Песнь о шадрине

Ли Гаин Трамантанская прежде всего была известна своей приближённостью к народу: она желала сделать его жизнь лучше, однако это не свершилось из-за Трамантанского короля. Последние годы своей жизни он становился всё более похожим на злобного лесного зверя: его тело росло, а кожа истончалась, от него исходил чудовищный запах гнили из-за язв, покрывавших его ноги. Канджун Трамантанский был красив в лучшие годы своей жизни, красив он был и тогда, когда мать Чимина умерла, и только за оставшиеся пару лет он стал неузнаваемым. Толстый, наполовину полысевший и сгнивший, король ужасал собою Чимина, и только мысли о прекрасной матери не позволяли ему плакать каждый раз, как он видел отца. Король говорил, что найдёт Чимину и Саран мачеху, однако ни одна женщина Ближних земель не хотела становиться супругой ужасному королю. Порою омега старается представить, смог ли он полюбить всей душой новую жену отца, не забывая мать. ― В сказках дети никогда не могут поладить с мачехой. Как Диана получила твою любовь? Чимин спросил это, когда они с альфой проводили вечер вместе в тёмной библиотеке, сидя за большим тяжёлым столом со свитками и книгами в руках. Юнги тогда улыбнулся и посмотрел на омегу с весёлым блеском в глазах, который проявлялся от огня в горячем камине. ― Я бы на твоём месте спросил, как я полюбился ей. В детстве мне было непросто принять, что у меня нет матери. Это было вовсе не оттого, что я скучал по ней, а из-за некоего чувства… Юнги остановил свою речь, потому что его пальцы ухватились за шуршащий свиток; они развернули пергамент, а сам альфа приблизил белое лицо к надписям. ― «Детский цвет и лепет обречён на забвение», так говорят духи. Это значит, что младенцем я не мог запомнить лица матери или её голоса. Это чувство было сродни тому, как тебя дразнят твои ровесники, если ты слегка не похож на них. Чимин раскрыл губы, надеясь, что они выглядят привлекательно в рыжем огне из камина — омеге было действительно важно, чтобы в этот момент он был особенно красивым для Юнги. ― «Так же, как и час ветшания забудется без страху», ― читает Чимин со свитка, поддавшись вперёд, чтобы альфа лишний раз смог учуять его запах и, быть может, рассмотреть его лицо. Омега медленно и несколько лениво поднял веки, уставившись тёмными глазами в глаза Юнги — чёрные, плоские и совершенно непонятные в этой темноте, ведь казалось, что они были расширенными до предела. Хотелось тут же встать со стула и запрыгнуть на этого восхитительного мужчину, раскинув бёдра по бокам его колен. ― Знаешь… ― Чимин на мгновение опустил взгляд к полу, ― мне хочется… Он застыл на полуслове, не решаясь произнести своё желание, которое никак не хотело оставлять его. ― …узнать, ― с придыханием продолжил Чимин, ― твоя мать правда была Вирявой? Юнги улыбнулся с добротой и усталостью, ― был глубокий вечер, их встреча подходила к концу. ― Отец рассказывал, как она ушла в лес, полностью нагая. Когда он пошёл искать её, то нашёл лишь высокую кучу листьев и мха, которой там никогда не было. Чимин посмотрел сначала в один глаз Юнги, затем — в другой, он раскрыл рот в непонимании, немного встрепенулся и вновь спросил: ― Правда? Альфа молчал несколько мгновений, однако потом уголки его прелестных губ расплылись по сторонам, и из них послышался выдох со смехом, присущий человеку, когда тот еле сдерживает своё веселье. Чимин закатил глаза — он знал, что Юнги никогда не сочтёт подобное за грубость, как это принято делать на людях. ― Ласточка… Альфа тихо смеялся, постепенно придвигаясь к лицу Чимина, чтобы поцеловать его в лоб, отчего омега почувствовал нежность и щекотку внутри живота. ― Это небылица, милый. Чимин кивнул словам Юнги и улыбнулся широко-широко, потому что у него так или иначе не получилось бы сдерживать свои чувства при виде не хмурого, но счастливого и светлого альфы, который волен по-доброму дразнить его. Омега немного смутился, однако его рука тут же легла на чужое колено, с тихим шелестом ладони по ткани штанов альфы поднялась ближе к бедру, а там — к промежности. Пальцы Чимина остановились прямо около мягкого местечка между ног альфы. «Будет ли ему хорошо, если я сейчас поцелую его?» ― подумалось Чимину. ― Остроумен, ― прошептал омега. Он сузил глаза, поднялся со своего места и опёрся на ту руку, что трогала Юнги. Их губы были совсем близко. ― У меня голова от тебя кругом, ― Чимин помнит, что уже говорил об этом, однако он считает необходимым напомнить. ― Я вычитал это в книге, где собраны легенды Роттенберга. ― Обещай, что однажды мы раздобудем эту книгу и прочтём её вместе, ― омега наклонил голову вбок, улыбаясь. ― Конечно, Чимин, ― с необычайной теплотой пробормотал Юнги. Возможно, плохие сны стали для него обыденностью. Без альфы в постели было холодно, а пробуждение было столь серым и тяжёлым, что Чимину вовсе не хотелось вставать со своего места, чтобы идти заниматься одними государственными делами с Саран, не давая себе ни минуты передышки. В ночи, когда ему снился Юнги, Чимину казалось, будто всё было наяву, будто альфа и не уезжал вовсе, и каждый раз, когда он просыпался, ему было настолько тошно, что хотелось плакать. От грусти ему почему-то вспоминалась мать, а затем мысли утаскивали его в неизвестность, в которой он был лишь слабой омегой, которая словно находилась в темнице, куда не пробивается солнечный свет. Без чувств к Юнги нечему было радоваться, а от этого у Чимина были все основания полагать, что его судьба никогда не изменится, ― что он никогда не спасётся. По ночам, когда он уставал настолько, что у него не было сил даже сомкнуть глаза, Чимин обращался к духам. ― Если все грехи несут за собой наказание, то что я сделал для того, чтобы испытывать это? ― Он лежал около потухшего камина, в только лишь исподнем, греясь об ещё не остывшие сизые дрова. ― Вы заточили меня и дали утешение, а затем снова забрали его у меня. И так я оказался там, откуда начал. Чему это должно научить меня? Темнота не отвечала ему. У Чимина заболела челюсть от того, что он шептал так долго свои вопросы. Свет от луны проникал голубоватой полосой через окно, падая на голые ноги омеги; из тени выплывала пыль, которая подсвечивалась, если попадала на лунную полосу. Чимину страстно хотелось выть, однако он понимал, что он не может разбудить этим весь замок, а, кроме того, чем ему могло помочь столь странное поведение? Его затылок продавливал и грел меха, лежавшие у камина. Полотна, которые фрейлины разрисовали узорами, были брошены подле него, ― Чимин не думал утереть ими свои слёзы, но всё же сжал их у руках, когда в его груди сильно закололо. ― Чем я обязан вам, отцы и матери? Как скоро вы подарите мне смерть за то, как страшно я грешу? Голос Чимина был слишком громким, ведь в комнате никого более не было ― от этой тишины Чимин слышал собственное сердцебиение в ушах, ― однако он не старался говорить не так напыщенно, омега знал, что духи вряд ли услышали бы его сполна. Он не ругал их, а спрашивал о своей жизни. Он был недоволен своей судьбой и страстно желал, чтобы она не сделалась по прошествии времени хуже, потому что тогда никто не будет способным выдержать это горе. Чимину очень не хотелось бы сойти с ума, ведь на его совести было целое королевство. ― Быть может, я умер, а это всё — наказание за мою прошлую жизнь? Как мне узнать, отцы и матери, где я сейчас нахожусь? Кто подскажет мне, умер ли я? В скором времени его живот скрутило страхом и странной незнакомой болью, отчего Чимин вынужден был подняться с пола и напиться воды — рот его, губы и горло пересохли. ― Он не остроумен, а глуп и жесток, и ещё… ― Чимин закрыл лицо ладонями и чуть было не повалился обратно на пол от слабости. ― Я никогда не влюблюсь в него! Никогда! Я холоден к этому человеку, он — чужак для меня. ― Каким Вы видите наше королевство в будущем, Ваше Величество? ― спросил герцог Эйдинский. Чимин вскинул подбородок, отвлекаясь от своих глубоких мыслей. ― Это относится к тому случаю, когда Вы утверждали, что омеги не могут править достойно? ― Да, ― герцог кивнул. ― Раз так, ― омега поднялся со стула, чтобы встать перед кругом альф и начать свой рассказ, предварительно повернувшись к сестре, которая восседала на троне, ― моей мечтой всегда было сровнять альф, омег и бет. Народом управляет не страх, но подчинение, а чистое подчинение всегда исходит из любви — никак иначе. Если Вы хотите слышать о мятежах, Вы также будете знать о порочном подчинении, которое исходит от страха. ― Полагаете, главным в государстве является любовь? ― герцог закинул ногу на ногу. Чимин сделал шаг вперёд. ― Разве, подчиняясь духам, Вы чувствуете страх? Вы чистым сердцем и широкой душою принимаете их законы, потому что знаете, что это ведёт к лучшему. ― Любовь ведёт к слепоте, а слепота — к разрушению, ― твёрдо произнёс альфа. ― Мой отец всегда руководствовался страхом, а к чему это привело? За тридцать лет Трамантана участвовала в трёх войнах, а омеги в городах мрут чаще, чем обычно. Если власть заключит ладони народа в свои, то в мире будет процветать спокойствие. ― Война происходит из-за мужчин, которые всегда зрят в нужном направлении, они не стали бы делать что-то без прока. Если бы войны начинались по воле омег, то люди бы умирали из-за порвавшихся платьев и неудавшихся причесок. ― Откуда Вам знать, милорд? Неужели в истории бывали случаи? ― Не кажется ли Вам, Ваше Величество, что Ваши мечты о безмятежном мире мнимы? ― герцог заморгал, раздражаясь. ― Я не говорил о том, что в войнах нет полезности. Не обезглавливать без причины — вот моя цель. И не давать невинным умирать. ― Что ты хочешь сделать с омегами, брат мой? ― послышался голос Саран. Чимин обернулся, чтобы посмотреть на неё. ― Уничтожить закон, чтобы они были свободны. ― Закон защищает их, ― сказал герцог. ― Не защищает, милорд, ― Чимин вскинул подбородок, обращая свои взгляд к вельможам. ― Разве Вы не замечаете того, как он вредит и альфам? Казнённые мятежники заслужили смерти, однако этого не заслуживал Клод де Вер. ― Он не смог защитить свою жену, а значит, он не имеет право на жизнь. ― Вы считаете, что это духи решили, что омег должны защищать альфы? Однако омеги не находятся под защитой основного закона, хотя их жизни стоят не меньше других. Если мы отменим Закон о правах омег, то абсолютно все люди будут равны перед законом, включая бет, которые смогут пройти в королевские дворы. ― Благодаря своей доброте, Вы разрешаете пройти простолюдинам в высшие слои. ― Кто решил, что беты и омеги заслужили меньшего? Духи всегда проповедовали любовь и уважение между людьми, а закон противоречит этому. ― Брат, закон был писан духами, ― голос Саран был взволнованным. ― А я не верю в то, что это было сделано ими, сестра, ― Чимин сказал это столь твёрдо, что его речь громом пронеслась по тронному залу, а вельможи затихли и прислушались. Герцог Эйдинский прокашлялся и обратился шёпотом к вельможе, который сидел рядом с ним, ― это был нетолстый, но чрезвычайно бесформенный человек, с бороды которого, казалось, свисала пыль, настолько его волосы были сухими и безжизненными. Имя его было Шин Ли Хорлэйнский. ― Наше королевство в опасности. Если принц называет себя королём, то кем же он будет мнить себя после коронации? Омеги на престоле ― слепота народа. Их слабость — угроза нам. ― А вы, милорд, даже до принца слишком наивны и безрассудны. Королевское звание — не только данная мне духами судьба, но и титул от народа. В их горячих сердцах теплится надежда на то, что после тирании моего отца придёт рассвет, вот почему они устроили мятеж — они боятся, что с моей стороны есть лишь бездействие, однако мой двор скоро устанет от идей вельмож, и тогда после коронации я в первую очередь освобожу его для новых лиц. Чимин оглядел всех присутствующих в зале, а затем его голова повернулась обратно к сестре, когда молчание затянулось. ― Собрание окончено. Готовьтесь к празднованию Рождения Мира. Омега дождался, когда вельможи поднимутся со своих мест, чтобы поклониться ему и Саран, а затем они начали расходиться с громким гулом, продолжая обсуждать то, что говорил король. Сестра покачала головой, проходя мимо Чимина на выход. Спустя несколько мгновений, когда все покинули зал, омега подошёл к трону. Его рука мягко легла на тяжёлый подлокотник, нагретый предплечьями Саран; резное дерево блестело в свете с окна. Чимин сел на трон. Его плечи прижались к плотной спинке, и казалось, он чувствовал грубую канитель, завитками которой была испещрена вся шёлковая ткань, натянутая на троне. Комната была не больше тронного зала в Марбанинге, но она всё равно представлялась Чимину другой. Тяжёлая каменная лепнина свисала причудливыми формами с потолка и стен, а лица духов по углам выглядывали так, словно они слушали всё, что когда-либо говорилось здесь; их глаза пусто смотрели в самый центр мозаичного пола, который от времени продавился в некоторых местах, будто кто-то тяжёлый постоянно стоял там. Завитки на стенах были изрезаны мастерами столь искусно, что они были похожи на стебли мать-и-мачехи: коротенькие слои отставали от основного тела и запрокидывали свои головы. Чимин долго смотрел на то, как огонь качался на фитилях свеч, стоявших на высоких канделябрах вдоль стен. Пусть в комнате было светло из-за больших окон, свечи всё равно были нужны. Перед его глазами будто бы снова стояли кандидаты на коленях на ступенях подиума. Чимин представил, что этого никогда не было в его жизни, и что на самом деле тогда он сидел перед пустой залой, как делает это сейчас. Всё, что было с альфами, приснилось ему, ― так решил для себя омега на те несколько мгновений, когда он почувствовал себя истинным правителем Трамантаны перед пустым тронным залом Хорлэйнского дворца. Тунга, Здравствуй, мой милый друг. С чистым сердцем уверяю тебя, что в городе планируется празднование Рождения Мира, а я, несомненно, хочу присутствия отцов и матерей наших и, конечно, твоего. Надеюсь, ты примешь моё приглашение и прибудешь в Хорлэйн как можно скорее, чтобы усмирить мою скуку по тебе, а также обрадовать народ, который изголодался по компании духов. Всегда твой друг и воспитанник, Король Пак Чимин Трамантанский. Это письмо омега отправил шаману почти сразу после того, как отдал приказ готовить площадь к торжеству. Саран воспротивилась пышным приёмам, однако Чимин заверил её, что нет ничего плохого в единении народа с духами. Ему, конечно же, пришлось уговаривать сестру тогда, когда она, кажется, была больна, поэтому Чимин уложил голову на её горячую грудь и стал просить разрешения на проведение бала с духами. Саран уложила ладонь на гладкие волосы омеги и тяжело вздохнула. ― Я позвал Тунга, ― пошептал Чимин в платье сестры. ― Я разрешу тебе, однако пообещай, что больше не будешь донимать меня. Шаман пусть тоже не подходит ко мне, потому что некогда мне разговаривать о грехах. Омега кивнул, отняв свою щёку от кожи Саран, случайно всмотревшись в глаза оленя, который покоился на её груди. Душу Чимина грело то, что Тунга, быть может, не откажется от предложения и пребудет в город как можно скорее. Так и случилось, омеге удалось его увидеть через пару дней после отправки письма. Старик вошёл в тронный зал, где Чимин ждал его почти с самого утра. Омега, увидев Тунга, вдохнул глубоко-глубоко и опустился перед ним на колени, почти вдавливаясь своим лбом в его мантию. ― Приветствую тебя, дитя, ― проскрипел старик и ощупал морщинистой ладонью диадему на голове Чимина. Его голос, казалось, совсем не менялся за время, что Чимин знал старика. Это заставляло вспоминать детство и лес, в который король отвозил своего сына, когда тот особенно хотел увидеться с шаманом. Омега с превеликим наслаждением уехал бы на несколько дней в хижину Тунга, чтобы спать на его кровати у камина, дыша в пахнущие сеном простыни, а по утрам ловить жуков и бабочек. ― Я скучал по тебе, Тунга, ― пробормотал Чимин перед тем, как шаман наклонился и приблизил своё лицо к шее омеги. ― На тебе альфа, ― прошептал он. ― Я общаюсь с кандидатами. ― Не смей врать мне. Я чую, что ты был с альфой намного ближе. Чимин вскинул подбородок и встал с колен, отступая на шаг от Тунга. ― Ты знаешь, что я ни за что не стану лгать тебе. ― Снова говоришь ложь, дитя. Омега было открыл рот, чтобы возразить, ― ему не хотелось ничего говорить Тунга о их связи с Юнги, потому что она не имела особого смысла, ведь альфа сам не считал так, ― однако их прервала Саран: ― Приветствую Вас, шаман. Тунга отвлёкся от Чимина, но тем не менее схватил его за прядь волос, чтобы гладить её, пока он занят разговором с сестрой. Омега сощурил глаза, пытаясь найти в выражении лица шамана хоть какие-то чувства, однако тот был нечитаемым. Саран разговаривала с ним без раздражения, о котором она предупредила Чимина незадолго до прибытия Тунга, но участия в разговоре от неё было столь мало, что их беседа закончилась довольно быстро, и омега вновь смог заговорить с шаманом. ― Пройдёт немного времени, и ты поймёшь очень многое. Сейчас мне не позволено сказать тебе, дитя, то, что так сильно тебе хочется узнать. Однако и ты не можешь пока поделиться со мной тем, что тебя тревожит. Чимин на одно мгновенье отвлёкся на несколько скоплений слуг, сновавших по зале, чтобы подготовить всё к торжеству, однако когда его взгляд снова вернулся к шаману, омеге показалось, будто Тунга был единственным родным человеком среди всех, что пребывали в замке, и, безусловно, это было неправдой. Волосы старика блестели от седины, около его лица появлялось всё больше различных резных деревянных или каменных бусин, которые представляли собой лица зверей и птиц. Шаман всегда говорил, что он находил эти бусины в гроте. ― Дело ведь не в обыденной грусти, дитя, верно? Чувствует моя ладонь, что сердце твоё теплится от крови, да не просто так, а по одному человеку. Тунга приложил морщинистые сухие пальцы к шкурам на груди Чимина; шаман прочесал мех и слегка надавил на них, словно таким образом он мог бы прощупать сердце. Его губы шептали что-то — омеге ни за что бы не удалось разобрать это. ― Рок, грехопадение, надежда, дитя. Чимин, не желая показывать свои глаза Тунга, осмотрел серые каменный пол за стариком. Свет едва ли пробивался через окна из-за гадкой серости на улице; омега понаблюдал бы за мелкими трещинами по углам, за снующими слугами, он посмотрел бы на то, чем занимается Саран или другие вельможи. ― Духи делились со мной о том, что произошло несколько ночей назад, ― тихо проговорил шаман, разглядывая залу с высокими потолками. Омега отстранённо промычал, делая вид, что он не может взять в толк, о чём говорит шаман. ― Как же его зовут? Мне надобно знать, кто именно лишил тебя невинности… ― Тунга! ― прошипел Чимин, озираясь по сторонам, дабы убедиться, что никто из зала не решил подслушать их разговор. ― О мой цвет, мудрость выше неба. Духи, мой славный мальчик, ты был таким малюткой всего с день назад, а сейчас… ― шаман взялся за посох и упёр его в пол, чтобы надёжно прижаться виском к рукам, держащим его, ― сейчас ты сияешь, только скажи тебе его имя. Ю… ― Юнги. Тунга улыбнулся и коснулся плеча Чимина. ― Пошепчемся с тобой о той ночи? Омега повернулся к выходу и стал медленно следовать туда. ― Только если ты не будешь донимать меня, старик. Тунга расхохотался, запрокидывая голову; его серые зубы сияли от слюны. Шаман замахнулся посохом и ударил Чимина по шкурам туда, где находились его ягодицы, отчего омега шутливо подпрыгнул и скрючил пальцы так, чтобы они стали похожи на пальцы Тунга. ― Я не для того ворчал на тебя всё детство, чтобы ты звал молодого красавца, как я, стариком. В тронном зале зажгли множество свечей. С самого конца коридора через открытую дверь было видно вереницу дев, и все были в белом. Юри не выпускала руки Чимина с того момента, как они вышли из покоев, и сейчас, когда омега шёл со своей свитой в ритуальном облачении, его фрейлина волнительно сжимала своими пальцами его, будто бы молиться ей предстояло впервые. Из затворенных полотнами окон не виднелось света, отчего потолочные своды чернели у самых верхушек, ведь свет маленьких огоньков не уходил столь высоко. Тунга уже ожидал на самой высокой ступени подиума, откуда убрали трон. Двери отворились перед Чимином плавно и слишком медленно, словно их придерживал тот, кто уж точно не был полон сил. Как только омега оказался в тронном зале, заполненном людьми в белых подрясниках и полупрозрачных платках на лицах и волосах, фрейлины отцепились от его рук и примкнули к ряду юных дев. Чимин опустил фату на своё лицо. Единственное, что отличало его от других омег — это каркас причёски около его лба, он походил на те, что носила его мать когда-то. На шее его, прямо на одеждах, висел орёл, вольно расправивший крылья по сторонам. Тунга ударил посохом в пол, отчего в зале послышался глубокий гул, который исходил от хора, стоявшего у стены. Тяжёлые мужские голоса из их содрогающихся грудей щекотали уши и горло; они устремлялись в потолочные своды и рассеивались в темноте, снова следуя вниз. Как только шаман поднял напряжённую ладонь кверху, в хоре зазвучали тонкие женские голоса. Чимин прошёл как можно ближе к Тунга — было еще рано подходить к нему вплотную, однако он должен был позволить другим встать вереницей за ним. По мере того, как девы смиренно сходились в одну линию, шаман всё выше взымал руки, а хор пел громче и громче, так что многоголосье со временем стало ощутимо звенеть в дворцовых стенах. Сзади омеги стояла Юри, которая уложила ладони на его плечи, подталкивая, для того, чтобы он первым прошёл к Тунга — Чимин поднял фату со своего лица и широко открытыми глазами посмотрел в глаза шамана, не подавая ему руки, а лишь приближая свой лоб к чужому. Это всегда бывало до нелепости странно — соединяться с шаманом, — от прикосновений лбов Чимин чувствовал головокружение и прохладу, словно сами духи коснулись его своими ладонями, а, впрочем, именно для этого и было необходимо соединяться с Тунга, ведь именно так можно было по-настоящему познать бытие отцов и матерей. Сложно было отойти сразу, однако Чимин не мог медлить. Он набросил вуаль на лицо и последовал в сторону, дабы там сесть на колени и смирно ждать. Положив ладони на бёдра и уперев ягодицы в свои пятки, омега глупо вспомнил мгновенье, как они с Юнги чуть было не соединились во время их уединения за балдахином — подумав об этом, Чимин осёкся и устремил взгляд на Тунга, с которым каждая дева соединяла лбы через тонкую ткань. Если бы было дозволено, омега бы прошептал сам себе, что в эту минуту совершенно неправильно думать о таких непотребных вещах, которые, к тому же, не приносят никакой пользы. Его ушей настиг знакомый голос. Чимин посмотрел на возвышения за перилами по бокам от трона, где стояли певцы. Суна пела справа в самой середине ряда. Грудь фрейлины вздымалась и сжималась от старательного пения, глаза её, быть может, были наполнены слезами от восторга встречи с духами, Чимин не мог видеть её лицо столь детально, однако он бы очень хотел, чтобы Суна была счастлива. Вот Юри и Юна последовали за Чимином и присели рядом с ним, как и послушницы: каждая, соединившись с шаманом, проходила мимо линии оставшихся дев и усаживалась на колени; когда последняя дева заняла своё место, Тунга вновь ударил посохом в пол. Шаман остановил пение хора, подняв руку. Его лицо устремилось к потолку, волосы и борода растрепались по бокам головы. Тунга глубоко вдохнул, из его горла послышалось глубокое грудное мычание на выдохе. Чимин принял протянутую ладонь Юри в свою и стал медленно раскачиваться вперёд и назад в унисон с другими омегами; вся зала заполнилась низким мычанием хора, шамана и омег. Чимину было пятнадцать, когда он впервые принял участие во всеобщем молении — это было уже после того, как он получил тотем — и даже после того, как умерла его мать. Тогда, сидя вот так на каменном полу и разглядывая хор и витражные стёкла, он не мог не плакать от горя. То же случилось в следующем году и в последующем. Каждый раз, раскачиваясь и мыча, как все, Чимин словно возвращался в тем мгновенья, когда его мать была живой, отец не был страшным, а Саран была ещё совсем юной и не знавшей бед жизни. Сейчас, когда омега молился уже в четвертый раз, он хотел бы, кроме всего прочего, вернутся в недавнее время — тогда Юнги был с ним сладок. Ладонь Юри была как ладонь Чимина, он сжал её пальцы сильнее и подумал о том, как же ему порой не хватало любви троих сестёр, когда они занимались делами или были в ссоре. Впрочем, Чимину сейчас редко выпадал шанс веселиться в их компании, вместо этого у него была возможность напиться вином в компании вельможей, как это делала Саран, однако омега отказывался от столь непривычного удовольствия. Мычание обычно не длится слишком долго: Тунга, как и всегда, ударяет посохом по полу, заставляя послушниц подорваться с колен с громким топотом. Они вздымают руки вверх вместе с шаманом — то же самое делает Чимин — и сходятся ближе к центру залы, пока хор вновь запевает: в их словах слышатся молитвы и кое-что на языке духов. В этот момент необходимо следить за толпой и отдаться этому; они сходятся в центр, поднимая ладони над головами затем, чтобы снова разойтись как можно дальше друг от друга. Девы сцепляют руки и кружатся по двое, по трое, а затем выталкивают Чимина в середину, заключая его в хоровод. Омега поднимает подбородок, с закрытыми глазами слушая пение хора и движения послушниц по сторонам: их платья шелестят, ноги топают, а голоса то и дело подпевают хору. Он ожидает этого момента. Ждёт, когда духи станут так близко к ним, что можно будет почувствовать их тела, услышать голоса и примкнуть к ним на самый ничтожный миг, однако Чимин всё никак не может уловить этого, понять, когда всё же настанет время долгожданного единения с отцами и матерями. Он открывает глаза и смотрит на шамана. Тунга всё так же держит расправленные ладони выше своей головы, но взгляд его сразу встречается со взглядом Чимина. Омега не успел уследить за тем, как тронный зал заставили столами, а их — пряным мясом, вином, сырами и хлебами; запахло свечами и виноградом, отчего воздух стал словно тяжелее. Вельможи сидели в полумраке, выпивая и слушая игру на лютне. ― Старый шут умер, кажется, десять лет назад, ― Саран устало присела рядом с Чимином, ― надобно найти нового, чтобы не скучать. ― Почему тебя не было на молении? Сестра вздохнула, прижав руку в перчатке ко лбу. ― У меня жар, ― она опустила чёрные ресницы и прижалась головой к спинке стула. ― Полно, ― Чимин ухмыльнулся, протягивая руку к Саран, чтобы сцепить ладони, ― выпить ты всегда рада, даже если у тебя жар. ― Прошу, не томи меня с этим. Омега огладил бархатную перчатку и рассмотрел сестру: она заплела волосы на каркас и надела ярко-красные серьги, её щёки и губы горели. Чимин ясно понимал, что Саран не хотела приходить на моления. ― На площади всё спокойно? ― спросил он, не отпуская ладони сестры. ― М-м-м, там устроена ярмарка с самого утра. Хлебодары волнуются, что люд сорвёт с ели все кушанья и придётся заново её украшать. Твои фрейлины устроили пляски, лишь бы их там не убили. Саран рассмеялась, не открывая глаз. ― И правда, ― Чимин вытянул руку, подзывая стражников, чтобы те последили за безопасностью сестёр. ― Как скоро Тунга должен пойти туда? Саран вздохнула, промычав, что она совершенно забыла об этом, и тогда Чимин встал со своего места, проходя к выходу из дворца. Через приоткрытые двери виднелась освещённая зимним солнцем лестница, следом за которой стояли цветастые шатры с кушаньями и весельем. Ель зеленела в центре площади, а её огибала толпа людей, отплясывающих в шуме инструментов и говора. Сестёр было очень легко найти: они танцевали, сгорбившись, в бумажных масках, держа за руки детей разных возрастов; их синие платья испачкались снегом, было видно, что девушки даже сняли свои корсеты. Стражники нелепо стояли рядом с ними с серыми лицами, и это выглядело столь забавно, что Чимин тихо рассмеялся, прижимая ладонь ко рту. ― Почти сорок лет, а девица свежа, как цветок мака. Это был голос Тунга. Чимин повернулся, улыбаясь и кивая; он немного отошёл от раскрытых дверей, чтобы дать шаману рассмотреть толпу. ― Полагаю, ты тоже был бы свеж, если бы растил троих детей, ― Чимин принялся рассматривать волосы старика. ― Каких же? ― Меня и близнецов. Суна училась и служила в монастыре, откуда и попала на королевский двор. Она была дочерью маркграфа Ли Эйдинского, чей брат после его смерти стал вельможей при дворце. Шаман прищурился. ― Припоминаю. Кажется, близняшки были внебрачными дочерями графини. ― Их родителей казнили за измену, ― кивнул Чимин, ― не хочу даже гадать, как это удалось узнать судьям. Тунга покачал головой, отходя от дверей. Омега последовал за шаманом, который подошёл к яркому камину, встав спиной к танцующим и хохочущим вельможам. ― Есть ещё кое-что, о чём судьям не следует знать, ― старик улыбнулся, тепло смотря на Чимина. ― Всё было, как полагается. ― Что было, дитя? Омега смущённо растянул губы и уставился на огонь в топке. ― Он… Юнги не настаивал, это было моё желание, ― Чимин проследил за тем, как Тунга кивал, прося продолжить, ― мы провели несколько ночей вместе. ― Дурные дети, ― захохотал шаман, ― не хватало тебе понести от него. Глаза омеги расширились, а сам он едва ли не закашлял от того, насколько резко его горло сжалось из-за удивления. Он сглотнул и с недовольством продолжил: ― Я не настолько глуп и наивен, чтобы быть с альфой во время течки. ― Лишь духам понятно, что у тебя в голове, дитя. Ты невероятно сложен. Чимин решил не задумываться над словами шамана, ведь это бы не принесло ничего хорошего — ему и без того было неспокойно. ― Быть может… ― омега вздохнул и отвернулся от камина, ― быть может, я заблуждаюсь, однако… Когда мы с Юнги были вместе, я ясно ощущал присутствие духов рядом с нами, то же случается и на Волчьем Взгорье и во время вечерних молений перед сном. Но, Тунга, отчего я не слышал их сейчас? Скажи, что это мой глупый детский разум не принимал их, что дело во мне. Тунга молчал. Чимин не мог видеть его лица. Смех вельможей и их пьяные возгласы не позволяли услышать дыхание шамана или его смятение — старик был неподвижен, словно насекомое. ― Прошу тебя, ― умолял омега, отклоняя голову ближе к шаману. ― Ты знаешь, дитя, что духи всегда рядом со мной, однако здесь их нет. Они не были с вами в минуту, когда вы так просили соединиться с ними. Чимин нахмурился, по случайности ловя взглядом пьяные глаза Саран, которая танцевала с вельможами — один из них смело уложил руку на её талию, опуская нос к её волосам. ― Извини, Тунга, ― прошептал омега, отходя от него, чтобы увести сестру как можно дальше от опасных мужчин. Когда Чимин вернулся в тронный зал, уложив пьяную сестру спать, Тунга уже стоял на площади, принимая людей к себе. Фрейлины заметили его грусть и пытались сделать что-то с этим, однако каждый раз, когда сёстры пытались вновь сложить из бумаги большие фигуры, раскрасить белые полотна и развесить их по комнате, чтобы лежать под ними и смотреть на яркие узоры. Они даже могли соорудить крепость из подушек и есть там копчёное мясо. Чимин на какое-то время мог остановить свои мысли, однако как только сёстры уходили из его комнаты во дворце, он вновь садился у окна и наблюдал за тем, как ходят по городу люди. Он мечтал стать старой неподвижной птицей, которая могла бы смотреть на людей столько, сколько бы ей захотелось, а сердце её не было бы способно испытывать тёплые чувства, а за ними ― боль. Он провёл без Юнги целый месяц. За это время их свита успела вернуться в замок, а природа начала медленно замерзать. Чимин каждый день хотел отправиться к шаману, чтобы поговорить с духами, однако у него было время только на то, чтобы обессиленно помолиться перед сном. Чимин однажды устал горевать от того, что Юнги уехал домой. Проводя с альфами обеды, ― то с Хосоком, то с Джонхёном, ― он решил, что одной еды будет мало для того, чтобы развеселиться, поэтому он забрал Хосока из его покоев, сразу проводя в свои. ― Я попросил Суну достать виелу, ― хихикнул Чимин, ведя Хосока за руку по коридору. ― Вы обычно так и веселитесь? Чимин кивнул, толкая дверь в свою опочивальню, где сёстры уже всюду разбросали разноцветные ленты и бумагу, которую они складывали в небольшие фигуры птиц и зайцев. ― Чимин! ― Юри бросилась к нему на шею, когда омега подозвал её к себе. Сестра показала ему зайца из желтоватой бумаги, которая была до того мятая, что казалось, словно она потрескалась. Девушка держала Чимина одной рукой за шею, пока другой показывала, какие длинные уши получились у фигуры, что она сложила. ― Я нашла зурну, ― сказала Суна, не отрываясь от стола, на котором она выправляла рогатую маску, а её, пожалуй, девушки не очень хорошо хранили. ― Нам нужно одеть Хосока, ― Чимин отпустил Юри, смотря на своего друга. ― Но я же одет, если ты не заметил, ― Хосок помотал руками около своего тела, показывая, что одежда на нём действительно есть. Чимин улыбнулся и подтолкнул альфу в центр комнаты; сам омега подошёл к кровати, на которой лежала большая куча платьев, принесённых фрейлинами из их сундуков. ― Желаешь что-нибудь поскромнее? ― рассуждал омега, беря белое ночное платье за рукава. ― Я никогда не носил платья, ― Хосок рассматривал одежду в руках Чимина. ― Оно и видно, ― Суна подошла к кровати, чтобы также взять из кучи какую-нибудь юбку. ― Я полагаю, вот это ему отлично подойдёт. Чимин глянул на взбитые кисейные полупрозрачные полотна на её руках. ― Коротковато. ― Однако тут все юбки под наш рост, ― пожала плечами Суна, откидывая юбку в сторону. ― Там есть ночное платье, которое волочится по полу, ― подсказала Юна, заходя в комнату с кувшином в руках, и, поставив его на стол, подошла к Суне, чтобы немного потеснить её. Фрейлина разгребла кучу платьев, разбросав их по кровати, но через несколько мгновений, она всё же вытащила длинную-предлинную ночнушку, которая была до того узкой, что казалось, что даже бёдра самой маленькой из них Юны не влезут в неё. ― Подходит! ― Чимин выхватил платье, закидывая его себе на плечо. Девушки переглянулись, а затем рассмеялись вслед Чимину, который подошёл к альфе, чтобы расстегнуть его дуплет. ― Не бойся, я оставлю на тебе камизу, ― прошептал омега, скидывая кожаную перевязь с множеством сумок на пол. ― Чимин, возьмёшь серое кисейное платье? ― спросила Суна, заталкивая сестёр за ширму, чтобы переодеть их во что-то более пышное. ― Не имеет разницы, ― сказал омега, снимая ленту со своих волос, чтобы попробовать собрать пряди на макушке Хосока. Альфа искренне удивился, когда Чимин туго затянул ленту, умудрившись найти достаточно волос на его голове. Омега рассмеялся, когда полностью рассмотрел Хосока. ― В горах, в лесах ты там один живешь, нам нужно знать, ― тихонько запел Чимин, когда фрейлины вышли из-за ширмы, чтобы утянуть альфу туда, начиная переодевать его в платье, которое они выбрали. ― Кого тебе мы отдадим, народ чтоб свой спасать. Боимся мы тебя, шадрин, но соберём мы рать, ведь ты в лесу совсем один, пойдём мы убивать. Фрейлины вышли в центр комнаты, держа за руки Хосока в платье. Он выглядел до боли нелепо: его плечи были слишком широки для тонкой ткани, которая, к тому же, натягивалась в талии совсем не приятно. Чимин рассмеялся, но это было ещё не всё, потому что Юри, подбежав к столу, схватила каркас для причёски и закрепила его шпильками на макушке альфы, так что сейчас на его голове были два полукруга из проволоки. ― Где ты, где ты, где ты, шадрин? В горах, в лесах ты там живёшь совсем-совсем один, ― Чимин взял в руки бумажную розу и подошёл к альфе, чтобы вручить ему её. Хосок заохал, как древняя дама, которая старалась выглядеть молодо. Он протянул дрожащие пальцы к цветку и схватил его, тут же притягивая к себе Чимина, чтобы стиснуть его в объятиях. ― Сам король подарил мне розу, о духи! Мама была права, можно умирать от взгляда этого человека! Долой войну, вы все проиграете, как только Пак Чимин Трамантанский подарит вам цветок! Роза упала на пол, когда Хосок уложил руки на плечи Чимину, не забыв перед этим взяться пальцами за юбку, чтобы скакнуть в подобии реверанса, и они принялись кружиться по комнате в слишком неподходящем танце под песню, которую исполняли фрейлины. ― Ты больше, чем гора, и ты свиреп, и зол, и дик. Но наша рать — твоя беда, страшнее наших пик ты не найдёшь, шадрин, и соберём мы нашу рать, ведь ты в лесу совсем один, пойдём мы убивать. Хосок отцепился от Чимина, кружась в центре комнаты, подняв руки. ― Где ты, где ты, где ты, шадрин? Шадрин висит на груди Юнги ― вспомнилось Чимину, но он решил прогнать эти мысли, потому что была вероятность, что с альфой они боле никогда не встретятся, поэтому нужно было срочно отвлечь себя тем, как Хосок притворно хромал, подходя к одной из фрейлин, которые изображали мужчин, что хотели пригласить на танец даму. ― Ох, нет, вы дурно пахнете! Умойтесь или идите вон! ― Хосок взялся за юбку, отодвигая её от рук сестёр, которые тянулись к нему, гадко смеясь. Альфа всё же не выдержал и рассмеялся, когда почти упал от того, что он специально слишком неловко пытался повторить то, как фрейлины вскидывали ноги к потолку. Чимин умел так же, поэтому он подошёл к девушкам, чтобы закинуть свою ногу на плечо Суны, окончательно обижая Хосока, который упал на пол, хватаясь за сердце. Омега подумал, что им надобно нарисовать звёздно небо на потолке, чтобы лечь под него, когда на улице будет видно лишь бурые облака. ― Грешно ли чувствовать себя вашей сестрой, нежели другом? ― пропел Хосок, но его глаза тут же расширились, когда он понял, что, видимо, сказал что-то недопустимое. Чимин опустился на колени рядом с ним, чтобы опереться на локоть около лежащего альфы. ― С нами ты можешь быть тем, кем пожелаешь, ― сказал он, отодвинув прядь своих подальше от глаз Хосока. ― Отныне ты тоже наша сестра, Хосок. Чимин не смог не вспомнить то, как он восседал на Юнги, а его волосы падали на глаза альфе, отчего тот недовольно бурчал, но не убирал их, закрывая глаза на то, как концы прядей Чимина скользили по щекам. Девушки опустились рядом, чтобы положить свои головы на живот и колени Хосока, оставляя Чимину его грудь. Даже Юна смогла обхватить его тело руками, выражая свою привязанность, хоть до этого она слишком категорично относилась к альфам. Хотя, впрочем, это не ошеломляюще, потому что Хосок был действительно чудесным человеком, и даже то, что он был альфой, не могло испортить его. Их голоса звучали просто восхитительно под треск костра, когда они сцепились руками и стали ходить по кругу в подобии хоровода. Чимин стоял в центре их круга, поворачиваясь, чтобы схватить чьё-нибудь лицо ладонями и заставить посмотреть себе в глаза. Фрейлины смеялись, когда Хосок моргал первым, так что ему приходилось встать в центр вместо Чимина. ― Должны ли мы умереть вместе? ― спросил альфа, беря скулы омеги в свои пальцы. ― Должны ли мы умереть сегодня? ― Я знаю, что вы помните, ― пропел Чимин, не отводя взгляда от коричневого глаза Хосока, по краям которого было видно кровавые нити. Когда Суна выдохлась, ― она была самой старшей в этой комнате, так что то, что она села в угол с лютней, не было чем-то новым, ― за дверью послышалась суета, но никто не обратил на неё внимание. Сёстры запели громче. Чимин рассмеялся и встал с ними в линии, чтобы прогуляться так по комнате, однако тут же случилось неожиданное: дверь распахнулась, а в неё зашла Саран со свитой своих фрейлин позади. ― К нам пришло известие, ― проговорила она, сначала не заметив, в каком виде перед ней предстали придворные дамы с королём и маркграфом. Юри рассмеялась первая, не выдержав, и согнулась, почти опуская голову к полу оттого, насколько сильно она хохотала; Чимин улыбнулся настолько широко, что уголки его губ стали дрожать от напряжения. Все в этой комнате резко уставились на Хосока, который неожиданно отпустил руки фрейлин и сделал реверанс, смотря в глаза прямо разъярённой Саран, которая ахнула, когда свита Чимина рассмеялась так громко, что это, должно быть, было слышно на другом конце коридора. ― Прости, сестра… ― удалось прохрипеть Чимину, когда он наконец-то прокашлялся от смеха и вытер слёзы. Саран поджала губы; её челюсть была напряжена, а ноздри раздулись. Омега подошёл к ней, чтобы аккуратно достать из её рук скомканный пергамент, который он развернул перед полукругом вытянувшихся к письму фрейлин. ― Юнги прибывает сюда совсем скоро, ― удивлённо проговорил Чимин, поднимая глаза навстречу растрепавшимся волосам на макушках фрейлин. На следующий день Чимин увидел его. Перед этим он, несомненно, успел знатно извести фрейлин, который слушали речи омеги о том, как он злится на альфу, о том, насколько он соскучился по нему. «Мои волосы не выглядят слишком блестящими?» ― удалось ему спросить Юну, которая в избытке чувств кинула в него подушку, чтобы заставить хоть каким-то образом упокоиться. Хосок сжал его руку, когда свита принца Роттенбергского вошла во двор. Тогда Чимин и увидел альфу, который восседал на своём фризе. Его лицо стало свежее, несмотря на то, что щёки несколько впали, открывая больше теней. Волосы Юнги подросли, местами касаясь даже носа, если этого позволяло положение прядей, ― Чимин подумал о том, что он сможет попробовать заплести из волос альфы косы, если очень сильно постарается. Они не виделись чуть больше месяца, но казалось, словно Юнги стал старше, быть может, его таким делали потемневшие брови, которые придавали его лицу угловатости. Омега ощутил позабытое чувство: в его животе сгустилось тепло и тут же пропало, что бывало тогда, когда он видел Юнги; Чимин понимал, что не было проку в том, что ругает себя за свою радость от возвращения альфы. Юнги слез с коня слишком быстро, улыбаясь Чимину, который лишь слегка повёл подбородком, сжав зубы, чтобы по случайности не улыбнуться в ответ. Альфа подошёл к другому всаднику, ― это был его отец, ― и, дождавшись, пока тот слезет со своей лошади, прошёл по заснеженной тонким слоем земле к карете. Дверца приоткрылась, отчего с крыши почти посыпался снег. Около порожка свесилась нога в зашнурованном сапоге, за которым выпал и край юбки. Чимин увидел руку в кожаной перчатке, а затем — целую юбку синего платья, за которой из кареты появилась копна чёрных кудрявых волос, отливающих от солнца синеватым серебром. Из черт лица, которые Чимин увидел у леди Роттенбергской, был орлиный нос, о котором Юнги рассказывал, так стараясь объяснить, как всё же выглядела Диана. Во всяком случае, описания Юнги никак не могли сравниться с её потрясающей красотой, которая почти сразила Чимина, ― он пожелал бы присесть, чтобы перевести дух, если бы не альфа, что посмотрел на него сразу, после того, как принял её руку в свою. Она положила свою длинную широкую ладонь на грудь принца, чтобы мягко отодвинуть его с пути, и тогда Чимин сдался, делая шаг навстречу этой прекрасной женщине, глаза которой, по всей видимости, искали именно его — Трамантанского короля. Чимин шёл к ней, стараясь не вытягивать руку, которой он так хотел коснуться её восхитительной щеки; около округлых тёмных глаз Дианы было много морщин, но они разгладились, когда она перестала улыбаться, завидев омегу. Чимин глубоко вдохнул, когда он остановился рядом с ней. ― Леди Роттенбергская, ― сказал он, ― что привело Вас в Марбанингский замок? Диана поклонилась, когда Чимин взял её за руку. ― Мой пасынок привёз меня сюда, потому что боялся моей хвори, Ваше Величество. Однако я спешу заверить Вас, что поправляюсь. Её голос звучал столь низко, что казалось, словно что-то мешало ей говорить, ― Чимин быстро догадался, что она хрипела из-за болезни, но он мог поклясться себе, что это ничуть её не портило. Глаза Дианы были розовыми по краям, ― можно было предположить, что это произошло из-за ветра или усталости, потому что глаза Юнги были такими же. Чимин подумал о том, что альфа мог слишком сильно устать. Не было ли ему холодно? ― Милорд не известил меня о том, что Вы больны, ― кивнул омега, когда к ним успел подойти Юнги. ― Диана, милая, Вы уже познакомились с королём? ― спросил альфа, беря её руку в свою, чтобы оставить на тыльной стороне поцелуй, пусть его мачеха и носила перчатку. Его глаза на мгновенье задержались на Чимине, а затем Юнги отпустил ладонь своей мачехи, беря омегу за пальцы. Он прошептал о том, что скучал, слишком жарко, так что Чимин глубоко вздохнул от того, как ярко отозвалось прикосновение губ Юнги к его коже. ― Миледи, полагаю, Вам нужно отдохнуть после длительного пути, ― Чимин взмахнул рукой, подзывая слуг, чтобы попросить их помочь Диане обустроиться в её опочивальне. ― А пока я пообщаюсь в Вашим пасынком, нам нужно многое обсудить. В глазах альфы он увидел непонимание. ― Надеюсь, Вы не слишком голодны, милорд? Мелкие снежинки, что падали с неба, задержались на его ресницах. Чимин проводил взглядом Диану и отца Юнги, которых слуги увели в крыло, где, скорее всего, они смогли бы пообедать. Густые кудрявые волосы леди Роттенбергской были покрыты тонкой снежной фатой. Фрейлины получили от Чимина приказ, ― когда они все вошли в тронный зал, ― помочь остальным прибывшим из свиты короля Роттенбергского устроиться в замке. ― Прошу вас сделать это как можно скорее,―сказал он, мягко улыбаясь гостям, ― попросите помощи у других слуг. Сёстры поклонились ему, зазывая за собой свиту. Юри взглянула на Чимина с интересом, на что омега просто кивнул, безмолвно обещая, что он сделает всё осторожно, поэтому перед тем, как повернуться к Юнги, Чимин пообещал себе, что не станет злиться на альфу, а объяснит всё учтиво и спокойно. Уголки глаз Юнги поддеты розовым из-за усталости, однако сам альфа кажется бодрее Чимина. Омега хочет пригладить его влажные растрепанные волосы, чтобы снег стаял с них, но он не позволяет себе сделать этого, вместо нежности Чимин проявляет к нему лишь строгость: ― Куда Вы уезжали, милорд? ― он спросил это, прекрасно зная, что альфа был дома, однако Чимин хочет услышать признание от него. Омега провёл ладонью по макушке, чтобы забрать сырость со своей головы, и отошёл немного в сторону, вставая сбоку ― Юнги был вынужден повернуть голову, чтобы посмотреть в глаза Чимина. ― В Роттенберг, Ваше Величество, ― альфа не двигался, в то время как Чимин никак не мог стоять на одном месте, его ноги то и дело сами ступали на несколько шагов ближе к трону, или наоборот, на выход. ― Почему я не знал об этом, милорд? ― Я… ― Разве я не был достоин в момент, когда ты был так нежен со мной, знать, куда ты отправляешься? ― Чимин обратился к нему слишком грубо — его тон был почти непотребным, он словно умолял. ― Милый, я… ― Для Вас я — Ваше Величество. Омега сказал это и едва ли заметно сморщил нос от тупой обиды и детской злобы. ― Ваше Величество, ― продолжил Юнги, и Чимину на мгновенье показалось, что тот закатил глаза, ― я по глупости своей решил, что это совершенно не важно для Вас…Знать о моих деяниях. В тронном зале было тихо. Казалось, словно если Чимин прислушается, он сможет распознать, насколько громко грохочет сердце в груди Юнги, насколько ровно он дышит. Если бы Чимин мог, он бы послушал мысли альфы в это мгновение. ― На одно мгновенье я подумал, что после нашей близости между нами что-то изменилось, словно зыбкие чувства стали ощутимыми, ― омега нахмурился и с нескрываемым сожалением посмотрел в глаза Юнги. ― Древнее испытание — не о любви или крепкой дружбе на века. Вы напомнили мне, милорд, что это вовсе не сказка. Альфа молчал. В ту же секунду в груди омеги стало тесно, а слёзы могли выступить на его щёки, однако он стоял как можно твёрже, и рука его от безделья потянулась к короне, оглаживая крупные камни. Цвет губ Юнги напоминал тот самый полупрозрачный бледный сапфир, который выпал из самой дорогой короны, которая когда-либо имелась у Чимина, ― Саран запретила надевать её до тех пор, пока омега не взойдёт на престол, после чего у него, по словам сестры, появится больше уважения к короне. Глаза Юнги отчего-то расширились, и он тряхнул головой. ― Я, сам того не желая, дал Вам повод беспокоиться, и… ― О, милорд, не нужно этого. Давайте истолкуем вместе: ведь не проще ли быть без обязательств? И тогда ни я, ни Вы не будем обеспокоены. Юнги нежно протянул свою чудесно красивую ладонь к лицу Чимина, однако тот был непоколебим и холоден: ― Не смейте касаться короля без его разрешения, милорд. Мы не в покоях, чтобы Вам было дозволено ласкаться. Ладони Юнги застыли перед его лицом. Омега отошёл от него, снимая корону с головы. ― Я не хотел участвовать, ― начал альфа по мере того, как Чимин стал выходить из залы, ― я не знал, что всё так обернётся, что здесь будем мы. Чимин остановился, сжимая корону в руке. Он развернулся к Юнги и расправил плечи, чтобы альфа не заметил его обиды. ― Кто «мы»? ― омега покачал головой. ― Ты ― Чимин и я ― Юнги. Чимин вздохнул так бурно, словно человек перед ним совершенно не понимал сути своих слов, словно разговоры были детскими, словно Юнги сейчас говорил на другом языке, который никогда и никем не будет понятен. ― Нас с тобой связывают лишь тёплые чувства, позволь. Мы друзья. Особенные, но не боле, ― Чимин вскинул подбородок, всматриваясь в глаза альфы. Его красивое лицо, кажется, немного осунулось за те пару недель, что они не виделись. ― Прошу, не думай ничего лишнего. Вот он бережно провёл рукой по холодной щеке альфы, прикрыл ресницами свои слёзы и легко развернулся, так что плащ почти запутался в его ногах. Чимин надел корону, расправил длинные волосы и шагнул на выход из тронного зала. ― Ах, чуть не забыл, ― он развернулся и снова шагнул навстречу к Юнги, который стоял словно в ступоре, ― по случаю приезда твоей мачехи мы устроим тёплый приём, после которого я надеюсь увидеться с тобой в своих старых покоях. Альфа словно не услышал этого. Он на несколько мгновений развернулся к трону, и, кажется, принялся рассматривать гобелены, висящие у стены за подиумом. Чимин вскинул брови на такое хамство и уже было порвался позвать принца снова, однако тот обернулся сам, и в глазах его проявилось нечто холодное и беспристрастное, тёмное и совершенно ужасающее. Таким Юнги был, когда только прибыл в Марбанингский замок. Глаза альфы не светлели даже тогда, когда Чимин поймал его в коридоре во время самого разгара приёма; это было чрезвычайно опасно, но омега всё же взял принца за шкуры на воротнике и прижал к стене, чтобы жарко и трепетно поцеловать его. В ту минуту Юнги был таким красивым и недоступным, что Чимина ни раз посещали грешные мысли о том, чтобы где-нибудь уединиться. Ужин — хвала духам — не длился долго. В холодных забытых покоях, где на тумбе была зажжена всего одна свеча, Чимин лежал на тёплой груди Юнги, закинув бедро на его ноги. Прикосновения альфы боле не являли собой трепет и нежность, они были всего лишь страстными и едва ли не грубыми; даже несмотря на то, что их тела грели всего лишь меха и одеяла — растопить камин не было времени — Чимин всё равно не чувствовал холода из-за разгоряченного дыхания, своего и Юнги. Большая ладонь альфы гладила ногу Чимина от колена до ягодицы, лицо его было сокрыто мраком, ― с трудом удавалось разглядеть то, как блестели чужие глаза в свечном свете. Налитые губы Юнги были такими заманчивыми, однако омега всё никак не решался вновь опробовать их. ― Милорд, ― прошептал Чимин, легко касаясь грязных мехов около плеча Юнги, ― меня мучал вопрос: откуда Вы знаете об этих делах? Скорее всего, альфа небыстро понял, что его спрашивают о занятиях любовью, так же, как и Чимин своей тяжёлой головой не сразу распознал, что его пальцы касались семени или смазки на мехах. Прежде чем Юнги смог что-то ответить, омега продолжил: ― Помнится мне, что моя сестра рассказала об этом всего пару лет назад. Он поднял весёлые глаза на темноту, туда, где должно было быть лицо альфы, и со смущением рассмеялся негромко, однако слишком неуместно. Чимин вытянул руку по мехам, укладывая голову на грудь Юнги, и, трясясь от смеха, почувствовал, что чужое тело также нечасто подрагивает, однако это было вовсе не от того, что альфа тоже был весел, а потому что стеснённый и виноватый смех омеги был слишком сильным.