосока, маркграфа Оллатопского. Омега вытягивает руку и, взмахнув, подаёт её альфе, который тут же принимает её в свои пальцы, прижимаясь губами к костяшкам. Шумно целует. Выпускает. Поцелуй становится выражением его желания завладеть Чимином―это особенный знак. ―О Вашей красоте слагают легенды. Я сражён, Ваше Величество,―говорит он,и его губы цвета собачьего шиповника растягиваются в улыбке, которая красит его лицо настолько, что Чимин не смеет сомневаться в красоте маркграфа Чона. Чимин несильно кивает, опасаясь того, что корона упадёт с его головы. Запах Хосока чувствуется с высоты роста омеги даже несмотря на то, что Чон стоит на коленях ниже него: обычно так пахнут те, кто уверен в себе―это вереск и немного липы. Его феромоны не действуют на Чимина―быть может, пока, однако запах кажется на удивление свежим, хоть и немного кисловатым. Он следует дальше, подавая руку Ким Джонхёну, лорду Ривингтонскому. ―Встретиться с Вами―величайшее благословение духов. Я намерен заполучить ваше сердце,―он целует его руку ещё громче. Этот альфа кажется нахальным, потому что сжимает ладонь Чимина очень крепко, и, несмотря на то, что омега должен идти дальше, держит её до сих пор, поглаживая большим пальцем костяшки, а это, несомненно, нарушает правила этикета. Однако его запах―самое приятное, что Чимин чувствовал за очень долгое время, после запаха Саран, разумеется. Омега уверен что если уткнуться носом в железу на его шее, то это будет ощущаться так, как если бы он понюхал спелое яблоко возле черенка: это нечто лёгкое, сладкое и успокаивающее, именно то, что заставляет вспомнить свежее лето. Чимин вдруг опоминается, и его тело немного дрожит, потому что вместо того, чтобы знакомиться со званцами, он принимается думать о запахе одного из них. И о тотеме: с шёлковой нити свисает раскрашенная каменная змейка. Омега не часто видит раскрашенные тотемы, потому что обычно к этим символам относятся с почитанием, и они должны оставаться такими, какими их сотворили духи. Когда настаёт очередь принца Юнги, Чимин не чувствует лести в его словах. ―Рад встрече, Ваше Величество,―сухо говорит он, а люди сзади него будто бы вздыхают в унисон, принц вздрагивает. Его дыхание опаляет кожу на руке Чимина, он склоняется и не касается губами, а лишь делает вид. Звук поцелуя кажется ещё громче, однако его рот так и не коснулся кожи омеги. Он в замешательстве. Альфа поднимает голову и встречается взглядом с Чимином, который тут же выдёргивает руку, отступая на шаг и даже не успевая почувствовать запах. Саран хлопает в ладоши со всеми, а затем объявляет состязания открытыми. Сегодня время готовиться к охоте. ―Я велела не смотреть им в глаза! ―Я не могу сделать так, чтобы они не смотрели на меня! ―Если ты не будешь смотреть на них, то и они не будут! Чимин скидывает шкуру на кровать, пытаясь стянуть платок с головы. ―Так я не могу рассмотреть того, кто в скором времени будет моим мужем? Саран накручивает хвостик косы на пальцы, прежде чем отвечает: ―Не будь таким эгоистичным, Чимин. Что тебе стоит следовать закону? Омега срывает корону с головы, кидая её на перину, заправленную шёлковым покрывалом. Он знает, что не может так обращаться с короной, однако слова сестры заставляют гнев в его груди кипеть. ―Что мне стоит связать сердце и душу с человеком, которого я не знаю? Почему ты не выходишь замуж за первого встречного? ―Потому что ты должен быть у престола. Чимин быстро моргает, оглядывая погрустневшее лицо сестры, а затем берёт корону в ладони. ―С тех пор, как умерла наша мать, ты начала распоряжаться моей жизнь так, как хочется тебе. Ты меняешь правила так, как хочешь. Сестра, разве ты не любишь меня? Он смотрит на Саран, которая прижимает ладони к сердцу, понуро опуская глаза в пол. ―Конечно люблю,―шепчет она,―и, несомненно, желаю тебе счастья. ―Едва ли! Будь проклят этот закон!―Чимин размахивается и швыряет корону на пол. Золотой обод звонко ударяется об дерево. Сердце Чимина в мгновение вздрагивает, потому что он видит, как меняется лицо сестры, когда один из драгоценных камней выпадает из короны. ―Безмозглое дитя!―она бросается к Чимину, хватая его за запястье, а затем ударяет его по щеке, попадая и по уху.―Кто дал тебе право так обращаться с короной? Ты оскверняешь всё королевство своим поведением! Омега поворачивается к ней, сразу прикладывая ладонь к горящей щеке. Кровь стучит в его правом ухе, которое уже не слышит собственного голоса: ―Пошла вон! ―Что?―Саран настолько взбешена, что её глаза горят. ―Пошла отсюда вон, это приказ!―Чимин кричит, вырывая запястье из её рук, а затем разворачивается спиной к сестре. Саран молчит несколько секунд, слышится стук её каблуков и закрывающаяся дверь. Омега опирается на резной столб кровати, обхватывая его руками. ―Прикажите готовить лошадь,―говорит он, когда в опочивальню заходят фрейлины. Белая андалузская вдавливает копыта в чавкающую из-за тающего снега землю, когда Чимин тянет поводья на себя. ―Тише, Инсэн,―шепчет он, похлопывая ладонью по гладкой жаркой шее лошади, потому что та немного задёргалась из стороны в сторону, размахивая волнистой гривой. Омега продолжает гладить шею лошади, даже тогда, когда приказывает ей идти вперёд сквозь танцующие деревья со скрюченными ветвями и поросшими мхом стволами. Тропу засыпало тонким слоем снега, но она всё равно выделяется среди кочек, покрытых листьями. Инсэн переступает через корни деревьев, издавая недовольное ржание. Чимин выпускает поводья из одной руки, чтобы обхватить тотем: он скользит ногтями по вырезанным перьям на крыльях орла. В Танцующем лесу темно, словно ночью, хотя солнце давно вышло из-за горизонта, и даже розовые краски рассвета сошли с неба. Ближе к чаще туман начинает сгущаться около стволов сосен, выставивших свои животы. Вокруг снежно и темно, а воздух пахнет землёй и гнилыми листьями. Тропа не должна подвести его, однако Чимин всё равно сомневается в том, что лошадь идёт в правильном направлении; через полмили им должна встретиться скала, которую нужно будет обойти, чтобы взобраться наверх ещё немного. Лошадь отказывается идти как раз тогда, когда тропа переходит в камни, вдавленные в землю, которые ведут прямо к Волчьему взгорью. Чимин слезает с Инсэн, останавливаясь перед её головой, чтобы прижаться лбом к лошадиному―широкому и твёрдому. ―Держи уши вместе,―шепчет он, расчёсывая пальцами спутавшуюся гриву,―обожди здесь, пока я не вернусь. Омега ступает на дорожку, прося разрешения у лесных духов пройти вперёд: ―Благословите на прошение о помощи. Я пришёл сюда с благом. Тишина исчезает, когда издали слышится крик птицы―духи пустили его. Хижина виднеется спустя двадцать шагов. Чимин доходит до ветхого домика, стараясь не показываться в окнах, поэтому он сразу стучит в дверь. Лиственница, из которой сделан дом, уже начала покрываться мхом, однако омега даже не думал помыслить о том, что хозяина это заботит. ―Тунга?―выкрикивает он, сильнее стуча костяшками в дверь, но изнутри не слышно ничего. Омега вздыхает, отступая от входа. Он обращает свой взгляд к небу, скрытому ветвями деревьев―он уверен, что увидел бы яркое солнце, если бы ветви не были столь густыми, из-за которых сейчас едва ли пробиваются лучи. Пальцы сами тянутся к ушку одной из стрел в колчане на поясе. Чимин снимает лук со спины, и вставляет стрелу, так и двигаясь за дом, чтобы посмотреть, не случилось ли чего. Он шагает тихо, так тихо, что его сапоги не издают ни звука, когда наступают на полупрозрачный слой снега на дорожке. Чимин рыскает глазами по местности, окружающей дом: видно лишь заросли кустарников и деревьев, но ни одной живой души―лишь духи, которые наблюдают за ним. Он немного натягивает тетиву, однако не выставляет лук перед собой, следуя вперёд. За домом он находит несколько грядок, которые кажутся почти забытыми: из-под полога первого снега виднеются жухлые сорняки. Дорожка ведёт дальше, а тетива лука натягивается туже, Чимин не знает, чего ожидать там―животного или недоброжелателя. Докуда его доведут камни? Вскрик птицы. Шелест откуда-то со стороны кустов. Омега дёргается и направляет конец стрелы туда, до боли в кончиках пальцев сжимая лук. ―Твоя мудрость будет выше неба,―слышит он позади себя и тут же оборачивается. ―Тунга,―выдыхает Чимин, сразу убирая стрелу в колчан, когда видит старика, стоящего между замёрзшими кустами. ―Давно не видывал тебя. Шаман снимает капюшон плаща, открывая седые волосы, которые оказываются длиннее, чем волосы Чимина, пусть старик гораздо ниже. Его руки встряхивают горсти зимних ягод, а затем Тунга раскрывает рот, засыпая их туда. ―Здравствуй,―улыбается Чимин, делая шаг вперёд, и подаёт руку старику, который выбирается из кустов, придерживая другой рукой подол мантии, испачканной в уже засохшей грязи. ―Два года назад ты приходил на Волчье взгорье, чтобы молиться за свою мать. ―В моей комнате водрузили алтарь,―оправдывается он. ―Ты сильно изменился,―Тунга тянется длинными сухими пальцами к волосам Чимина, лежащим на его плечах, а затем он трогает диадему на его лбу, перед тем, как захватить шею омеги сзади и нагнуть его к себе, чтобы они прижались друг к другу лбами.―Приветствую тебя, дитя. Его руки глухо ударяются об плечи Чимина несколько раз. ―Если у тебя есть алтарь, что привело тебя сюда?―спрашивает Тунга, отстраняясь от омеги, так что тот наконец-то сможет рассмотреть лицо старика: морщины на лбу и щеках стали глубже, а скулы―шире. ―Я пришёл просить пророчества. ―И на что тебе пророчество?―его волосы с вплетёнными туда бусинами опускаются вперёд, когда он склоняет голову. Тунга сыплет оставшиеся ягоды в один из мешочков на поясе.―Словно ты волен распоряжаться знаниями о судьбе. ―А по-твоему не волен? Тунга фыркает, постукивая посохом по земле, а затем он качает головой, от чего его борода трясётся из стороны в сторону―Чимин бы рассмотрел бусины и косы, в которые вплетены пряди волос старика, однако он не детёныш, чтобы играться. Он всё ещё помнит, как Тунга учил его замачивать яблоки в талой воде: старик противно ворчал, когда мальчик вырезал серединки совсем не так, как это нужно было делать. ―Идём,―наконец говорит старик. Грот, в котором проводятся ритуалы, находился подле тропы, которая вела на крутую гору―это около хижины шамана, но гораздо выше. В этой пещере Чимин получил свой тотем, когда ему исполнилось пятнадцать, а ещё раньше он молился духам за мать впервые. Здесь, в открытой с одной стороны каменной комнате, мало что изменилось: с арки у входа свисают корни деревьев и несколько сосулек, а внутри на поросших мхом стенах прибавилось рисунков и надписей. Омега до сих пор помнит место, где Тунга написал его имя на языке духов, а рядом тем же соком зимних ягод было написано «орёл». Ветер не занёс сюда снега, однако в пещере было очень холодно. ―Чего ты просишь? ―Я хочу знать всё, что духи скажут о моём ближайшем будущем,―отзывается Чимин, проводя пальцем по холодному камню, на котором было написано имя Саран. Отпечаток её руки кажется маленьким в сравнении с отпечатком ладони Чимина. ―Ты просишь меня зажечь костёр, не так ли?―Тунга усаживается на колени перед чёрным кругом, обложенным камнями, а позже усмехается, когда омега кивает.―Что мне за это будет? Чимин замирает и смотрит на свои ладони, он снимает тонкое серебряное кольцо с пальца, проходя к шаману, чтобы отдать его. ―Не нужны мне твои драгоценности,―ворчит тот, стряхивая волосами, так что бусины тихо звенят, Чимин может поклясться, что увидел мох, вплетённый в одну из белёсых кос, лежащих на плечах,―я всегда учил тебя правильно оценивать вещи. Омега вздыхает. Он смотрит на выход из пещеры, оглядывая замёрзшую землю; духи словно шепчут ему что-то, а Чимин наконец-то понимает, когда переводит взгляд на сгорбившегося старика: он стягивает шкуру с плеч, а затем встаёт, чтобы укрыть ею шамана. ―Благословят тебя духи,―улыбается Тунга, принимая меха Чимина на свои плечи. ―Даже шубой я не смогу отплатить тебе за то, что сделал ты для меня,―говорит омега, а старик улыбается ещё шире, когда Чимин нагибается, чтобы вновь соединиться с ним лбами. Тунга достаёт из мешочков на поясе всё, что нужно для разведения огня. ―Дитя, собери ещё ветоши для костра,―ласково просит старик, прикладывая трут к кремню, чтобы потом несколько раз провести по нему кресалом, пытаясь высечь искру, пока Чимин собирает со стен сухой мох. Тунга суёт тлеющий трут в ком собранного мха, а затем укладывает дымящийся свёрток в угли. Он дует в центр, пока огонь не вспыхивает, быстро сжирая всю ветошь и перебираясь к старым деревяшкам. ―Зови их,―приказывает шаман, и Чимин припадает лбом к холодной земле. ―Призываю духов и наших покровителей,―шепчет он в продрогшую каменную пыль, чувствуя тепло от растущего костра,―отцов и матерей наших, защитников и опекунов. Я призываю вас явиться моей грешной душе… Чимин слышит, как шаман что-то сыплет в огонь, который вспыхивает ещё больше. Слышно и чужие шаги, трескающееся дерево, шёпот старика в котором проскальзывают знакомые Чимину слова: орёл, наследник, Трамантана, душа,―остальное омега не в силах разобрать, потому что он заботится о том, чтобы правильно звать духов, кроме того, ропот старика очень смежный и торопливый. ―Поднимайся,―Чимин делает то, что ему велят, сразу отходя от костра. Огонь разрастается ещё сильнее, освещая своим дрожанием каждую щель в этой пещере. Тунга продолжает говорить что-то на языке духов, поднимая руки вверх, так что рукава его мантии обнажают дряблые руки. Пещера наполняется разными звуками―это крики животных и голоса людей. Так говорят духи. Чимин слышит, как кто-то зовёт его по имени, однако он уверен, что этот человек неживой, поэтому омега продолжает смотреть на слепящий огонь, пока шаман разминает в руках ягоды. Когда костёр становится действительно огромным, а голоса в пещере―более явными и слышными, Тунга разворачивается к стене, находя там незаполненное место, вновь приказывая Чимину: ―Услышь их. Омега глубоко дышит, пытаясь понять их говор, но слышна лишь какая-то бессмыслица, вынуждающая Чимина схватиться за голову. ― «Р»,―говорит он, а затем подтягивает рукава дублета к локтям, потому что становится жарко. Его язык больно прижимается к острым клыкам. Огонь кажется красным, когда шаман выводит на стене ягодным соком какой-то символ. ― «О»,―Чимин говорит дальше, отходя от огня, чтобы голоса не оглушали его,― «К». ―Рок,―говорит Тунга, и его голос кажется спокойным в сравнении с тем, что сейчас наполняет пещеру,―есть что-то ещё. ― «Г», «Р», «Е»,―выдавливает Чимин, сгибаясь и почти опускаясь на колени. ―Грехопадение,―догадывается шаман, выводя новые символы рядом с написанным словом.―Ещё немного. ―Я не могу больше. ―Продержись ещё немного,―говорит шаман, разминая в руках ещё ягод, чтобы вывести символы ярче. ―Я слышу, но не могу понять,―Чимин разворачивается и опирается одной рукой о стену, прикладывая другую ко лбу. Слово, которое говорят духи, знакомо ему, но он не может разобрать его. Глаза зажмуриваются настолько сильно, что омега видит пятна, однако свечение огня всё равно пробирается через кожу, пусть он отвернулся от костра. Рок, грехопадение и… ―Надежда,―наконец-то понимает он, и, развернувшись и сделав несколько шагов, падает без чувств. Чимин никак не сумел справиться с рогатиной, поэтому отец научил его стрелять. Король даже разрешил ему надеть настоящее охотничье одеяние, без каких-либо упрёков, наверное, потому, что принцу было бы нехорошо, если он будет седлать лошадь без гетр на ногах,―ветви царапали бы его ноги через штаны. Король всегда едет спереди, а рядом с ним―юный принц, выходивший на охоту лишь один раз. Герцоги уже приласкали гончих, чтобы те шли точно по следу кабана, рывшего корни дуба чуть севернее, чем свита короля находится сейчас. Ищейка приводит их к Трамантанским холмам, откуда уже слышится хрюканье кабана. Король отдаёт честь сыну выстрелить из лука, когда свора окружает свинью, готовившуюся вспороть брюхо той собаке, которая подберётся ближе. Кабан скребёт копытом по земле, яростно взвизгивая. Чимин натягивает тетиву лука и выпускает стрелу, которая, несомненно, летит мимо. Тогда король спрыгивает с коня, подходя к вепрю на близкое расстояние, оставляя между ними дюйм, и запускает рогатину в бок кабана. Собаки припадают к ране, принимаясь вылизывать хлынувшую кровь кабана, которого юный принц не сумел убить. ―Очнись,―слышит Чимин и распахивает глаза, встречаясь взглядом с потолком пещеры. Его затылок лежит на холодных и острых камнях; локти горят из-за содранной кожи,―омега поворачивает руку, чтобы рассмотреть ссадину с прилипшим на неё песком. Старик придерживает его за плечи, помогая подняться, и ведёт к стене, на которой он писал всё, что омеге говорили духи: «Рок. Грехопадение. Надежда». ―Это и есть моё пророчество?―Чимин проводит рукой по надписям, неуверенно посматривая на Тунга, который кивает в ответ. ―Меня ждёт судьба? Омега хмурится и пытается переосмыслить слова, написанные на стене, однако на ум ничего не приходит. Ветер приносит холод в пещеру, и тут Чимин понимает, что костёр стал гораздо меньше―таким он был, когда Тунга только-только зажёг его. ―Они хотели сказать, что то, что происходит сейчас―есть твоя судьба. ―Но зачем мне надежда, если она не имеет никакого значения? Я отказываюсь принять свою судьбу, но если это пророчество, то почему в моём будущем имеет место надежда? ―Я не могу осмыслить это за тебя,―говорит Тунга, он отходит к костру и принимается собирать огниво руками, испачканными в засохшем ягодном соке. Теперь его силуэт кажется более широким из-за шкуры на плечах. ―Может, проведём ритуал ещё раз? ―Проведи мы его сейчас, и ты бы услышал то же самое, дитя. Чимин вздыхает и разводит руками, начиная бесцельно ходить по пещере. Он вдыхает холодный воздух, поправляет одежду, вытряхая с неё пыль, и, наконец, останавливается у стены. ―Как мне быть?―спрашивает он больше у себя, чем у шамана или духов. Тунга молчит, не двигаясь за спиной Чимина, а затем омега слышит его вздох и то, как старик поднимается на ноги, следуя к нему. ―Помнишь,―начинает шаман, касаясь сухой ладонью щеки Чимина,―как я вырезал для тебя дудку из ветви сосны у моей хижины? ―Да,―кивает омега, рассматривая узкие глаза Тунга, в уголках которых начинают скапливаться слёзы. ―Четыре года назад это дерево было сломлено бурей. Единственное дерево, которое сломал ветер,―шаман захватывает прядь волос Чимина и перебирает её в руках.― Тогда я понял, что это было неспроста, а через пару дней ты пришёл молиться за свою мать. В тот момент, когда дерево, которое стояло всё твоё детство там, сломилось, я понял, что ты вырос. Чимин чувствует вину, потому что он не помнит, где сейчас эта дудка, однако он не спешит думать об этом, потому что Тунга обхватывает второй рукой другую щёку. ―Я знаю, что ты думаешь о духах, и прошу: доверься им; я знаю и то, что ты сможешь сделать всё, что пожелаешь, но ты в заточении,―его лицо выражает искреннее сострадание.―Быть может, у тебя получится сделать то, что другим не удавалось. Только надобно поверить в это, дитя. Омега кивает, всё же касаясь волос старика, несколько мгновений тревожа бусины на его прядях. ―Ты так похож на свою мать,―говорит Тунга, выпуская лицо Чимина из ладоней.―А теперь ступай, потому что скоро пробьют в колокол. ―И правда. Омега кланяется шаману, разворачиваясь к выходу из пещеры, но останавливается, чтобы обернуться и посмотреть в глаза старика вновь. ―Я обещаю, что достоин своего имени и тотема,―говорит он, дотрагиваясь кончиками пальцев до орла на своей груди. ―Ничто не заставит меня сомневаться в этом. Чимин бежит через растворяющийся туман, следуя прямо по дорожке, по которой и пришёл сюда; холодный воздух согревается в его теле, однако он кажется недостаточно тёплым.