Goners

      

Аояма

— Бокуто! Нет молока в доме! Почему ты не купил, когда возвращался со свидания с Акааши? — крикнул из кухни Куроо. В ответ последовала долгая тишина, поэтому, тяжело вздыхая и мысленно проклиная Бокуто, ему пришлось направиться в спальню, где, по идее, должен был быть последний. Через едва приоткрытую дверь выглядывала беспросветная темень комнаты, и, когда со скрипом Куроо приоткрыл ее, ему на секунду показалось, что сейчас из черных глубин прозрачной марой вылезет нечто, чему место определённо в фильмах ужасов, иначе мерещилось, что там и вовсе никого нет живого. Терпкий, со странным смешением всевозможных резких запахов воздух ощутимо, неспеша покидал маленькое пространство, освобождаясь душным густым шлейфом, таким, что, казалось, его можно было тут же словить рукой за невидимый скользкий хвост и ощупать всякого рода неприятности, напоминающие пузырчатые выпуклости. «Не помешало бы открыть окно» — сразу подумал Куроо и шагнул внутрь, на секунду вдруг засомневавшись, точно ли Бокуто вернулся домой, или ему просто послышался недавний звук открывшейся и закрывшейся двери в прихожей? Когда Куроо распахнул дверь достаточно широко для того, чтобы внешний свет забрался в комнату, перед ним открылся умопомрачительный вид: раскинувшийся на своей кровати Бокуто, даже не до конца переодевшийся после прогулки. — Сколько раз тебе повторять, что я не встречаюсь с Акааши, — голос Бокуто был приглушён подушкой, из-за чего Куроо пришлось внимательнее вслушиваться, хотя, по праве говоря, он и вовсе не ожидал никакого ответа. — Мы были на каком-то концерте другой группы, которая раннее предложила нам записать совместную песню, и… — Что?! — перебил Куроо, заставляя Бокуто невольно вздрогнуть и зажмуриться от резкого громкого звука. — Почему я об этом ничего не знаю?! — Он даже схватился руками за деревянный дверной косяк, который был явно готов вот-вот беспомощно треснуть. — Я пытался сообщить тебе об этом, но ты как обычно был слишком занят в студии, и даже подойти было боязно, — немного оживился и повернулся лицом к нему Бокуто. Куроо пару секунд помолчал, обдумывая его слова, и всё же решил не поднимать данную тему, потому что ругаться — последнее, чего хотелось в данный момент. Он глубоко вздохнул и спокойно произнёс: — Ладно, тогда придётся мне идти в магазин. Спокойной ночи. — и отошёл от дверного прохода, закрывая дверь и предоставляя Бокуто возможность поспать. И всё же, спорить и придумывать кучу отмазок, выгораживая свои сильное ночное нежелание и такое же сильное неутолимое желание выпить сладкого молока (вы можете себе представить, как сложно уснуть в последнее время без спасительного холодного молочного стакана перед сном), лень, боль в спине и то, что любимые спортивки в стирке, было уже слишком поздно. Дело в том, что Куроо не выходил на улицу больше недели или даже больше двух недель, или трёх… Он потерялся во времени, не зная даже, который сейчас час, — последние два дня пролетели очень занимательно в сочинении альтернативных каверов на песни известных исполнителей — а потому, когда взглянул в телефон, увидел светящиеся цифры: ноль, точка, двадцать семь. Конечно, тут можно было бы слегка удивиться, безнадёжно почесать затылок, зевнуть и пойти обратно в свою комнату-студию пилить каверы-тренировки, но был всего один нюанс, без которого было бы довольно проблематично закончить этот день (а точнее, ночь), в виде картонной прямоугольной светлой коробки с густо-белой прохладной сладкой жидкостью внутри и с насыщенного синего цвета большими буквами на ней (возможно, ещё и с рядом нарисованной коровой), выложенных в простое: «Молоко, два с половиной процента». Накинув чёрную джинсовую куртку и капюшон на слишком лохматые грязные волосы, Куроо поспешно вышел из квартиры на освежающий ночной воздух. Погода майского Токио нынче напоминала марсианскую — днём жарило под тридцать, а ночью, по ощущениям, чуть ли не падало до нуля. Куроо сильно не хотелось покидать уютные четыре стены, выходить на мёрзлый воздух среди ночи и искать тот самый единственный и неповторимый круглосуточный супермаркет, сродни тем самым «Коричным лавкам», о которых писал Бруно Шульц, фантастически и мечтательно существующим волшебной пеленой в детском сознании; однако, в этом не было ничего сверхудивительного — всегда так, когда слишком долго засиживаешься в своей зоне комфорта в тесной квартире, всегда сложно заставить себя начать что-то делать, переключиться на что-то другое, не меньше необходимое. К тому же, можно было бы со стороны предположить, что ему, парню почти под метр девяносто, с крепким телосложением и в тёмной одежде, вероятно, должно быть как минимум комфортно в такой час, словно наконец наступивший для него и подходящий для его дерзких приключений — на первый взгляд его можно даже испугаться, — но он, правда, отчаянно не хотел бы этого и в то же время вовсе не мог это контролировать. Прогуливаясь по почти безлюдной улице, Куроо засмотрелся на мелькающие яркие разноцветные вывески, соединённые с высокими зданиями, что примерно через несколько остановок автобуса плавно перетекали и формировались в вечно движущийся перекресток Шибуя. Давно он не ходил в этом направлении, подмечая про себя с каждыми новыми десятью метрами, что наплыв людей постепенно увеличивается, несмотря на время. Если захотеть и постараться, поднять голову вверх, обойти взглядом яркие вывески и немного замедлить шаг, можно увидеть куски насыщенного тёмно-синего неба, усеянного появившимися мелкими серебристыми звёздами, точно рассыпанными песчинками соды на черной скатерти — явно баловство какого-то космического мальчугана-хулигана. Эти совсем маленькие далёкие огни, казалось, дружно освещали улицу вместе с необъятным и близким современным сиянием реклам на домах. К огромному разочарованию Куроо, даже в «традиционном» круглосуточном на соседней улице никого не было, хотя свет предательски горел. Ждать продавца в планы никак не входило, поэтому, пошевелив мозгами и тщательно рассудив над всей ситуацией, Куроо пришёл к умозаключению, что через пару остановок на метро есть ещё один круглосуточный дешёвый супермаркет, так что в данный момент не нашлось лучшего варианта, как поехать туда. Там как раз можно было купить не только молоко, но и ещё пару снэков по недорогой цене. Главное, чтобы он работал, а всё остальное не так важно, хотя единственным неудобством может стать разве что только то, что ему нужно успеть на один из ночных, вероятно последних поездов. Пока Куроо шёл, ловя под большую джинсовку безжалостный холодный ветер, он успел не один раз мысленно поблагодарить себя из прошлого за то, что снял квартиру в очень удобном месте, ведь до метро и любой другой остановки общественного транспорта было относительно близко: он почти сразу спустился на эскалаторе к платформе. Людей на станции Аояма почти не было, только изредка встречались двое или трое уставших, похожих на офисных работников, которые желали только одного: поскорее соединиться с мягкой постелью. Куроо старался не смотреть на них, засунув руки глубоко в карманы и опустив голову под капюшоном, он мимолётно словил странное ощущение, что его обходят издалека именно из-за его внешнего вида, идеально вписывающегося в, как говорится, подходящее время в подходящем месте. Но, увы, как жаль, что его это мало задевало сейчас. Пройдя в конец пустой платформы, чтобы, когда приедет поезд, можно было сесть в самый перед, Куроо вдруг услышал музыку. Самую настоящую музыку. В метро. Почти в час ночи. Звучащую откуда-то издалека, насыщенно наполненную раздражающим эхо от голых стен, что мешало понять, какая конкретно это мелодия и где находится ее источник. Сначала Куроо решил не придавать этому никакого значения, почему-то ссылаясь на возможно слишком долгое случайное бодрствование в последние дни и усталость, из-за которых теперь он слышал звуковые помехи под черепной коробкой, или на то, что у кого-то просто звонил телефон, либо кто-то не до конца подключил наушники. Но, постояв и не нарочно сосредоточено послушав несколько минут с неотрывно прилипшим к толстым грязным рельсам внизу взглядом, он напрочь отказался от всех сомнений: это определенно была игра на пианино. Кто-то играл на пианино! После осознания, он ещё пару долгих секунд просто стоял и вслушивался, пытаясь определить мелодию и не обращать внимания на противное, точно издевающееся и насмехающееся, задорно прыгающее эхо. В голове логически начали одна за другой всплывать мысли о том, например, какого черта кому-то взбрело в голову играть в такое время, да ещё и в метро. На мгновение у Куроо снова появились вполне уверенные предположения, что это может быть просто записанное аудио или радио, которое сейчас воспроизводят на станции (хотя, всё же, в пол первого ночи?), но он быстро понял, что это не так — звук был живым, а Тетсуро хорошо знал, что это значит и как это распознать, сомнений быть не могло, к тому же, музыка очевидно раздавалась сверху — со второго этажа, где обычно находились маленькие киоски на любой вкус и цвет, и сейчас все, как один, были закрыты твёрдыми складками истерзанных роллетов. Любопытство не давало спокойно стоять, сложа руки, и ждать поезд, — всё же, было слишком интересно узнать, откуда шла неожиданная музыка, кому это настолько не спалось. Куроо не выдержал — а если честно, даже не пытался сдерживаться, — решил пойти по звуку и хотя бы одним глазком или мимоходом, боковым зрением, увидеть маленькое специфичное, возможно выступление. Пришлось подняться по ступенькам на верхний этаж, уткнуться в голую оббитую стену, потом уже разноцветно изрисованную городскими художниками, и услышать громкий, заглушающий свист подъезжающего снизу поезда (скорее всего, как раз его). Куроо медленно приближался к источнику звука, внимательно насторожив слух, и, когда мелодия стала значительно громче и выразительнее, он без всякого сомнения узнал ее. Кто-то играл «Comptine d'un autre été». Мелодичная и, по своему звучанию, очень трогательная музыка, вызывающая вибрирующее чувство в такт плавным аккордам с редкими интервалами, так, что пробегали мурашки по всему телу. Она приятно обволакивала своей нежностью уши, но в то же время почему-то держала тело в напряжении, будто увлечённо рассказывала свою волнительную историю, будто что-то грандиозное могло вот-вот произойти — тут или там, — так что слушай и будь готов к неминуемому потрясению. Куроо тут же вспомнил, что это, вроде как, саундтрек из какого-то фильма, о чём сразу позабыл, потому что мысли самовластно сменились воспоминаниями о том, как когда-то давно он пытался сам выучить её на гитаре, но в то время был ещё совсем неопытен, и поэтому выучить полностью эту мелодию на удовлетворяющем его самонадеянное тщеславие уровне оказалось довольно нелегкой задачей. Но сейчас играл кто-то явно опытный, возможно даже профессионал или настоящий пианист. Куроо завернул за угол — судя по кружившему уличному воздуху, он приближался к выходу из метро, — отсюда музыка доносилась в особо хорошем качестве слышимости, так что он наконец смог увидеть самого музыканта. И тут же словно оцепенел, прищурился, усмиряя ненужные сомнения наподобие: «Да ладно, это что, шутка? Это всё на полном серьёзе?», ведь это неожиданно оказался молодой парень, правильнее назвать, юноша, вероятно старшеклассник, с достаточно длинными (чуть ниже плеч) сальными волосами, концы которых были окрашены в блонд, а тёмные корни отросли аж до уровня ушей, точно напоминая Куроо шоколадно-ванильный пудинг. Он играл на небольшом сереньком семи-октавном синтезаторе, как можно было на первый взгляд определить, относительно недорогом. От глаз Куроо также не укрылось худое телосложение, достаточно низкий рост (хотя, любой бы упрекнул его в этом скором определении, напомнив: «Это ты шпала!»), ему даже сначала ошибочно показалось, что это девушка, пока он не подошёл поближе и, находясь на безопасном и незаметном расстоянии, но таком, чтобы от его глаз не скрывался загадочный уличный пианист, невольно засмотрелся. Лица юноши почти не было видно из-за склонённой над синтезатором головы и упавших вниз тонких длинных прядей волос; пальцы, кропотливо бегающие по клавишам с незаметной скоростью, были тонкие, а кожа бледная; одежда, в которую он был одет, точно выглядела на два размера больше: висячее тёмно-серое худи, широкие чёрные штаны и изношенные грязные кеды, выглядывающие из-под упавших и слегка загрязнённых от редких луж складок штанин. Куроо не заметил, как мгновенно потерял остатки бдительности, неосознанно разрешая себе заворожённо таращиться и, не в силах оторвать взгляда, следил за тем, как легко парили пальцы над белым рядом клавиш, как профессионально они перемещались с аккорда на аккорд, как ловко передавали извилистую дорожку нот во время кульминации — пальцы одной руки бегали быстро-быстро, точно-точно попадая на каждую узкую клавишу, а пальцы другой ритмично и смиренно нажимали в плавном спокойствии, и, будучи так по-разному расположенными, красиво восполняли мелодию. В некоторые моменты казалось, словно изящные пальцы в длинных рукавах и вовсе не прикасались к синтезатору — подушечки будто бы парили. Куроо, конечно, не мог назвать себя искусником в игре на клавишных, и всё-таки ему захотелось с детским восторгом и светящимися глазами воскликнуть: «Как круто!». Игра была совершенна! Натренирована до такого стопроцентного идеала, что, казалось, юный пианист тайно прятал вспомогательные колонки за пазухой. До чего музыка была наполненной и заполняющей, переполняющей всё, к чему дотянулся её чистейший, всесовершенный, трепетный звук! Самая настоящая даже несмотря на то, что ее нельзя было пощупать пальцами, весомо задевающая все внутренние чувствительные струнки в груди! Куроо сказал бы — сочная, сладкая, яркая, точно самый толстый водянистый арбуз, принесённый тут же с грядки, или ослепляющее даже через затемнённые очки солнце на пляже, — если бы это описание в самом деле не звучало так несоответствующе вульгарно. Осознав, что стоит уже достаточно близко, чтобы быть замеченным, он решил не уходить, точно преступник, поимевший счастье насладиться проблеском драгоценностей со всяких позолоченных прилавков и в итоге ушедший ни с чем, или будто ему была совершенно безразлична эта прекрасная игра. Куроо ни в коем случае не хотел, чтобы пианист подумал, словно ему не нравится или он торопится поскорее уйти, поэтому наоборот подошёл ещё ближе, так, чтобы его наверняка увидели — и тот увидел, бросил вверх быстрый взгляд, просочившийся между шторок тонких прядей волос, и неожиданно сбился. Возможно, он испугался грозного вида Куроо? Неужели Куроо был действительно настолько страшный поздней ночью? На удивление, почти сразу пианист снова опустил взгляд на клавиши и, не задумываясь, продолжил играть, хотя на этот раз, Куроо был полностью уверен, мелодия лилась более скованно через его пальцы. Уже знатно и безвозвратно нарушив атмосферу, Куроо переключил внимание на небольшой чёрный открытый чехол от синтезатора на полу, внутри которого было несколько монет и пара скрученных купюр. Сомнений не было: музыкант пытался заработать немного денег, но — как жаль, ведь парень действительно мог бы получать на руки деньги подостойнее и в гораздо большем количестве, с такими выдающимися способностями… Плывя по размеренному течению своих мыслей, скорее сгоряча, Куроо пришёл к гениальнейшей идее, будто витиеватый пазл — бац! — и сам сложился: почему бы новому музыканту не присоединиться к его группе? Ведь когда-то они с Бокуто всерьёз поднимали тему о третьем участнике, и было бы замечательно, если третьим будет именно клавишник, потому что их музыке ужасно не хватает чего-то настоящего, разбавляющего сгустки звуков их резких музыкальных инструментов — мелодии пианино (или синтезатора). Так, может, это и есть тот самый редкий удачный шанс? Раздумья незаметно затопили его с головой. Он задумался, быстро представляя возможные далёкие будущие трудности, а также разные приятности, нелепо связанные с желанием, всего мимолётным предположением — как бы да что бы, если бы они играли все вместе. Если бы они только… Но сладко-нежная мелодия близилась к концу, пианист играл последние сложные аккорды, снова полностью погрузившись в процесс. И, как только он закончил, стало до ужасающего тихо, только где-то вдалеке было слышно гул очередного приближающегося поезда. Куроо сразу вспомнил о магазине и молоке, и мысль эта сначала охватила тревожным страхом с головы до ног, но потом разъяснилось — молоко, собственно, вдруг так обыкновенно обесценилось. Пианист снова поднял свой острый, сверкающий взгляд, явно почувствовав себя неуютно от того, что кто-то напрямую внимательно наблюдал за всеми его действиями, и вдруг по-настоящему удивил (во второй раз), поднимая голову и слегка открывая свое белоснежное, почти светящееся лицо, которое раннее было скрыто волосами. От скорости неожиданно, но по их расположению вовсе не удивительно, Куроо встретился с ним взглядом: на него смотрели не дольше секунды большие золотистые — почти жёлтые — глаза. И Куроо эгоистично соврет, если скажет, что ни капли не испугался острой искры, блеснувшей внутри тёмного зрачка через прослойку упавших передних волос. Этот взгляд был резким, жутким, кажущимся по-опасному хищным, хотя на самом деле юноша был, видно, напуган, и то, как он скорее настороженно посмотрел, явно брало начало с тревожных опасений. Мгновенно отведя взгляд, он принялся собирать свои вещи — возможно, присутствие вылезающих, подобных Куроо, неоднозначно выглядевших парней в такой час подсказывало, что пора уже направляться в сторону дома. И тогда Куроо не смог умолчать: — Не знал, что почти в час ночи тут ходят люди, так что ты решил обосноваться именно здесь, чтобы подзаработать… — прозвучало почти как сарказм. Стараясь как можно скорее сложить свой переносной синтезатор в чехол, тот тихо, почти прошептал в ответ: — Однако, ходят. До Куроо не сразу дошло, что на самом деле в пример привели именно его. В ушах застряло странное ощущение, — недавняя мелодия до сих пор где-то здесь слышимо кружила, отбиваясь от стен и залезая уши. Куроо стоял и только поверженно смотрел на согнувшуюся спину перед ним. Оба молчали. Спина умело делала вид, что не замечает стоящего рядом незнакомца, и Куроо, наблюдая за тем, как она почти безрезультатно пыталась справиться с синтезатором, чтобы сложить его в чехол, долго не думая, набрался смелости (или тупости) и присел на корточки возле, принимаясь помогать; взял синтезатор с одной стороны, сразу подмечая, что он не из лёгких. Ему снова стало немного жаль пудингоголового, ведь тому приходилось таскать такую тяжесть, да и казалось, будто сам синтезатор был тяжелее своего владельца, который, явно испугавшись чужих рук слишком близко, тут же отшатнулся в противоположную сторону. Куроо пришлось самому засунуть инструмент в чехол, хоть немного и криво, как тут, застегивая собачку до плотного конца, он заметил на псевдо-лейбе аккуратно вышитые именные иероглифы белой ниткой, уже порядком покрытые несмываемым слоем грязи и пыли под давлением лет. Напряг зрение и с тайной пылкостью быстро прочитал: Ко-зу-ме Ке-н-ма. Тогда, на секунду отрешенного, его ярко осенило странно-победное чувство, удача, но он решил пока попридержать этот всплеск за зубами — подсознательно прекрасно понимая свою нестерпимую наглость, если вдруг не выдержит дополнительной дозы любопытства, — будто «на десерт». — Как ты… — заговорил, поднимаясь на ноги, — Как ты принёс сюда синтезатор? Он ведь нелёгкий. В ответ пианист, вероятно по имени Козуме Кенма, промолчал, сгибаясь, чтобы в следующий момент придвинуть чехол поближе к себе. Куроо свысока наблюдал, как он перекинул через узкие плечи непонятно откуда взявшийся маленький рюкзак с милым брелком в виде рыжего кота и встал возле лежащего инструмента, всем своим видом представляя безучастность и молчаливое отчуждение. Однако в этом упертом детском игнорировании Куроо от чего-то учуял нотки страха — наверное, тот мог ощущать вполне обоснованную угрозу и потому не хотел поддерживать разговор. Правда, этот пудингоголовый парень постепенно казался слишком странным, как бы Куроо не пытался мысленно переубедить себя — и действительно, если он сейчас отошел бы чуть подальше и взглянул на него свежим взглядом в этом мерцающем сумрачном свете бетонного перехода, то мог бы легко представить, что это молодой бандит, который грабит невинных тётенек в переулках — ха, и кто теперь вписывается в образ пугающего парня в три ночи? — Я собирался звонить другу, чтобы он приехал и помог мне с синтезатором. Мне надо уже ехать домой. — совсем тихо и недовольно послышалось, да так холодно, что даже здешний ночной вонючий сквозняк показался тёплым летним бризом. Куроо особо не задумывался перед тем, как произнести глупое: — Я могу тебе помочь. Ладони Козуме Кенмы крепко сжали лямки рюкзака, голова его ещё ближе притянулась к грязному полу. Конечно, он изо всех сил старался сторониться липкого незнакомца с крупным телосложением и высоким ростом, не говоря уже о доверии. — Я лучше подожду своего друга. — Послушай, — отрезал Куроо, начиная не находить себе места; он скинул назад черный капюшон, как только паренёк достал из кармана телефон и принялся набирать номер, — ему даже показалось, что тот набирал номер вовсе не своего друга, о чем можно было несложно догадаться, а, возможно, тот самый из трёх цифр. — Знаю, что ты можешь подумать обо мне, но я не собираюсь похищать тебя и делать какие-то ужасные вещи. На самом деле, я тоже музыкант, и мне очень понравилась твоя игра только что! — затараторил, не на шутку оживившись. Почему-то внутреннее чутье подсказывало, что нужно поторопиться и объясниться, и чем быстрее, тем лучше. После информации о музыканте, пудингоголовый юноша выключил телефон, но что-то подсказывало, что вовсе не внезапная новость заставила его это сделать или как-то переубедила — неужели он уже так быстро дозвонился или написал смс? — И… в общем… У меня для тебя есть одно предложение… Не хочешь присоединиться к нашей группе? Я вокалист и гитарист, мой лучший друг барабанщик, нас всего двое, но есть ещё один — менеджер. Самый настоящий менеджер! Пускай и карликового лейбла, и пускай мы практически не продвигаемся ввысь… Но! Это пока! — В какой-то момент Куроо начал возбуждённо жестикулировать, стараясь привлечь хотя бы долю тусклого внимания. — Не волнуйся, проблем точно не возникнет, будем продвигаться вместе, как по маслу. Предложение заманчивое, что думаешь? — немного криво заулыбался, не теряя быстрой надежды. — Думаю, проблемы уже начали возникать. А ещё я думаю, что этот синтезатор выглядит вовсе не таким тяжелым прямо сейчас. — Да брось! Я сразу же согласился бы, впрочем, не только я. Какой музыкант не хотел бы неплохо зарабатывать на своём творчестве по-достойному? В ответ блеснул едкий взгляд, физически больно вонзившийся и проколовший насквозь смелую самоуверенность Куроо. Вслед полностью открылось раннее прикрытое передними волосами лицо: большие глаза, тонкие брови, короткий маленький нос и потрескавшиеся до бордовой корки губы, верхняя из которых была немного больше нижней. Всё таки нечастая комбинация: поистине ангельское лицо и взгляд самого Сатаны в одном! Куроо это почему-то показалось интересным. — Мой друг скоро приедет, — парень настойчиво гнул своё. «Хороший, должно быть, этот друг, раз в час ночи безоговорочно слушается и приезжает, чтобы помочь своему любимому приятелю отвезти синтезатор домой» — с трудом проглотил острые слова Тетсуро. — Ладно, подождем его вместе. — Зачем? Я же сказал, что не хочу вступать в вашу группу, если такая вообще есть. — Есть конечно! — с задетой гордостью нахмурился, — Мне тоже кажется, что некий друг-помощник по переноске синтезатора не появится в такой час. Если такой вообще есть. — Может, и не появится в поздний, зато в ранний точно будет, — после этих слов он еле воздержался, чтобы с силой не прихлопнуть ладонь к своим губам. Куроо выдержал не совсем понимающее длинное «А…», слышимое на выдохе. Впрочем, пудингоголовый Козуме-кун — так Тетсуро бессовестно соблазнился прозвать его у себя в мыслях — действительно строил первое впечатление человека, которому по всяким причинам не спится по ночам. Как там говорилось? «Стиль такой». Стиль вмятых кругов под глазами, посеревшего и побледневшего лица, помятой одежды а-ля что первое из шкафа выпало. Смотря на Козуме-куна, Куроо неосознанно сопоставил и себя с ним, — от этой мимолётной дымки фантазии вдруг захотелось невесело расхохотаться. Козуме-кун присел на краешек синтезатора, так, чтобы ни в коем случае не раздавить или не задеть переднюю панель и клавиши под прослойкой чехла, и вытащил из рюкзака небольшую старенькую чёрную приставку, тут же погружаясь в неё; тонкие пряди беспорядочно повисли над загоревшимся экраном, едва ли щекоча заёрзавшие пальцы на кнопках. Куроо почти оскорбило это нахальное равнодушие, ярко вопившее о том, что его присутствие явно стало больше незаметным в этом пустом переходе. Поэтому он, подавляя в себе колкие порывы очередных едкостей, сдержанно вздохнул и поспешил обхлопать себя ладонями по всем карманам, извлекая пару крупных монет. Молча оставил их на другом конце чехла синтезатора, а после ушел, чувствуя себя поверженным и слабым, с незаметно поднимающимися горячими потоками по венам сомнениями. Такому, как он, не с чего и не на кого обижаться — ещё слишком рано. Спускаясь обратно на платформу метро, Куроо не мог думать ни о чем, кроме размеренного составления плана дальнейших действий. Он сидел на твердом ряду сидений вероятно последнего ночного поезда и тихо безразмерно благодарил час, когда вагоны практически полностью были опустошены, так что никто не сдавливал, не закрывал своим присутствием напротив струю ночных плодотворных мыслей. И всё было бы здорово, только не снова этот же час — потому что внезапно начало предательски тянуть в сон, из-за чего он едва успел выскочить на нужной станции. Прибыв на место с ватной головой, Куроо сразу же сделал вывод: сегодня точно не его ночь. Единственный магазин, который вмещал в себя не только драгоценное спасительное молоко, но и столько надежд, оказался закрытым. Тем не менее, как бы то ни было, под наливающимся светлой заревой небом Куроо посетила возводящая хмурая мысль: «А надо ли оно уже, молоко?» После чего он поспешил домой, тайно надеясь услышать где-нибудь вдалеке, на очередной станции метро, эхо мелодичного ручья нажатия тонких длинных бледных пальцев на клавиши заурядного синтезатора. Кто бы мог подумать?.. Кто бы мог подумать, что на свете есть самые обычные бедные школьники, которые вмещают в себе столь громадный талант?.. И Куроо отрежет себе правую руку, если не добьётся своего в конечном итоге — вот такие твёрдые намерения по-обыкновенному закружили в разреженном холодном воздухе позднего майского Токио. Возле подъезда он не сдержался и закурил, думая, что приятное ощущение дыма в лёгких избавит от чувства дезориентации и потушит постепенно вспыхивающую злость. Надо было трезво и спокойно обхватить в уме со всех возможных сторон всю ситуацию, рассмотреть возможные варианты будущих действий и развития событий. В такие моменты Куроо чувствовал в себе дух великого шахматиста после незаконченной партии, который теперь проецировал детальный план нападения и захвата поля противника в скором возвращении обратно к игре. Сигарета быстро уменьшалась в крепко зажатых пальцах в унисон его мыслям, пока не превратилась в крошечный дымящийся бычок. Как и ожидалось, это немного помогло, и ему удалось успокоиться на ближайшее короткое время, — он поспешно пришёл к выводу, что даже если ему больше не выпадет шанса увидеться с талантливым Козуме-куном, то отчаиваться не надо, в мире полно пианистов (и не только), которые действительно хотели бы присоединиться к музыкальной группе и играть вместе, и которые не пренебрегали отношением к другим музыкантам и творчеством в целом. Уже спокойнее выдохнув последние клубы серого дыма из лёгких, Куроо потушил сигарету и, потерев уставшие глаза двумя пальцами, дабы избавиться от новых напряжённых мыслей, поднялся в квартиру. Там он первым делом сел за компьютер и ввёл имя пудингоголового Козуме Кенмы в поисковике Фейсбука, неожиданно поражаясь самому себе. С соседней комнаты слышался громкий заливистый храп Бокуто, а за окном на небе понемногу начали разливаться широкие предрассветные лучи оранжевого солнца; на самом деле, это всё начинало разжигать в груди отвлекающие тревожные нотки, захотелось снова закурить. Пальцы Куроо слегка подрагивали от усталости, когда он листал предоставленный светящийся список парней с одинаковым именем, быстро пробегался взглядом по аватарке каждого, но на глаза всё никак не попадалось недавнего лица среди предлагаемых или хотя бы намёка на шоколадно-ванильный пудинг. Стопа начала нервно постукивать по полу, Куроо задумчиво нахмурился, когда фото кота на одной из аватарок привлекло его внимание. Он постарался воспроизвести картинку из воспоминаний, где на чёрном рюкзаке висела небольшая игрушка в виде кота — возможно, это был негласный знак, что Куроо на верном пути и что сейчас он смотрел на профиль того Козуме Кенмы. Он быстро кликнул на сонно потягивающегося и зевающего серого кота в круглой раме иконки, словно боясь его потерять из виду по каким-то причинам, и вдруг словил себя на редком любопытстве. Не сильном, всего лишь тускло мерцающем искрами на фоне, но, вопреки этому, постепенно увеличивающимся в размерах. С трудом отбросив все мешающие навязчивые мысли, он принялся листать профиль с котом на аватарке, но, к сожалению, личных данных и фото самого хозяина странички Куроо не нашёл — только пару картинок одного и того же кота и персонажей из видеоигр. И он, правда, уже было не на шутку расстроился, что это не тот человек, когда вдруг увидел самое первое фото нескольколетней давности, на котором был изображён чёрный узкий синтезатор и листы с нотами на пюпитре, а внизу прикреплена короткая надпись: «Готовлюсь к небольшому выступлению». И всё, больше ничего. Куроо понял. Конечно. Лучшего доказательства и искать не надо, чтобы убедиться, что это тот самый талантливый парень из бетонного перехода метро. Куроо точно кипятком обдало, и он тут же зачем-то проверил статус, когда тот в последний раз был в сети — достаточно давно, почти год назад. Как-то огорчённо закрыв вкладку, он всё же нехотя отбросил идею со слежкой за профилем. Ах, если бы он был в сети!.. Куроо, вероятно, начал бы каждодневно писать ему, немного доставая. В своих сообщениях он пытался бы незамысловато тайно намекнуть на его редкие способности и, в конце концов, подтолкнуть к саморазвитию в сторону продвижения своей игры, например, в музыкальной группе или созданию собственной. Возможно, Куроо мог бы стать двигателем великого, вдохновителем, если бы… если бы на него взглянули в серьезном свете, для начала. А пока он неподвижно сидел вот так: в отливе насыщенных цветов восхода солнца, неторопливо заливающего его комнату, освещаемый контрастно-белым острым светом ноутбука, устало облокотившийся с запрокинутой головой на спинку стула. Он не выдержал и решил снова подчиниться яростно напавшему желанию закурить. «Не помешало бы уже найти тот вейп», — сразу как-то тревожно подумалось. Огонёк от зажигалки мелькнул в ярком тёпло-сером полумраке, а характерный звук колёсика на секунду разрезал шумную тишину, периодически перебиваемую храпом Бокуто за стенкой. Куроо закрыл глаза, глубоко сладостно затянулся, медленно высвобождая струи насыщенного дыма через ноздри и едва приоткрытые в приятном расслаблении губы. Он постарался тут же отбросить образ пудинговой длинноволосой макушки, с силой сжал веки. От самого осознания собственного бессилия, идущего наряду с непонятной злостью, хотелось с частичной иронией ещё больше разозлиться; казалось, бушующий бессильно гнев угаснет лишь тогда, когда Козуме Кенма (или как всё-таки его зовут на самом деле) признает свою неправоту, уязвимость и, наконец, присоединится к ним с Бокуто. После второй выкуренной сигареты Куроо неконтролируемо сильно потянуло в сон. Не исключено, что все чувства были просто чрезмерно перенасыщены из-за утомления, и теперь ему следовало хорошенько выспаться, чтобы позже взглянуть на мир со свежей головой. Но, как бы неловко не было, Куроо ни в коем случае не хотел пропускать сквозь пальцы такой дорогостоящий талант — он был обязан настоять на своём, хотя бы для того, чтобы восстановить свое ценное достоинство. Раздосадованно нахмурившись, он раскинулся в никогда не заправляемой постели на матрасе, на котором ночевал с тех пор, как начал активно зависать в студии, и почти сразу уснул, поглощённый свинцовой усталостью в теле.

***

Основа тупика

Его разбудило яркое полуденное солнце, нагло пробивающееся через окно приторно-жёлтыми лучами, что заключили в тесные жаркие объятия его скромное спальное место и безжалостно душили пустынной сухостью. Мелкие пылинки, насквозь залитые этим светом, невинно кружили над небольшой кучей хлама из музыкального оборудования. Комнату сжало в летней дневной духоте, в горле першило, а слегка мокрая от пота футболка неприятно липла к коже. Куроо лениво потянулся на матрасе, совсем как кот, затем быстро выбрался из паутины простыни, едва ли не запутавшись в ней, и встал на ноги, сразу поднимая руку к волосам и почёсывая беспорядок на голове. После пробуждения перед глазами всё казалось ещё размытым, а тело — потяжелевшим и вялым. Он поспешил открыть окно настежь, вышел из комнаты и сразу встретил в гостиной непринуждённую картину: Бокуто сидел перед телевизором и играл в приставку. — Бро, не знаю, когда ты вчера вернулся… — Бокуто нехотя повернулся на звук открывшейся двери. — Кстати, когда я проснулся, молока не было, так что я сам сходил в магазин и купил, потому что я забочусь о своем лучшем друге! — Бро! — сразу расчувствовался Куроо, подходя сзади к дивану и хлопая ладонями по его плечам. — Не знаю, что бы я без тебя делал. Ты мой спаситель. — Ещё слезу пусти, — съязвил Бокуто, уловив в его словах плохо скрываемый стёб. Куроо громко рассмеялся в ответ и прошел в сторону ванной. Его заливистый, раскатистый смех растворился в недлинном коридоре. Холодный утренний душ никогда не подводил: быстро пробудил его и охладил тело от жаркого зноя, привёл в благоразумные чувства. Вышел он из ванной с повисшим на бедрах полотенцем и разбросанными на спине и волосах крупными каплями; на оголенном торсе расположились черным цветом нечастые тату: первое тянулось высоко вдоль рёбер, прямо под левой грудью, оно представляло собой три китайских иероглифа, выстроенных вертикально: «Святой», «Самурай» и «Друг», — кандзи в какой-то степени описывали его, хотя «Святой» всё же просто понравился по виду, а «Самурая» посоветовал Бокуто, и Куроо просто не мог отказаться; второе же находилось над ямкой посередине ключицы в виде примерно двух сантиметрового кинжала, висящего так же в вертикальном положении, — таким образом невольно создавался эффект, будто его лезвие направлено почти в артерию; следующее было самым большим, раздваивающимся на отдельные, насыщенно-черные и схематичные, но в одинаковом японском стиле Гаккина: тату охватывало два предплечья от начала груди и пропадало у локтей, — рисунок представлял из себя беспрерывное, растекающееся по коже изображение карпов Кои (хотя Куроо сперва горячо настаивал на скумбрии, но, к счастью, его быстро образумил мастер), кувыркающихся в закругленных, пенных волнах и нескольких разбросанных цветах сакуры. Куроо относительно недавно набил его, и с тех пор его ни разу не посетили сожаления по этому поводу, правда, он ещё не успел рассказать о нём своим родителям. Сами по себе татуировки не выглядели очень агрессивно или вызывающе круто, а, скорее, символически и в то же время максимально просто. Тем не менее, ему не раз посчастливилось услышать слово «шикарные» в их пользу в баре, когда он сверкал ими в чёрной майке с широкими вырезами-дырками горловины и рукавов. В последнее время Куроо увлёкся тату чуть больше привычного — в его будущие планы приписался увесистый жирный пункт — желание набить крупного, раздирающего в рыке пасть тигра на спине между лопаток, который как раз отлично сочетался бы с рисунками на предплечьях в чисто японском стиле. Несмотря на то, что Бокуто не признавал достоинства татуировок, он тоже дал себя схватить в эту негустую колючую сеть — он сам нарисовал круглоглазую сову на бумаге, неисправимо кривую, однако же довольно милую, и с этим рисунком отправился в салон набивать её на верхней части левого бедра — там, куда обычно прилегают боксеры, — потому что, как Куроо позже узнал и чему совсем не удивился, по мнению Бокуто подобная вечная вольность должна храниться в недоступных всяким людям, спрятанных, возможно интимных местах. Именно поэтому маленькое, слегка перекосившееся изображение совы теперь покоилось, прижатое под тонкой тканью трусов. Так или иначе, это ещё не могло становиться полностью завершенным вопросом: маленькая татуировка с коротким, неряшливо выткнутым дрожащей рукой Бокуто, символичным «бро» расположилась у Куроо на верхней части правой плечелучевой мышцы — единственное тату, на котором Бокуто действительно настоял, и то же «бро», старательно и жирно выгравированное рукой Куроо в экземпляре помельче на внутренней стороне правого бицепса Бокуто (тут он аж не побоялся предложить поместить надпись себе на плечо в большое яркое сердце, от чего всё же Куроо пришлось, скрипя зубами и с увлажняющимися глазами, неохотно отказаться), так что он поначалу гордо щебетал, что, если захотеть и присмотреться к его постоянно скачущим во время игры на барабанах рукам, то можно обязательно найти знак того, кто воодушевляет его так сильно колошматить по ним. Это был действительно очень интересный опыт: набить вручную на телах друг друга татуировки, хоть и такие пустяковые и мелкие. Пройдя в соединённую с гостиной кухню, Куроо включил тихое жужжание кофемашины и сел за барную стойку. С этого места открывался обширный вид на экран телевизора и уровень игры, который сейчас пытался пройти Бокуто. Куроо задумчиво пялился под звуки готовящегося кофе за спиной, лениво и цинично, пока не запуская под черепную коробку поток излишних преждевременных опасений насчёт вчерашнего. Впрочем, Бокуто просто не умел молча сидеть и спокойно играть, это дико отвлекало от каких-либо дел, преобразовывая их в фоновые, совершенно маловажные, и вызывало нетерпеливое чесание пальцев, желание поскорее присоединиться. На особо извилистых моментах он громко ругался, рычал, царапая изнутри горло, страдальчески скулил, или заговорщицки кричал своё «Давай! Давай!», в то время как выкручивался всем телом то влево, то вправо, словно это могло помочь ему в виртуальном мире игры. Только вот Куроо прекрасно понимал, что если сейчас поддастся ярким, заманчивым и неосознанным провокациям, то игра затянется как минимум на целый день, а им ещё много дел нужно сделать, таких как, например, завершение написания мелодии и текста для новой песни, пробная репетиция записи, покупки в продуктовом на следующие два-три дня, мытьё посуды, выстроившейся шаткой высокой башенкой в небольшом умывальнике и, наконец, обязательная стирка белья, что не могло остаться без внимания ещё на день дольше. А ещё Куроо вдруг приписал к сегодняшнему мысленному списку дел обязательное тщательное подытоживание вчерашней ночи, но сразу перечеркнул его — ещё не пришло время. Кофемашина затихла, в небольшой узкой чашке тонкая пузырчатая светлая пенка накрыла ароматную жидкость. Куроо отпил пару бодрящих глотков, задумчиво сводя брови во всё же внезапно напавших раздумьях: вероятность того, что он хотя бы свидится со вчерашним пудингоголовым Козуме-куном была жутко ничтожна, а потому, стоило ли обнадёживать наивного и легкомысленного Бокуто и прежде всего самого себя так быстро? Порывистые домыслы заполнились неуверенными сомнениями, чуть ли не переходящими опасную границу с отвратительными душевными метаниями. Успешно не найдя удовлетворяющего успокоения в этом деле, Куроо собрался на утреннюю (на самом деле, обеденную) пробежку, перекладывая надежду и ответственность опустошения своих мысленных бичеваний на неё — так называемое совмещение приятного с полезным или, скорее, полезного с полезным? Заметив друга в прихожей в спортивной одежде, Бокуто начал напрашиваться побегать вместе, но Куроо резко отказался от его компании. В ответ Бокуто пальнул в него хмурым непонятливым взглядом, бормоча какие-то возражения на обратной дороге к приставке. Куроо вышел из дома и закурил. Сигарета стремительно быстро исчезала в его пальцах вместе с тем, как он думал, что нужно поскорее завязывать с этой вредной привычкой. Как только он покончил с бычком, воткнул в уши наушники с озорно звучащими OKAMOTO'S (кажется, случайно выпала их песня «Welcome my friend», предвещая лёгкую и веселую пробежку) и побежал в противоположном от Шибуи направлении, где всё чаще суждено было появляться милым старым малоэтажным домикам, довольно заурядным площадкам отдыха, маленьким паркам, переполненным старушками, и учебным заведениям. «Вот, — подумал Куроо, пробегая мимо баскетбольной и волейбольной площадок с резвящимися на них школьниками, — где на самом деле неугомонно бушует жизнь, а не на всяких, одних из самых людных бизнес аллеях и перекрёстках!» Проносясь мимо, он который раз поглощал взглядом уже знакомые районы и вдыхал в лёгкие живой, кипящий воздух вновь. Глубоко в душе ему нравились именно такие уютные низенькие улочки, дающие неподдельное ощущение того, что ты находишься дома, на какой бы из них не оказался, в сердце. Это немного навевало поволоку воспоминаний из детства, когда Куроо так же увлечённо крутился в водовороте, насыщенным разными яркостями беззаботной, настоящей жизни. Куроо вдруг захотелось помечтать, возможно, даже рискнуть и попробовать запланировать свою будущую, не такую далёкую жизнь где-то в подобных краях, когда карьера музыканта успешно свершится в лучшем своём исходе, и он будет финансово обеспеченным до конца своих дней… Но он постарался не углубляться в фантазии, ведь пока он должен был упорно трудиться и изо всех сил бежать вперед, лишь мимолётно наслаждаясь притягивающими восхищённый взгляд пейзажами. Впрочем, он заметил тут тихий парадоксальный отголосок: проходящие мимо местные школьницы то и дело липко глазели на него светящимися глазами и даже бесстыдно провожали и твердо буравили его спину взглядами вслед, — этого невозможно было не ощутить, и Куроо соврал бы, если бы сказал, что его это совсем не напрягало. В последнее время он неосознанно увлекся измерением пробежавших километров временем треков и даже сам не заметил, как это превратилось в очередную прилипчивую привычку или её подобие. Иногда, когда он не высыпался поутру или слишком поздней ночью заставлял себя всё равно бежать, звучащий резвый плейлист растягивался на нескольких исполнителей, всё сменяющихся следующим и следующим, так, что, когда он возвращался домой, ему уже не помнилось ни единой конкретной песни — всё безвозвратно смешалось, продлившись почти на целый час. А когда по всяким на то причинам его посещало приподнятое настроение, и живая энергия циркулировала от пяток до макушки, он мог за один заход прослушать на плеере всего четыре-пять песен по три минуты. Возможно, сегодня его сопровождала похожая возбуждённость, отчасти смешанная с нервным началом, и в наушниках играла «Да прибудет свет» от Burnout Syndromes, когда он добежал до большого раскидистого дуба, который служил для него личным условным пунктом, где он привычно разворачивался обратно домой. Куроо остановился под его холодной тенью, чтобы передохнуть и попить воды, но постоять получилось совсем недолго, потому как он увидел старушку, проходящую мимо с двумя набитыми овощами и яблоками сумками, выглядевшими однозначно нелегко. Без раздумий Куроо подскочил к ней, предлагая свою помощь. Та поблагодарила его и скромно протянула в его руки сумки, на самом деле оказавшиеся вовсе не такими тяжёлыми, какими они выглядели со стороны. Совсем неожиданно для Куроо, они завернули внутрь мирного жилого комплекса, так свойственного небольшим семьям и летним людям — здесь присутствовала приятная атмосфера спокойствия и тёплого уюта. Неожиданно потому, что он никогда ещё не был в самой глубине — в этом закрытом, словно за невидимой общественной завесой, от посторонних, бесстыдных взглядов чужаков районе, подобном утопичной Аркадии. Это казалось некой редкой привилегией. Высокие лучи солнца тянулись вниз, чтобы накинуть свое яркое одеяльце на каждое дерево, каждую крышу, каждый аккуратный зелёный дворик и каждый гладкий тротуар. С двух сторон вдоль дороги расположились невысокие частные домики со спрятанным внутри собственным маленьким миром. Оттуда выглядывали пышные ярко-зеленые кусты, избалованно вываливающие свои подстриженные ветки на прохожую часть, а за некоторыми низкими старыми заборчиками лениво купались в послеобеденных солнечных лучах собаки. Куроо неспеша прогуливался, неосторожно цепляясь взглядом за здешние редкие мелочи, и тайно ностальгировал, а потому тут же наказал себе позвонить маме, как только будет дома. Всё вокруг буквально было пропитано единым существом, тихим, размеренным миром и ясным, нежным дружелюбием, что казалось, будто сейчас выйдет из одного из этих игрушечных домиков чья-то мама и любезно предложит зайти на чай. Вдруг его безмятежный взгляд невольно уловил вдалеке единственного здесь прохожего; тот зашевелился чёрным пятном под густой липой, непонятно откуда взявшийся, и Куроо пришлось немало напрячь зрение, чтобы увидеть макушку с не очень длинными до плеч осветленными на концах волосами, обволоченными в большое тёмное одеяние, так неподходящее к майской погоде. Его словно кипятком обдало. Хотя тут же поспела весомая неуверенность, стремительно разбавляющая его холодным: прохожий шел отвернутый к нему спиной, из-за чего, к сожалению, не видно было лица, а ещё он был на приличном расстоянии, которое искажало все точности, так что Куроо не совсем мог быть уверенным в своих быстрых догадках. Тем не менее, какая-то его часть упёрто подстрекала любопытство и тайно тянула неведомой силой в сторону прохожего, но вовсе не для того, чтобы заговорить (Куроо, конечно, был иногда легкомысленным идиотом, но не настолько), а, возможно, чтобы просто проследить за ним, приблизиться к аргументам, которые в будущем могут ему понадобиться или наоборот встряхнуть твердой реальностью, обуздавшей осознание, что это совсем не тот, о ком он подумал сперва. И всё же, как хотелось сейчас сбросить на гладкий асфальт эти мешающие сумки старушки и податься в шпионы! Но было нельзя, и всё, что оставалось ему делать, это внимательно глазеть на чёрное далёкое пятно, чтобы провести расчеты в голове и убедиться в правоте или неправоте своего предположения… — Спасибо, добрый молодой человек! — старушка остановилась возле ухоженного забора у простенького домика с виниловой обшивкой. — Не зайдешь на стакан освежающего лимонада в знак благодарности? — заулыбалась, забирая из рук Куроо сумки. — Нет, спасибо, — быстро пришел в себя Куроо. Они распрощались, правда, у него на минуту создалось впечатление, будто он, по большей части, отделывался от ее чрезмерно-любезной приставучести. Несдержанно оглянулся наконец в горячей надежде продолжить уже подробное осуществление своих планов насчёт дальнего прохожего, но… его не было. Аккуратная улочка пустовала, и от полного осознания этого почему-то вспыхнуло яркой тревожной искрой перед глазами мысленное основание тому, подбитое глупой боязнью: будто только что было всего мимолётное визуальное самовнушение, сродни тайным желанным фантазиям, застрявшим на сетчатке глаз, и тот, кого он видел, был любым, совершенно чужим прохожим. Куроо вернул наушники в уши, в этот раз включая резкую и отвлекающую музыку — он узнал в ней чётко кричащую «Pain Pain Pain» группы Teto, при прослушивании которой не дурные мысли перекрикивали песню, а она их. Конечно, он постарался не обращать внимания на некоторые особо цепляющие его положение строки и двинулся скоростным бегом в обратную сторону, a когда выбежал за пределы допускаемой жилой территории, одернул себя на собственном самообмане: его взгляд неконтролируемо зацепился за номер и адрес этой улочки. В наушниках песня переключилась на одну из хрипящих, но, тем не менее, мелодичных от Metallica. Тетсуро открыто восхищался альтернативным звучанием гитары в их песнях, тем, как она исполняла главную ведущую роль в треке, точно пела, а вокалист иногда казался всего лишь вспомогательным дополнением, и он, Куроо — уже тайно — мечтал сыграть на сцене в подобной манере, отбросить все правила в несуществующую бездну эмансипации, закрыть глаза в подступающем экстазе и поту, блестящем на голой приоткрытой груди, и с силой, не щадя елозить по струнам бас-гитары, «играя» на ней, как на обычной электронке — чтобы таким образом звук казался более дребезжащим и пронизывающе гнусным. Возможно, даже измельчить медиатор и разодрать пальцы до крови (как когда-то произошло с Фрэнком Айеро во время одного из концертов), разбрызгать мелкие капли по бортикам сцены, размазать тёмно-красный цвет по лопнувшим струнам, при этом продолжая заставлять аккорды рычать, хоть уже и более скрипуче и стонуще, и спутать волосы в грязном поту, слепить пряди в случайно попавшей в них горячей крови. Когда-нибудь он заработает достаточную сумму денег, чтобы смело разбивать и доводить до дикого состояния гитару, вынуждая её охарактеризоваться «одноразовой» (потому что потом без денежной скорби он будет покупать новую столько раз, сколько потребуется), и стать одним из тех артистов, чьи инициалы будут массово печататься на футболках, ведь «так модно», и на чью музыку прилежные мамы будут сводить брови и запрещать слушать её своим малолетним сыновьям. Порой Куроо любил пофантазировать, посмеиваясь в мыслях: «А что, если…» В этот раз он старался бежать быстрее, чем перед этим, как будто собирался побить собственный незаписанный рекорд. И хотя на обратном пути свойственно немного устать и незаметно замедлиться, он чувствовал, как мышцы активно сжимались, почти не признавая нагрузки, а ветер с силой бил в лицо — челка упрямо волочилась сзади, открывая лоб на всеобщее обозрение. За три песни он добежал до знакомого продуктового, где купил им с Бокуто большие куриные онигири, яйца, пару овощей и свинину — этого должно было хватить до завтрашнего вечера. Молодая девушка продавщица, кажется, что-то ему говорила с раскрасневшимся лицом, почти сливающимся с ярко-красными вывесками с надписью «Акция!», и прыгающим, робким взглядом, но он так и не разгадал её слов из-за музыки в наушниках; утвердительно кивнул в ответ, сам не поняв с чем согласился, и быстро вышел, почему-то чувствуя себя полнейшим дураком после этого. Бокуто дома не изменил своего положения: всё так же сидел у приставки и даже не сориентировался на звук ключей и открывшейся входной двери, но стоило Куроо пронести мимо него белый заполненный пакет со знакомым рисунком-символом сети магазина, и он тут же отклеился от насиженного места. Куроо оставил друга с едой в кухне, а сам поспешил в душ — разогретое потное тело снова нуждалось в воде и мыле. В коридоре он услышал за спиной довольные возгласы Бокуто, посвященные мясу, и это подействовало заразительно: его голодный желудок резко дал о себе знать, так что он постарался долго не возиться в ванной, чтобы поспеть за Бокуто. Но в итоге почти опоздал, когда вернулся обратно, переодетый в привычную домашнюю одежду, — тот уже заканчивал свой онигири, держа его в зубах, в то время как стоял над шипящей в масле сковородой и небрежно вываленными рядом ломтиками мытого мяса на деревянной доске. — Когда в спортзал? — поинтересовался Куроо, быстро занимая место у плиты, чтобы друг случайно не устроил пожар на кухне в ближайшее время. До такого, между прочим, пару раз чуть не доходило: Бокуто просто грел воду в чайнике, ничего необычного, но вдруг загорелась тряпка, каким-то образом оказавшаяся на ручке, а однажды, напрочь забыв о кухне, он пожарил рыбный бульон к супу суимоно, а вместе с тем безвозвратно спалил кастрюлю — и это не упоминая уже яичницу или омлет, из-за которых Куроо не раз приходилось раскошеливаться на новую сковороду, и еще немало других случаев. — Пошли сегодня, — поднял брови Бокуто. Его щеки были плотно набиты онигири, несколько маленьких рисинок прилипло вокруг рта. — Иди без меня, я приду позже, — выдержав короткую паузу, Куроо добавил, — Возможно. Выражение лица Бокуто тут же оттенило недовольством. В сковороде горячо шипело масло, разбрасываясь время от времени жирными острыми брызгами. К нему добавились гудение вытяжки и белый густой горячий пар, торопливо убегающий на улицу через небольшую щель приоткрытого окна. Заранее нарезанные кубики мяса влажно румянились в масле, аппетитно поблескивали, непослушно кувыркались, периодически придавленные кухонной деревянной лопаткой. Затем остро пахнущие желтоватые маленькие крошки специй быстро укрыли их первой из трёх негустой волной — и почти всю комнату словно тоже поглотил душистый чад. Куроо не назвал бы себя хотя бы отдалённо специалистом по готовке мяса и также не сказал бы, что достоин заслуживать единственного места в этой квартире среди кухонных принадлежностей — он мог бы сравнить себя с Бокуто, старательно моющим и подметающим пол каждую неделю. С давних пор у них скромно ютились в кухонном уголке небольшая микроволновка (нагло украденная из дома родителей Куроо), старенький тостер, без конца теряющийся под столешницей, одна (и очень ценная!) прямоугольная сковорода для омлета, даже несколько пар металлических палочек и ни одной кастрюли (потому что Бокуто спалил ту единственную, в которой сжарил бульон суимоно) — так что на первый взгляд можно было предположить, хоть и несмело, что им всего хватало. Не исключено, что они очень часто, конечно же, покупали еду быстрого приготовления, отдавая предпочтение бюджетной лапше «Каппу мэн», которую можно всегда найти в их верхнем шкафчике в любое время (в основном, они принадлежали Куроо) и реже — в чёрных контейнерах с готовой едой в холодильнике. Иногда они заказывали доставку на дом и не парились, но это регулярно истощало их и так не сытый кошелек, зато плотно досыта набивало желудки взамен. Бокуто как-то говорил, что мог бы питаться пиццей «Мясной фейерверк», двойными бургерами, хрустящими большими крылышками из излюбленного KFC и «Ча шу» раменом со средней тонкой лапшой из лапшичной на соседней улице Рамен Хаус каждый день, запивая это всё пивом или сладкой газировкой, если бы не денежные ограничения, находившиеся строго под контролем Куроо, и весы, коварно прятавшиеся под умывальником в ванной и молча угрожавшие возрастающим числом. Если бы не это, Бокуто, честно, был бы самым счастливым и удовлетворённым человеком в мире. Но сегодня он тоже вовсе не отчаивался, хоть первое время было нелегко, и Куроо приходилось переживать вспышки тягостного состояния друга. Сегодня был один из тех дней, когда он стоял за столешницей недалеко от Куроо и старательно, но криво нарезал лук. Вокруг его головы тесно замкнулась синяя резинка плавательных очков, а щеки плотно наполнились водой из крана: таким образом ядовитые флюиды лука мгновенно потерпели поражение. Поначалу Куроо дико ржал с этого вида — сжавшееся лицо в плавательных очках, раздутые щеки с водой и нож в правой руке, готовый сражаться не только за сохранение собственного достоинства, но и слёз в слизистой. Куроо назвал это громко — «лучной дайвинг», но со временем привык, с каждым разом всё короче посмеиваясь. На поздний обед они ели жареное мясо с овощным гарниром, а после разыгрывали на «камень-ножницы», кто будет мыть посуду. В итоге Куроо проиграл, чему совсем не удивился, и смирился, снисходительно промолчав. Сегодня, казалось, был не его день, начиная с часа ночи. — Я ушёл! — обуваясь, крикнул из маленькой прихожей Бокуто. Что-то ему подсказывало, что этим вечером он не дождётся компании Куроо в спортзале. — Хорошо, я поработаю и, как только освобожусь, прибегу. Было примерно начало седьмого, когда Куроо сел за ноутбук с гитарой в одной руке и наушниками в другой. На прошлой неделе он подогнал короткий ритм будущей песни на компьютере в секвенсоре, написал бридж для своей гитары (на самом деле, довольно заурядный и простой, как ему показалось) и покончил с перкуссией, над которой целых четыре дня в душном зное, периодически перебиваемом прохладными потоками настольного вентилятора, просидел с ним Бокуто. Демоверсия была почти готова; осталось только восполнить все повторения, уродливые несостыковки, местами исправить изменение ритма, затем внимательно прослушать ещё раз, вставить подходящие слова и проделать ту же самую работу — здесь действовало чёткое ненарушимое правило: «Создай десять версий и выкинь девять». Правда, у Куроо ещё не был полностью готов текст, с которым также было не всё идеально: некоторые строки до сих пор по смыслу не удовлетворяли его ожидания, предложения казались нескладными, грамматически неправильными, иногда бредовыми. Куроо начал с повторного прослушивания уже написанных отрывков, как обычно находя мелкие глупые фрагменты и исправляя их. Так происходило почти всегда: сколько раз не исправляй, во время очередной проверки, повторяющейся точно возвратившийся бумеранг, обязательно найдется то, что нужно снова исправить. Без помощи и советов Бокуто часто бывало сложно закончить трек, потому как Куроо постоянно хотелось довести до несуществующего идеала, до непорочного состояния каждую мелодию и текст без исключений, так что тот верно его наставлял: «Вот здесь звучит то, что надо!» и тогда Куроо порой вспоминал всю значимость вытатуированного на своей руке «бро». Так или иначе, Бокуто не было сейчас, и значительная часть Куроо совестливо нашептывала ему, что это он виноват в том, что отделался от друга на этот вечер. Подбитый минутной уязвимостью, Куроо сам удивился внезапно возникшей идее: возможно, если бы сейчас был возле талантливый свежий ум, ситуация выглядела бы совсем иначе, и процесс пошел более легко. Но он поспешил одёрнуть себя от подобных фантазий так же быстро, как они посмели возникнуть. Работа упрямо не продвигалась дальше незначительных пометок, хотя казалось, что и те были лишними. Поэтому или по другой причине, но Куроо решил заварить чёрный кофе в тихой надежде, что вдохновение с идеями найдутся недалеко от горячего, бесцветного и ароматного пара под носом. Конечно, по обычаю, он открыл бы привычный Рэд Булл или АМР от Mountain Dew со вкусом «Тропический удар» или, возможно, даже традиционный Липовитан, если бы хоть один из этих напитков неожиданно появился под столом или в холодильнике. Посидев и выпив вечернюю дозу самого обычного кофеина, Куроо не дождался прихода нового озарения, — напротив, в его голове начали формироваться, неприятно отзываясь в грудной клетке, терзания насчёт недавно произошедшего. Козуме Кенма — вроде, так его звали, — Козуме-кун, тот, кто должен был остаться позабытым ещё ранним утром, но по различным причинам всё никак, непозволительно долго, не оставлял в покое задетое, раздутое чувство собственной значимости Тетсуро. Как бы там ни было обидно, он оказался ещё и привлекательно способным, обосновывающим свое вполне заслуженное дерзкое поведение. У него за спиной прятался огромный невидимый козырь, который удалось чудом найти и разглядеть Куроо, и теперь тот просто не мог так спокойно позволить ему оставаться в слепом неведении. Это был талант, цена которого слишком велика, чтобы настолько глупо и необоснованно продолжать бездействовать. И Куроо точно можно было назвать эгоистом в таком случае, потому что он хотел бы быть первым свидетелем расцветания этого таланта, но, одновременно, он уже мог слышать рычащий гул преждевременной, неспешно скатывающейся и приближающейся лавиной ответственности. Чашка на столе опустела, засохли липкие темные разводы на внутренней стороне её стенок. Поверхность письменного стола тоже непривычно пустовала без обычно возрастающих в количестве смятых бумажек с быстрыми набросками, и экран ноутбука застыл на одной и той же программе, время от времени устало погасая, но был вынужден снова загореться небрежным движением мышки. Цифры в правом нижнем углу сменялись сразу на несколько больше с каждым последующим, проверяющим их взглядом, а за окном постепенно смеркалось; наступала ярко-серая атмосфера, немного тревожная, потому что Куроо не удалось исправить уже существующие фрагменты и написать новые, восполняющие. Он прослушивал одну и ту же мелодию по кругу, заставляя себя сосредоточиться, но в итоге всё, что было под его сугубым контролем, — это указательный палец, отчаянно кликающий по левой клавише мыши и воспроизводящий на повторе неизменные звучания. За последние часа два упорного сидения над музыкой, Куроо так и не удалось собраться с мыслями, и он не был полностью уверен, откуда брала своё начало конкретная причина: то ли действительно стоило бежать в магазин за Рэд Буллом, то ли всё из-за окрашенной дерзкой макушки, всё никак не покидающей пределы черепной коробки и подсознательно нетерпеливо подталкивающей к несколько другим действиям — к тому, чего очень хотелось в глубине души, но что было сложно осуществить в реальности. Вопреки ясной осознанности, Куроо склонялся ко второму варианту. От этого, правда, не становилось проще. Была бы у него сейчас в руках ручка, он бы, скорее всего, искусал верхнюю часть её корпуса до необратимых уродливых неровных вмятин, не успев даже заметить. Идеи для песни неощутимо перетекали в тщательные внутримозговые процессы и даже постепенное составление плана, — до того дошло, что в другой раз Куроо случайно (или не совсем) забыл пробудить мышкой экран ноутбука, так что тот полностью потух, вместе с тем окончательно завершая ещё не начатую сегодняшнюю работу. И даже пристальный, призывающий к прилежанию взгляд Джона Леннона, чутко направленный на рабочее место из висящего напротив плаката и по тенденции мотивирующий к действию, сегодня был бессилен и лишён привычной магической силы влияния. Куроо нехотя взглянул на него исподлобья, мысленно извиняясь, и с глухим стуком закрыл крышку ноутбука. Писать музыку несомненно сложно, но, как зачастую бывало, приступить к ее написанию — самый первый шаг — ещё сложнее. Время перешагнуло за пределы восьми часов, когда Куроо поймал себя на редком ощущении моральной несобранности. Он действительно пытался: пару раз вставал и проделывал невидимую тропу из своих шагов от письменного стола и до барабанов, словно ища что-то, — к слову, он нашел за барабанами гашиш и много-много пыли и даже убрал, хоть и совсем неохотно; другой раз выглядывал в окно и следил за улицей внизу, за маленькими, движущимися прохожими; потом выходил на балкон с сигаретой — напрасно, потому что ни одна не лезла в рот в итоге, а вслед за этим пропало мельчайшее желание идти на вечернюю пробежку или в спортзал к Бокуто. Впрочем, хлопок входной двери, внезапно раскатившийся эхом по квартире, накрыл его отрезвляющей волной — Бокуто вернулся с тренировки. — Я не успел. — встретил его Куроо, на ходу придумав глупое оправдание. — Я знаю. Ну ничего, сегодня в холле была смена той милой работницы. Она спросила, где мой друг, а я ответил, что, может быть, он придет позже, и она дала мне два протеиновых батончика, для тебя и для меня. Я сначала удивился, но она объяснила, что сегодня нераспроданные батончики раздали всему персоналу, а она их не ест, поэтому отдала нам. Круто, правда? — тараторил Бокуто, пока переодевался. — Не уверен точно, почему она отдала их именно нам… Думаю… — Может быть, у нее было их больше и она всем, кому хотела, раздавала? — Эй! Хочешь сказать, она поклонница всех клиентов в качалке? Невозможно! — Бокуто обернулся на него, нахмуренный. Куроо буквально мог услышать сдержанное, невысказанное: «Она не моя поклонница? Я не особенный? Меня никто не любит? Я что, по твоему, зря выставляю в инстаграм фото с каждой тренировки?» Куроо с трудом проглотил едкие комментарии. — Ты закончил с песней? Мне не терпится послушать! — продолжил, всунувшись в холодильник: он искал вчерашний контейнер с готовыми сосисками и рисом с карри, а как только нашел, возликовал, растягивая тихое «О!», и засунул его в микроволновку. Куроо сел напротив за барную стойку. — Ещё нет. Бокуто облокотился о столешницу с рядом стоящей микроволновкой, скрестил руки на груди и задумчиво уставился на него. После тренировки напряжённые бицепсы и выразительные, рельефно переплетающиеся мышцы предплечий пёстро бросались в глаза. На секунду параноидальной части Куроо показалось, что тот заподозрил что-то необычное. — Понял. Ты же помнишь, что дата релиза без трёх недель, а у нас половина треков не записаны? — Ебал я их наспех придуманный дедлайн, — взгляд Куроо опасно метнулся по маленькой кухонке из-под опущенной челки. Бокуто поднял брови. — Чтобы какое-то карликовое предприятие, смеющее так бесстыдно называться музыкальным лейблом, контролировало наше творчество?.. — он испустил смешок, разряжающий обстановку, но всё ещё контрастирующе-раздражённый. Микроволновка звонко цокнула, так что Бокуто мгновенно торжествующе переключился на свой ужин. Ему очень не хотелось сейчас вступать в дискуссии с Куроо, постепенно грозно воспламенявшимся в настроении. Такое бывало относительно редко, Бокуто хорошо изучил его за всё немалое время их дружбы: Куроо точно не конфликтный человек, и уже тем более не агрессивный, но иногда случались эти вставные «но». Особенно, когда его пытались контролировать, открыто и беспринципно шептались за спиной, утрировали и провоцировали, задействуя близких знакомых. Порой Бокуто поражался, как Куроо чудом удавалось не влезать в драки (к примеру, в баре, где они играли), а даже выигрывать в словесности и остроумии, в итоге сохраняя свое блестящее достоинство и репутацию, в то время как он, Бокуто, всё же не сдерживался и иногда возвращался домой с набитым фингалом и треснутой губой. Но несмотря на это, он хорошо знал, что тех, кто нагло пересекал тонкую, невидимую черту человечности, Куроо не щадил и себя не сдерживал. Также Бокуто знал, что в таких нечасто возникающих ситуациях он был беспощаден и безупречен, так что в самом деле иногда лучше было просто не нарываться, — как однажды, в один из вечеров в баре два парня забрели не в тот бар и влили в себя неподходящее количество градусов, они начали подшучивать над Бокуто, один специально пролил на него остатки своего пива, обзывая его «капризным тупицей», так что Бокуто уже с готовностью закатал рукава, но тогда вступился Куроо и, поняв, что с теми было бесполезно решать конфликт словами, выпроводил их на улицу силой. Они, конечно, сопротивлялись и пытались драться (позже у Куроо были руки в красных полосах, как будто он сцепился с семьёй енотов на заднем дворе), так что ему пришлось одному разбить губу, а другому извлечь из лёгких немного воздуха путем удара в живот, чтобы они, наконец, пораженно ушли. После этого он неожиданно заделался уважаемым местным героем правосудия (или своего рода вторым охранником после того старого мужичка с животом и блестящей лысиной) в баре. Бармен даже сказал, что в следующий раз, когда к ним забредут подобные агрессоры, он сначала позовет его, Куроо, а уж потом, может быть, самого охранника, на что Куроо вежливо отказался, добавив, что подобного больше не повторится. — Я пойду снова репетировать свою партию под метроном, — протянул Бокуто, быстро хрустя последней сосиской. — Ты присоединишься? Мне кажется, я ещё не полностью выучил твою партию. — Я на пробежку, — отрезал Куроо, удачно остановив себя от фразы «Что-то не сидится на месте», потому что иначе Бокуто точно пристал бы с расспросами. Он встал из-за стола и поспешно направился в комнату, чтобы переодеться в спортивную одежду. — Только не говори, что у тебя снова артблок. Ответ поступил с пугающей задержкой, — Бокуто уже подумал, что Куроо разозлился на его тон. — Если и так… Не только у тебя есть разрешение на артблоки, — деловито перешёл Куроо в коридор. Это была его последняя фраза, растворившаяся в темнеющих сумерках прежде, чем входная дверь звонко закрылась за ним. Он относительно нечасто бегал по два раза в день, лишь когда не мог собрать мысли воедино, — в моменты творческого ступора, если, к примеру, слишком мало крови и кислорода поступало в мозг от долгого нахождения в студии, и он не мог придумать идеально подходящие слова или ритм для песни. Даже самые короткие пробежки трусцой по свежим, сменяющимся пейзажам вдыхали в него новую порцию вдохновения, и он уже со всех ног, почти спринтом, бежал обратно домой, чтобы успеть записать и не затерять в плывущем под черепной коробкой океане те самые возникшие идеи. Сегодня Куроо привычно надеялся получить этот яркий и очень нужный пинок и, по этой или по другой причине, побежал в другую сторону, нежели утром — в сторону императорского дворца и небольшого бизнес района, перетекающего в местный зелёный парк со старушками и озером. Это была одна из наиболее побуждающих работать шестерёнки в голове территорий: тихий, невидимый ветер нежно шелестел густыми ветками с сочными листьями тонких молодых (свежепосаженных) деревьев, бархатные и тёплые, последние лучи заката распластались на асфальте, где-то в глубине небольшой поляны, выстеленной ярко-зеленым газоном, валялись на своём пледе, дурачились и ели большую клубнику подростки, а на лавочках, вблизи озера под распростертыми ивами сидели местные старушки, обсуждая последние новости района, и воздух был такой свежий-свежий, насыщенный живыми эмоциями и движениями. И хоть сейчас, когда дню стремительно уступал темный вечер, и все покидали эту улочку, Куроо всё равно старался словить мелкие, невидимые остатки вдохновения, точно едва заметную, крошечную золотую пыльцу, незримыми остатками кружащую в воздухе. Он прогуливался трусцой, слушая, как шуршит под подошвами спортивных кроссовок асфальт и шумит вдалеке город. Он миновал милый мост из светлого дерева, что тянулся через маленькое озеро, и оставил позади уже закрывшийся ларек, в котором обычно продавали вкуснейшее мороженое и пышные вафли, затем достаточно быстро вышел на широкий тротуар, заполненный маленькими магазинчиками и различного вида кафе. Людей почти не было, поэтому он решил закончить свою вечернюю прогулку этой беспечной заурядной улочкой. Кажется, он уже был здесь раньше — недавно пробегал мимо, и потому неудивительно, что его взгляд притянул спуск в метро. Он помнил, хоть и смутно, о его местонахождении, а вместе с тем ненарочно вспомнил и о недавней встрече на другой станции Аояма, которая всё никак не хотела покидать его мысли, плотно заполнив нутро и периодически воспроизводясь колкими воспоминаниями на сетчатке глаз. Куроо заметно замедлился, сомнения начали выползать наружу и цепко обвивать его беспомощное сознание с каждым тянущимся, приближающим ко спуску шагом. Ведь, в конце концов, возможно, если он спустится сейчас вниз, ему удастся услышать раскатывающийся по голым холодным стенам разгоряченный и живой звук синтезатора? Возможно, ему повезет и удача улыбнется под конец дня, на прощание? Или, возможно, в нем растет начальная стадия паранойи? Быстро перебирая ногами по бетонным ступеням, спускаясь вниз, он почувствовал, как ранняя неуверенность вдруг испарилась, и понял решительно: нужно составить ловкую победоносную стратегию, во что бы то ни стало настоять на своем до конца и ни за что не сдаваться, в пределах разумного, конечно. По мере его продвижения в подземный тоннель, идеи насчёт составления тщательного плана действий по нахождению Козуме Кенмы на территории подземки и сближению с ним, чтобы играть вместе, начали сильнее укрепляться. Сначала затаиться и приготовиться перед нападением: заинтересовать. После — ожидаемое нападение: показать все блестящие приоритеты их работы в действии. И ловкий крепкий захват: настороженно держать в курсе всех событий. Всё это было весьма эгоистично со стороны Куроо, местами переборщенно «по-хищному», однако нечто неведомое, необъяснимое волнительно вибрировало в груди и тихо подталкивало к едва уловимому утверждению, что здесь, может быть, упала тень судьбы. Но в бетонном переходе и даже на платформах в обе стороны Куроо встретил лишь одиноких незнакомцев, молча спешащих домой. Немного даже постоял у входа на платформу и понаблюдал за толпой выходящими пассажирами, и всё пытался одурачить себя: «Наверное, ещё слишком ранний вечер.» А когда поднимался обратно, одернул себя на бессознательной попытке прислушаться к глухому шуму проходящих мимо людей и выудить из него хотя бы мельчайший намек на отдаленное звучание синтезатора где-то там, или здесь, меж бетонных, пустых стен перехода в метро. Куроо был готов поклясться, что, придя домой, вместо ожидаемого освежающего голову чувства, наполненной красочными идеями головы и разгоряченной в творческом предвкушении грудины он получил насквозь прожигающую его неприятную досаду. И, поймав ее глупое ощущение в себе, он захотел ещё больше разозлиться; Бокуто неожиданно оказался под горячей рукой — его чуть ли не силой нахально отклеили от барабанов и в итоге выгнали пинком под зад из комнаты-студии. Стало вдруг совсем немного жаль, — однако вовсе не Бокуто — ведь Куроо буквально чувствовал, что, скорее всего, всё же проиграл, а мысли как назло успели преждевременно сосредоточиться на красивом представлении с ними в главной роли, напичканном уязвимым воображением о прекрасном и… Куроо наконец остепенился, схватил твердой, но слегка потрясенной хваткой невидимо маячащее: «А чего же я ждал на самом деле?..»

***

Прятки для одного

Шли дни, оранжево-жёлтые, знойные и больно ослепляющие, как пристало быть на конец мая, длинные и даже немного заурядные. Прогнувшись под самим собой и беззвучно закусив пальцы, Куроо всё же закончил ранее начатую песню, хотя он мог с уверенностью сказать, что она точно вышла не одной из лучших. Находиться под карликовым лейблом нынче было совсем невыгодно: те много требовали, но в ответ почти ничего не давали, и Куроо с Бокуто, отсотрудничав с ними едва полгода, приняли серьёзное решение разорвать «связи» и после попытаться засиять на всеобщем обозрении как можно красочнее и ярче, чтобы наконец какой-нибудь известный и желательно крупный музыкальный лейбл заприметил их. Почти все, кого они знали, сотрудничали с довольно популярными лейблами, а другая часть знакомых их знакомых сами из себя немало представляли. Возможно, им стоило почаще бывать баскерами или выступать в музыкальных барах, таких как Rock'n'drinks и PurpleLights, как делали их знакомые соратники Crazy Fox — Атсуму Мия, главный вокалист и гитарист, буквально дышал пропахшим потом и криками воздухом публичных выступлений и, благодаря этому или чему-то другому, со своей группой умудрился попасть на живую запись в постепенно набирающее известность радио Drip Tokyo. После этого их карьера начинающих стала понемногу выкладываться появляющейся под стопами извилистой песчаной тропинкой: куда же она их приведёт? Бывало, Куроо даже слышал слухи, что один из престижных музыкальных лейблов предложил им сотрудничество в итоге. Хотя он не был полностью уверен в правильности этой информации и решил лучше спросить сегодня в их «рабочем» баре PurpleLights, где они выступали вдвоем поочерёдно — сначала Goners, затем Crazy Fox. По вечерам пятницы у них всегда стояли рядом выступления, но в последнее время, после того, как Crazy Fox зацепили на свою удочку долгожданный, хоть и небольшой улов, у Бокуто и Куроо складывалось горькое впечатление, будто они были на их разогреве. Готовясь к концерту в тесной гримёрке, Куроо всё пытался внушить себе будоражащую готовность к адреналину, который ждал его за широкой входной дверью и длинным коридором, но или оттого, что ему совсем недавно еле удалось отчаянно-сложно выжать сквозь пальцы песню, или оттого, что их выступление уж слишком казалось «разогревом» для Crazy Fox, должное настроение постепенно терялось и блекло в редком воздухе. Внимание Куроо переключилось на Бокуто, громко вошедшего в тесную комнату. Серебристо-смоляные волосы того с обновлённой силой остро стояли вверх, а пряди влажно переливались, словно липкий сладкий леденец — он, видно, только что привычно лакировал их в ванной комнате. — Разве не здорово, что наши пятницы такие? — он встал возле широкого зеркала на всю стену и продолжил поправлять свою твердую причёску. Словив непонятливый взгляд Куроо, повернувшегося к нему в кресле, тут же объяснился. — Как всеобщий день вечеринки на постоянной основе. — Ты намекаешь на Crazy Fox? — Ага, обожаю этих ребят. Атсуму довольно неплох, хотя их басист… Как его… Черноволосый, высокий, постоянно угрюмый и в маске… Немного странный, да? — У каждого свои странности. — Но у него их больше всех. Куроо оттянул молчание, — по правде, его сейчас не очень интересовало направление случайно поднятой Бокуто темы. — Да, наверное. — В прошлый раз он не разрешил Атсуму поехать со всеми в «путешествие» по барам! Но в этот раз Атсуму точно поедет, — на этих словах Бокуто уверенно сжал твёрдый кулак перед своим отражением в зеркале. Это неожиданно придало ему ещё большей уверенности — с двойной силой. Хотя Куроо не сказал бы, что источник той же уверенности искрился в нем сегодня так же, как в Бокуто, с особенно возбуждёнными движениями играющего по вечерам пятницы, потому что от осознания, что совсем скоро они пойдут тусить и пьянствовать все вместе, в груди точно разжигался огонь. Конечно, Куроо всегда участвовал в пятничном марафоне, очень часто даже несколько сумасшедшем — пару недель назад они — Атсуму, Куроо и Бокуто, — ожидаемо вдоволь напившись, зашли на низенький мост над узкой рекой, где обычно неспеша проплывали милые лодки, и всерьёз пытались спрыгнуть в одну из них, только вот они не сообразили на пьяную голову, что ни одна не проплывет под мостом в три ночи. В итоге вместо лодки проплыло всего одно потерянное тёмное бревно — тогда Атсуму по пьяни подумал, что это лодка, и со словами «Я победил, лузеры!» прыгнул в речку, ударившись коленями и копчиком. Куроо и Бокуто задыхались от смеха, смотря на насквозь промокшего Атсуму внизу и его по-смешному пораженно-отрезвевшее лицо. Был ещё случай, когда они, увлекшись, потеряли по дороге Бокуто и потом всю оставшуюся ночь искали его, пока безуспешно не разошлись поутру по домам (в итоге Бокуто на удивление беспечно вернулся домой, и каково было облегчение Куроо, в тревоге и горьких слезах вернувшегося и заставшего его храпящим на диване). Остальные «путешествия» тоже не обходились без мелких пьяных происшествий, большинство которых парни до сих пор не помнили: например, то, как Куроо на станции метро стошнило в собственные горсти; как Бокуто с позором проиграл Атсуму в армрестлинге, а тот, в свою очередь, затменный победой, проиграл Куроо, так что Тетсуро весь оставшийся вечер язвительно дразнился, что логически он, получается, сильнее Котаро; как Бокуто гордо выбросил свою футболку в урну и разгуливал по холодному воздуху, а потом ожидаемо заболел ангиной посреди лета; как Атсуму и Куроо горячо целовались в одном из баров, чтобы доказать, что один целуется лучше другого (в итоге они собрали вокруг себя зрителей и даже после вынесли за шиворотом в футболках несколько сотен йен). Но отчего-то именно сегодня пылкость и насыщенное желание не так горячо вибрировали в груди и висках Куроо. В последнее время уровень вдохновения был раздражающе занижен. Куроо встал с места, благо, успев настроиться на подходящие мысли. На пути к нужной двери он последний раз бросил взгляд на себя в зеркало: чёрные, слегка обтягивающие, потёртые джинсы с разорванными в огромных дырах коленями, тёмно-серое старое худи без рукавов со стёртым временем и стиральным порошком небольшим бесцветным круглым рисунком (благодаря ней бесстыдно открывался вид на вытатуированные предплечья), неуложенные волосы и едва заметные синяки под глазами. По правде, захотелось недовольно скривиться на свой вид; как бы ему хотелось выглядеть получше, вместе со всевозможными улучшенными «по» наряду: посвежее, поновее, поопрятнее, помоднее, погорячее и посексуальнее, в конце концов. Выходя за дверь первым, Бокуто крепко подбадривающе хлопнул его по плечу, мгновенно запуская по телу побуждающий остановить друга, приставить кулак к кулаку и произнести трёхминутную подбадривающую речь, а потом с воздухом выпустить гортанное «Погнали!», поток. Однако Куроо знал, что Бокуто всегда краток, а потому позволил лишь второе, когда они остановились в темноте в одном шагу от низенькой псевдо-сцены. Несмотря на то, что на улице уже давно стемнело, в баре тусовка только начиналась: все дружно и постепенно напивались, разбившись на негустые компании. Из-за того, что бар PurpleLights находился почти в центре города, он был отделан подходящим дизайном вместе с новым оборудованием, все бармены (трое человек) располагали отточенными, профессиональными и немало интересными для обыкновенного наблюдения навыками, и каждую неделю там играли молодые, начинающие (и, конечно же, немало привлекательные) музыканты живую рок (и не только) музыку. Это место заслуженно пользовалось особой популярностью у посетителей при деньгах. Бокуто и Куроо были здесь именно для того, чтобы сделать веселое шоу, тем самым получив хорошие чаевые помимо основного заработка. Когда они пару раз побывали на разогреве перед выступлением более популярных музыкальных исполнителей, их группа начала пользоваться всё большей популярностью, а потому почти все бары и клубы с удовольствием принимали парней у себя. Небольшой зал был привычно заполнен молодыми, местами выпившими людьми; все ждали концерта, что на первый взгляд казался высокосортной живой дискотекой для молодежи или низкосортным концертом для пока ещё не совсем пьяных людей, которым охота подвигать телом и попеть. Яркие огни, по правде скупо освещающие лишь стены и потолок, громкие разговоры и постепенно толпившиеся силуэты у пьедестала низкой псевдо-сцены — всё это искрило привычной, особой атмосферой в пятничные вечера. Бокуто был уверен, что, каждый раз появляясь на своем месте у барабанной установки в это время, он мог буквально учуять лёгкий аромат громкого взрывного предвкушения. В полутьме перед людьми, возвышаясь на подъёме небольшой сцены, встали два парня на свои места. Увидев их, толпа шумно заликовала, хлопая, некоторые даже что-то кричали — в основном это были писклявые девичьи голоса, и Бокуто по привычке подарил им воздушный поцелуй двумя ладонями, широко улыбаясь во все зубы. У Куроо через плечо была подвешена излюбленная электронная гитара, на которой он очень часто играл на концертах. «Очень часто» не потому, что он имел пока всего одну из-за небольшого заработка, а потому, что также играл на басе, когда уж слишком припекало всё откладывающее «на потом» желание. Если присмотреться, на ней можно было увидеть несколько наклеек: с Халком и шлемом Железного человека, пару с Дэдпулом, а одну даже с милыми котятами, подаренную на день рождения от Бокуто. Конечно, электронная гитара была ещё достаточно новой, так что её можно было обременить всего лишь малой частью того, что было на старом деревянном «ветеране», которую Куроо сколько жил, столько и обклеивал разными стикерами, никак не в состоянии насытиться, — одни были даже несколько постыдными и вульгарными, другие порядком стершиеся и частично отклеенные под весом лет. Лишь бас-гитара — «единственная и драгоценная», когда-то купленная на последние денежные накопления в подростковом возрасте — причислялась к званию «девственников», так как Куроо пользовался ей реже всех, а потому она походила на практически чистую: всего несколько смешных стикеров котят красовались маленькими пятнами на переливающемся чёрном корпусе. В жёлтоватом отливе верхнего света Куроо встал перед установленным на высокой стойке микрофоном, а Бокуто сел за барабанную установку, в большинстве её составляющих позаимствованную у заведения. Ему приходилось довольно часто играть на барабанах, принадлежащих бару (которые обычно присутствовали там из-за частых концертов, и поэтому всё было предусмотрено), но он всё же старался приносить часть своих в специальном большом футляре-рюкзаке — сколько мог, ведь барабаны не гитара, с ними много трудностей в переноске. На секунду в зале погас свет. Люди в предвкушении засуетились, а после маленькие лампы вновь загорелись, но более тускло и холодно. Куроо провёл медиатором по своей электронной гитаре, сразу резво играя первые аккорды — звук эхом раскатывался по залу и ударялся о стены. Бокуто трижды звонко стукнул барабанными палочками над головой, прежде чем замахнулся и с силой ударил по барабанам. Было заметно, что нравилась громкая и резкая музыка: они начали прыгать, кричать, некоторые пытались танцевать в небольших кучках, руки тех, кто стоял в первых рядах, легко могли скользить по полу сцены, и казалось, что если подойти чуть-чуть ближе, то множество пальцев схватят за лодыжки. Куроо взъерошил волосы, неосознанно делая так, чтобы вся челка хаотично падала на лицо, и он знал точно, что, не будь у него сейчас гитары в руках и несвойственного ему тоскливого настроения, он начал бы бегать по сцене и дергать телом, как часто любил делать во время музыкальных переходов. Без запинки скользя пальцами по струнам, он приблизился к микрофону, чуть нагнулся и немного хрипло запел. Обычно самыми популярными при живом исполнении песнями были «Скорость», которую они и исполняли этим вечером, «MAD», «Long Distance Call» и «TOKYO». Правда, у них за пазухой находилось несколько больше записанных треков, но именно под эти люди чаще всего поднимали скачущие руки и двигали головой в ритм. Ближе к середине песни, когда небольшая толпа становилась заметно громче и оживленней, Куроо не сдержался на переходе — быстро выхватил из вытянутых вверх рук бокал, наполненный яркой жидкостью, вероятно алкогольной, и в следующее мгновение хаотично разбрызгал её в разные стороны. И совсем не удивился, увидев, что людям это понравилось — казалось, те ещё громче и радостней закричали. Именно поэтому вышеперечисленные песни были наиболее востребованными — во время исполнения можно было расслабиться и позволить себе немного различных сумасшедших шалостей. Куроо любил активно подёргать головой, разбрасывая по лицу черные пряди, и в итоге случайно мазать губами по микрофону, любил поскакать туда-сюда, к Бокуто и к самому краю псевдо-сцены, когда время музыки позволяло, любил вертеть в руках гитарой, как будто не знал, как правильно ее держать, любил хрипло и своевольно покричать в независимости от основной мелодии. И хотя сегодня у него, что странно, не пекло в груди для подобного, — точно кто-то заранее задел за живое, и в результате его амбиции бесполезно и уязвимо раздулись — под конец, прямо как по закону подлости, неизменно захотелось подвигаться в своеобразном привычном танце. При виде в самых ярких красках людей, получавших чистое удовольствие, прыгающих и веселящихся, в Куроо понемногу начало бурлить поднимающееся оживление. Но нужно было заканчивать, так что он ближе придвинул лицо к микрофону, вплотную прижимаясь губами, и на выдохе оттянул последние слова куплета вместе с утихающей на фоне музыкой, так, что его низкий голос был слышен с одышкой выразительно четко. Какие-то девчонки громко завизжали, оглушая всех вокруг — на это его уголки губ едва заметно поднялись за головкой микрофона, а Бокуто закричал своё неизменное «Хэй! Хэй! Хэй!», отбивая последнюю звонкую дорожку барабанной дрожи по тарелкам. Свет начал постепенно гаснуть, становясь всё бледнее, а затем и вовсе потух на мгновение после того, как Куроо выразительно поблагодарил всех, медленно отошёл назад и визуально скрылся в искусственно созданной темноте. Только позади вверху светила белая подсветка, чтобы избежать полного мрака в помещении, и она случайно осветила сумасшедшую укладку Бокуто сзади, когда тот встал из-за барабанов. По залу проносились громкие аплодисменты, местами свист, когда парней на сцене уже было практически невозможно разглядеть из-за однотонной тьмы, но, несмотря на это, если всё же хорошенько присмотреться, можно было увидеть суетящиеся чёрные силуэты — Бокуто дал Куроо нижнее пять ладонью и сошёл вместе с ним со сцены, скрывшись за кулисами. Постепенно толпа людей начала расходиться обратно к своим столикам, хотя некоторые остались стоять, на эмоциях обсуждая с друзьями концерт и в готовности ожидая скорого следующего от другой группы. Вернувшись обратно в небольшую общую гримёрку, парни застали там знакомые лица: Атсуму сидел, придвинувшись близко к зеркалу, и наводил мелкий макияж; Суна согнулся над своей гитарой, увлечённо поправляя или настраивая струны; Аран, раскинувшись и несильно крутясь в кресле отстукивал по воздуху беззвучный ритм барабанными палочками, подражая репетиции; Сакуса уткнулся в свой телефон подальше от всех, и, казалось, даже не поднял взгляда, когда вошли Бокуто и Куроо. Все поздоровались, и парни тут же засуетились: это означало, скоро пора выходить выступать, однако прежде чем они разминутся, Куроо хотел спросить кое о чём Атсуму, пока не поздно, ибо потом того как обычно засосет в крутящийся водоворот развлечений и баров, и он быстро потеряет доступ к адекватному мыслительному процессу. Но Бокуто опередил его своим банальным: «Ты сегодня с нами? У меня большие планы на этот вечер!» — Глупый вопрос, я всегда с вами. — Но в прошлый раз ты нас оставил… — Бокуто, до сих пор немного дуясь, зыркнул на Сакусу в углу комнаты. Атсуму проследил его взгляд и вовсе не удивился. — Бо-кун, кончай ныть, сегодня я точно с вами, потому что… — его правая бровь озорно поднялась, точно не предвещая ничего приличного. Куроо нетерпеливо насторожился. — Я сделал резервацию в дорогущем шиша баре на этот вечер. Всё, как надо, качественные напитки, отдельное уютное пространство, кальян лучшего качества. — Рекламируешь их, чувак? — не сдержался Куроо, подбиваемый недавней разгоряченностью. Бокуто пустил смешок на это. — Мы слышали, как вы играли «Скорость», девчонки дико визжали. Хотя «TOKYO», мне кажется, вызывает большую реакцию, да? — совершенно не задетый, Атсуму деловито поправил свои уложенные передние пряди. Сакуса быстро поднял на него взгляд, но так же быстро с облегчением его опустил, потому что вопросительное «да?» было обращенно не к нему, к чему он успел привыкнуть. — Я не замечал особо… — «Скорость» определённо уступает «TOKYO»! — «TOKYO» обгоняет, — кивнул Атсуму, и все трое коротко посмеялись. — А вы? Что исполняете сегодня? — перешёл к делу Куроо. — К сожалению, не ваше любимое… Директор сделал запрос на «Inner core». Снова. — Потому что это одна из длинных песен и Атсуму в ней много кричит, — Аран обратил на себя внимание. — Людям нравится. — Им нравится на сцене всё, что обычно не происходит на сцене, — Атсуму задумчиво выгнул бровь, пригладил воротник светлой джинсовки. — Вот вам и парадокс, — понимающе пожал плечами Тетсуро. — А мне наоборот как раз это нравится, — Бокуто зачем-то гордо хлопнул себя по груди, подстраиваясь к словам Атсуму. — Разве не весело? — Никто не отрицает, Бо. Просто иногда хотелось бы исполнять песни с разнообразным настроением. — Мне и так нравится, — он всё равно пожал плечами. — Я бы с удовольствием покричал и попрыгал на «All dead» или «CLOSE EYE», «KILL ME». «WORLD IS MINE» особенно хороша. Когда вы уже сыграете, а? В следующий раз вы точно должны, и я буду среди толпы в первом ряду сходить с ума. Атсуму несдержанно, но, тем не менее, польщённо захохотал, хлопая его по плечу. — Нам бы разрешили «KILL ME» или «CLOSE EYE» лишь под тем условием, что мы сыграем их дважды или в удлиненной версии, — он чуть задумался. — В любом случае, если получится уговорить остальных, мы приедем к Тендо на «отбивную ночь». Но тогда и с вас причитаются сумасшедшая «TOKYO», непристойная «SEX FOR YOU», рычащая «MAD» и сочные сексуальные «Цветы зла», пожалуйста. — слегка подразнился, заламывая пальцы один за другим и высунув кончик языка. — А может тебя ещё в жопу поцеловать? — моментально подхватил Куроо, хмыкнув, и Бокуто прыснул со смеха, одновременно соглашаясь с ним. Сакуса, Аран и Суна, беспомощно находившиеся в одном помещении с ними и практически беззвучно делавшие свои дела, вероятно ещё после того, как пришли, сразу получили колкий удар сожаления, что у заведения Purplelights всего одна гримёрка. Теперь же им приходилось лишь молча мириться с безвыходной ситуацией и игнорировать громкие возгласы парней. — Да, такой вот я ненасытный. — Зажравшийся. Они бы так и тянули, перетягивали с языка на язык тему за темой, если бы Атсуму случайно не словил боковым зрением часы на столе. — В общем, — он замешкался, бросая внимательный взгляд-сигнал на своих сокомандников сбоку. — Увидимся после нашего выступления. — собрался выходить из помещения. — Кстати, — Куроо поспешил его остановить, — Вы уже сотрудничаете с крупным лейблом? Суна, Аран и Сакуса молча прошли мимо за его спиной и вышли за дверь. Приглушённые стенами коридора, не так далеко начинали снова бушевать на взводе громкие голоса ждущих в предвкушении людей. Атсуму сжал губы в тонкую линию, почесал затылок (что было ему несвойственно). — Если бы мы были под крупным лейблом, то уже не выступали бы здесь. — вопреки своим словам, он натянуто заулыбался. — Нам предложил контракт не совсем крупный лейбл, но мы пока не спешим его подписывать… Нужно больше работать. Куроо и Бокуто понимающе на него уставились, а после быстро распрощались, бросая короткое напоминание «Увидимся возле входа», а так же кое-что от Атсуму, неожиданное, тянущееся вместе с развивающимся «хвостом» крыльев джинсовки и пахучим шлейфом сладких духов за ним, выбежавшим в тёмный коридор: — Постепенно тот, кто слушает вас, становится ненасытным и зажравшимся! Как обычно Куроо и Бокуто начали собирать свои вещи, местами небрежно разбросанные по столам гримёрки, и переодеваться, но вот уже не как обычно оба тут же заметили — в зале громко загалдели люди и завизжали девчонки так, что стены явно дрожали от невидимой вибрации. Они никогда не слышали себя со стороны из другого закрытого помещения, но даже так казалось, что Crazy Fox вызывали бо́льшие эмоции, чем они. Оба одновременно неосознанно слегка насупились, разделяя одну и ту же не высказанную вслух мысль. — Кажется, щас или потолок упадёт, или окна треснут, — Куроо почесал затылок, бережно упаковывая свою гитару обратно в чехол. — Ещё бы, после того, как мы разогрели сковороду для них. Куроо невесело хмыкнул. — И всё же, мне кажется, они становятся популярнее не только благодаря пиару радио. Тут ещё играет роль количество участников. У каждой известной или не очень группы минимум три человека в составе. Даже без нашего выступления они всё равно принимали бы реакцию громче и бурнее, чем мы, — он стоял спиной, слегка склонившись над чехлом, и Бокуто, ранее крутившийся на кресте, почему-то остановился и задумчиво уставился на его чёрное худи. — Атсуму не становится лучше или популярнее сам по себе, точно так же, как Сакуса, Аран или Суна, они вполне заурядные и, по сути, по отдельности не талантливее нас и не обладают более особенными способностями, чем мы. Но их больше, и они все вместе отлично срабатываются — вот тогда они выглядят как музыканты талантливые и с выдающимися способностями. Людям нравится разнообразие артистов, как и их различные, неповторяющиеся костюмы и активное действие, шоу нескольких клоунов, понимаешь? По крайней мере, на этом этапе. — Даже не сомневался, что ты их так быстро и легко раскусишь, — Бокуто снова закрутился в кресле, вдоволь насидевшись бездвижно. — Но что-то мне говорит, что ты, как сапожник без сапог — где же стремительное развитие? — К сожалению, я не могу разделиться и играть одновременно на басе и электро или ещё на чём-то другом, — тут Куроо неожиданно обдало волной холодного пота. «На чём-то другом»… Никак иначе: в голове образовался образ чёрно-белых знакомых клавиш — синтезатор. Правда, он знал общую картину игры на клавишных и, чего уж скромничать, даже мог сыграть несколько коротких аккордов, но… Вслед пришло не менее будоражащее осознание: в последнее время он непривычно часто думал о клавишных. — О боже, мне почему-то вспомнился тот прикол, когда к начальному составу музыкальной группы присоединился очередной гитарист, но его прогнали, а потом он вернулся с бас-гитарой, и его приняли. — Бокуто на это смешно закатил глаза. Куроо показалось, что тот его не совсем понял. — Хорошо, беря это как пример, нам нужен или ещё один гитарист, или басист, — «или пианист» он проглотил. Пока не хотелось раскрывать все карты, которые и так по большей части были пусты. Куроо тут же мысленно пообещал себе, что расскажет всё подробно насчёт нового молодого таланта пудингоголового Козуме-куна тогда, когда действительно будет, что рассказать, а сейчас у него в наличии было лишь собственное позорное фиаско, от которого кулаки крепко сжимались, и вот опять, от вылезающих черной тучей воспоминаний настроение постепенно начинало ухудшаться. — Может, научить Акааши играть? — внезапный вопрос заставил Куроо обернуться. — Как ты можешь с таким непринуждённым видом говорить такое? — на это теперь уже Бокуто в замешательстве приподнял бровь. — Учить взрослого и довольно занятого человека игре на инструменте с самых азов — дело далеко непростое, к тому же, он должен выполнять свои обязанности менеджера. — И… что ты предлагаешь? Кого? — спросил Бокуто совсем просто-просто, легко-легко по сравнению с тем контрастным ощущением по поводу данной темы, которое время от времени терзало Куроо. — Предлагаю… не учить Акааши играть на гитаре, для начала. Оба не сдержали небольшого смешка. Куроо, поймав себя на мимолётной весёлости, сразу наполнился твердой целеустремленностью и был уверен точно, что Бокуто наверняка заметил, как он быстро изменился в лице, свёл брови и сжал челюсти, хоть тот и промолчал на это. Но как только музыка стала раскатываться всё прерывистее и тише, радостное желание Куроо провести эту ночь как всегда убойно так же постепенно утихало. В душе неприятно саднило от того, что он будет безрассудно пьянствовать, а мог бы сосредоточиться и отправиться на поиски золотых возможностей для их группы. Перед глазами стояли редко возникающие в его мыслях «И на что я трачу эту ночь?» и «…делаю совершенно обычную ночь из, возможно, совсем необычной ночи…» Правда, Куроо мог бы придумать тысячу оправданий и отговорок, но на самом деле у него почему-то совершенно не было настроения на подобное именно сегодня. В последнее время он почти не спал, и теперь, выбросив сгусток разрядки и наконец попав под момент выдыхаемого расслабления и временной свободы, дико хотелось знатно отоспаться, а не обкуриться и напиться до беспамятства. Но сперва Куроо, подначиваемому недавней глупой неудачей на Аояме, жизненно необходимо было разобраться с одним делом, и чем быстрее, тем лучше — ведь от этого по большей части зависел его крепкий беспрерывный сон. Куроо с уверенностью мог бы приписать себя к типу людей, которые не откладывают на потом и разделываются со всей грудой обязанностей за один вечер — хоть и несколько сложно, зато потом переводить дух вдвойне приятней. Чего не скажешь о Бокуто, который так любил растягивать «ещё десять минуточек» на три часа, «завтра» на нескончаемое послезавтра и «потом» на никогда, а затем совершенно наивно и неожиданно встречать все сокрушительные последствия с горящей спиной. — Ты, наверное, шутишь? В прошлый раз Атсуму слинял, теперь ты… Один я самый стойкий? «Один ты самый беззаботный» — почему-то мгновенно подумалось Куроо, и, глядя на Атсуму рядом, у того скорее всего возникли похожие мысли. Все трое спрятались поодаль от входа в Purplelights между узким чёрным переулком, набитым мусорными баками и скромным городским деревом — здесь их было не так легко заметить. — Как я могу шутить уже с гитарой за плечами? — Куроо тыкнул большим пальцем себе за спину. Обычно они с Бокуто оставляли оборудование в баре, когда планировали убойные ночи, и забирали его на следующий день или через два. — Возьмите Сакусу или Суну, я видел их у входа. Кажется, они болтают с управляющим. — он похлопал себя по карманам, ища скомканную пачку сигарет, но нашел лишь сухое предположение на замену оправданию. — Чтобы они всё веселье испортили? — цокнул языком Атсуму. — Берите, кого хотите, но мне нужно сделать перерыв на этот вечер, — Куроо выдержал серьёзное молчание. — Настроения бухать совсем нет. — честно-честно рискнул, но почему-то умолчал: «Настроение поспать и наедине пописать тексты пересиливает» — И что у тебя за настроение сегодня? — сжалившись, пробубнил Бокуто. Атсуму мгновенно поддакнул: — Обычно, когда нет настроения, как раз и идут бухать. — Ага, когда оно есть, тоже ещё как идут. Вывод: настроение бухать есть всегда. — И что? Будешь пить наедине с собой? Тетсу-кун, мы знаем тебя как облупленного. Ты даже сейчас зайдешь по дороге в ближайший супермаркет за пивом, я уже вижу. — Я заходил туда всего один-два раза. Вы цены на обычный Асахи у них видели? Дешевле уже в нашем районе небольшую бутылку виски купить. — Ты прав… — Бокуто в отчаянии бросил взгляд на Атсуму, а после взбодрился от неожиданно пришедшей мысли: — Кажется, я понял… Будешь один дома заниматься разными непристойностями, да? — Тетсу-кун… Куроо скривился, опасно метнув взгляд. — С чего бы мне так уединяться? Я не стесняюсь тебя дома. Атсуму наигранно хлопнул себя по губам: — Парни, в следующий раз и меня позовите, ладно? — С тобой увидимся на «отбивной вечеринке», сладкий, — Куроо неспеша попятился назад, махнул прощально рукой, пытаясь уже отделиться от их компании. — Хорошо вам повеселиться. — «А мне нужно работать». И всё же он знал, что они вдвоем вряд ли оторвутся в шиша баре, от чего становилось совсем немного любопытно, пойдет ли ещё кто-то. Скорее — смогут ли они найти того, кто пойдет? Потом сделалось как-то нелепо перед самим собой — какие-то фанаты точно найдутся, если у них хватит наглости и совести, а у них хватит. Если Атсуму очень постарается, то и Сакуса пойдет. Насколько Куроо знал, тот предпочитал в собственной компании покурить, нежели активно пьянствовать, как делал это Атсуму. Аран тоже легко согласится, если ему от души предложат — иначе напрашиваться не станет, по глазам сразу видно. И Суна… наверняка он тот человек, которому и приглашения не нужно, ему, со стороны казалось, нравилось быть в эпицентре, кульминации происходящего. Куроо сразу вспомнился случай, когда он на Отбивной ночи единственный снимал Атсуму и Сакусу, как те, будучи пьяными, вовсю целовались на диване, и даже всеобщие громкие восхищённые крики не отвлекали их; и также было дело, когда он, вместо того, чтобы разнимать настоящую кровавую драку между не-важно-кем (потому что время от времени кто-то из гостей всё же не сдерживался дома у Тендо), видеодокументировал всё в деталях на спокойную руку. Как только он скрылся за поворотом из очередных высоток, Куроо обхватил холодный сквозняк вместе с неохотой вдаваться в ночные путешествия. Яркие вывески со всех сторон блестели и заманивали, выедая резким светом глазные яблоки, как яд, и казалось, если не знать, который сейчас на самом деле час, можно было сослаться на послеобеденную пору, — не считая, конечно, иногда проходящих мимо индивидуумов в бросающихся в глаза необычных пёстрых модных костюмах. Куроо привычно набросил капюшон, ускорив шаг, и понадеялся, что не выделяется из толпы с гитарой на спине и в дырявых чёрных джинсах. С каждой последующей маленькой красочной улочкой, скоро сменявшейся новым-старым переулком и аллеей из зелёных пышных деревьев, он отдалялся и мыслями от всех диких забот, обычно ассоциирующихся с Бокуто и душным концертным залом, а взамен тем через ноздри и внутрь, по лёгким и венам стремительно распространялся уличный прохладный воздух с запахом бетона, несвежих листьев над головой и наваристого жира из ближайших лапшичных, уже оставленных за спиной. Куроо поспешил завернуть на более пустующий тротуар, оттуда перешёл дорогу и чуть не прошёл мимо спуска в метро на станцию Омотэсандо. Тут он замедлил шаг, зачем-то проверил время — начало первого ночи. На минуту засомневался. Однако всё же спустился, кормя своё супер-эго тем, что он определённо сэкономит время, проехавшись две остановки на метро — а там будь, что будет. Да, нельзя заранее создавать ложных надежд и прекрасных пустых ожиданий, чтобы в итоге как всегда быть сокрушенным правдивой реальностью и остаться с горьким разочарованием под языком, ведь то, что исключительно фантастически искрит под черепной коробкой, никогда не может стать в точности и благосклонно явью. Нужно быть готовым ко всему — тогда меньше печальных удивлений. Почему-то Куроо поразился собственным размытым мыслям, постепенно смешивающимся и колеблющимся на грани тусклой ясности. Уже было слишком поздно и одновременно слишком рано для отступления — с этим уверенным ощущением он погрузился в обклеенный разноцветными большими рекламными плакатами длинный спуск в метро с низким потолком. Как вдруг его будто бы кипятком с пят до макушки ошпарило, потому что сейчас точно не показалось, и он слышал разливающуюся ближе к очередному спуску к платформам, негромкую, плавно-кружащую то туда, то сюда, мелодийную дорожку волшебных клавиш. Куроо, уже не впервые (на самом деле, во второй раз) будучи свидетелем ночного бродячего подобия индивидуального баскерства, всё равно немало удивился, как тот самый левый прохожий, никогда прежде не удосужившийся услышать настоящую мастерскую игру на пианино вживую и в результате проскользивший мимо с приклеенным к пианисту восхищённым детским взглядом. Однако его отличало от этого прохожего лишь одно — не заметив, как подошёл поближе, он остановился напротив. С обеих сторон плеч и впереди были разбросаны подобные ему любопытные незнакомцы; в основном все стояли неподвижно, вслушиваясь в незаурядную сложную мелодию, кто-то даже снимал на телефон, а молодые парень с девушкой негромко переговаривались, всё указывая пальцами на юного пианиста. Куроо сразу успел подсознательно облегчённо выдохнуть, что с его-то ростом все немногочисленные головы спереди распределились достаточно низко, чтобы он мог увидеть и убедиться, снова совсем не удивляясь — на месте пианиста был тот самый пудингоголовый Козуме Кенма. Выпадающие водопадом из-под чёрного капюшона осветлённые тонкие сальные пряди с отросшими корнями сегодня особенно плотно прикрывали его бледное лицо, склонившееся так же особенно низко; ему точно было некомфортно, и он явно хотел визуально спрятаться от всех вылупившихся на него глаз. Возможно поэтому Куроо поспешил опустить с него взгляд и случайно перевёл его на открытый у ножек синтезатора знакомый чехол с щедрым количеством денег внутри. В прошлый раз там почти ничего не было. Мимолётно Куроо захотелось обрадоваться и, что более важно, бросить тоже немного купюр и монет, но из-за слушателей в первых условных рядах к самому чехлу было практически невозможно физически пробраться, так что он решил подождать, когда освободится место. Тем не менее вместе с выдуманным ожиданием, он непроизвольно заслушался. Мелодия, которая струилась насыщенными аккордами казалась незнакомой и всё же хватающей трепетом за сердце и не отпускающей, по ощущениям, до самого завершения. Спокойная, тихая, плавная, безмятежно льющаяся волшебными звуками по этим контрастным уродливым стенам — она должна была определённо звучать где-то в огромном концертном зале с высоченными потолками и богатым уважительным обществом, умиротворённо сидящим в мягких рядах кресел перед высоким подъемом широкой сцены. Куроо понял ещё кое-что: она должна была определённо успокаивать, а не бодрить и разогревать толпу, как в его работе; это была чистейшая, настоящая музыка, заполняющая грудь всеми блаженными эмоциями, а не лишь одним выбросом разрывающего и сжимающего голову глухого исступления. Аккорды усложнялись, переплетались, приближаясь к кульминационной извилистой части, и на определенном моменте Куроо показалось, что на самом деле он знает эту мелодию, будто прежде точно где-то слышал, но вспомнить совсем не получалось. Это, казалось, была мелодия, которую любой знал, которая любому одинаково входила в уши и распирала бархатом в груди, которая у любого вызывала одинаковый восторг, которую можно было услышать во всём и везде. По крайней мере, так думалось Куроо, и, пожалуй, будь у него позволение и поменьше совести, он бы сейчас достал гитару из чехла и присоединился. Хотя, как только он словил эту проворную фантазию за хвост, ему сделалось немного стыдно за самого себя — такую волшебную музыку ни в коем случае нельзя было разрушать другими бесстыжими звуками. Загудел внизу прибывший поезд, грубо заглушая и так завершающуюся и утихающую мелодию (как будто пианист заранее рассчитал время), кто-то, точно пробудившийся ото сна, рванул к нему по ступеням, другие поспешно бросили очередные крупные монеты в чехол, после чего поспешили продолжить свой путь к выходу из метро, когда тонкие пальцы наконец мягко оторвались от чёрно-белых клавиш, и пианист наклонился к рюкзаку, чтобы попить воды. Наступил небольшой перерыв, потому что надо было «пропустить» гул поездов, и лишь потом можно было снова подходить к инструменту. Куроо про себя подметил, что кроме него остались стоять всего два человека — и те отвлеклись на телефоны, видно собираясь вот-вот уходить. С пока ещё лёгкой дымкой бездумности он поторопился проверить все свои карманы на наличие мелких денег, посмотрел даже в тесных кармашках в чехле из-под гитары, и нашел в итоге монетами почти пятьсот йен и тысячу одной купюрой, из-за чего немного опешил — совсем не ожидал. Последние незнакомцы наконец отошли, отдавая своё место шансу других, а вместе с тем и Куроо: он широко шагнул вперёд, и бросил к денежной кучке свою долю. Приблизившись, неожиданно разглядел конкретные числа, тем не менее, больше пятиста не нашел и почти сразу про себя отметил, что он, вероятно, из всех пожертвовал самую большую суму. От этого вдруг сделалось как-то по-тёплому гордо за самого себя. Одним рывком он исподтишка незаметно качнулся в сторону — по спине мгновенно прошёлся холодок — на боку чехла действительно висела та самая псевдо-лейба с именем Козуме Кенма. Во второй раз нельзя ошибиться. Тетсуро вдруг сделалось любопытно, заметил ли ещё кто-то из недавно стоящих здесь людей? Хоть мельчайшая искра заинтересованности мелькнула в ком-то? Хоть кого-то на секунду посетила далёкая мысль «А как же зовут этого великого пианиста?» Неизменная правда в том, что, конечно же, никого и капли не волнует обычный студент, люди привыкли думать, что подобные уличные музыканты недостойны их исходя из места нахождения, хотя всё совсем наоборот — люди и само расположение недостойны действующего артиста. Куроо знал это, как саму собой разумеющуюся истину — самому приходилось пробовать подобное единожды. Перед тем, как отойти обратно в свой незаметный угол, он самовольно поддался искушению, соблазнился своим положением, порицательно согрешил: до того доблестно поднял снизу вверх неконтролируемый взгляд, и тут же встретился с ослепляющими, уничтожающими искрами янтарных огней за тёмной тенью длинных прядей в «защитном» капюшоне. Прослойка джунглей, запретная территория, ранее не исследованная и таинственная, а там — опасный взор дикого хищника. Раз, и ты дрожишь в поту от чистейшего страха, охваченный целиком в ужасе; два, и кажется, что пути назад нет, ты навсегда обречён на пугающее заточение в когтистых лапах; три, и ты поглощён в пучине необратимого стыда и перманентного красного оттенка перед глазами, сравнимого с предсмертной агонией, с перекушенной глоткой. Тетсуро мысленно отшатнулся, сразу признав свою ошибку, и жалко соврал бы, если бы сказал, что ни капли не испугался. Это было неожиданно, как резкий выстрел, после которого очень хотелось сойти набок и отдышаться у стены, держась за грудь дрожащей рукой. Но… почему же совсем близко витало впечатление, что хищник тоже оцепенел от страха?.. Его удача была лишь в том, что удалось так же быстро сделать непринуждённый вид, опустить, хоть и неловкий, взгляд в бесцветное небытие и не видеть в результате совершенно ничего и точно так же упёрто притворяться, что не делал ровно столько же. Конечно, Куроо было глубоко плевать, что о нём подумают, но даже так вместе с едва заметным онемением, поднимающимся по ногам, на секунду возросло удушающе-тревожное «Меня помнят?». Или всё было предельно ясно: пианист боялся сосредоточиться на ином и заметить, хотя бы выглянуть из-за своих «шторок» на опасную, кишащую людьми территорию. Если так, то Куроо всё равно ничего не терял; он готов был поклясться, что мог так стоять до самого конца. Поток незнакомцев стремительно высыхал и уменьшался, поезда уехали, и бетонные помещения немного затихли от заглушающего свиста на очередные шесть-семь минут. Вопреки всему, Куроо не собирался уходить — такова была его детская непонятная стратегия. Стоя, облокотившись о стену напротив неизменно опущенной головы в капюшоне, он в предвкушении ждал концерта. Пианист быстро размял пальцы и заиграл новое, не менее мелодичное и ритмично сбивающее все твердые мысли в один несвязный узел. И снова завораживающая партия, останавливающая время и очередных, весьма редких прохожих возле себя, те уже реже бросали «благодарности» в чехол, затем почти совсем расходились, оставляя звук плескаться в громком эхо. Позднее время говорило за себя, и Куроо был уверен, что на мгновение забылся и потерялся: то ли спать захотелось от характерных мелодий, то ли действительно поздний час пробил. Стоять становилось всё тяжелее, и ему захотелось просто и бесцеремонно уйти, однако он всё не решался, заточенный в очередной чудодейственной незнакомой композиции. Немного машинально он слился с одиночными уставшими прохожими, и, будь это возможно, он бы слился и с холодной стеной за плечом, хоть и понимал, что его присутствие совсем не досаждало, ведь пианист и так не выглядывал за пределы своих чёрно-белых клавиш. Постепенно, Тетсуро начал замечать (хотя сперва он подумал, что ему могло просто показаться), что пудингоголовый Козуме-кун явно устал: ниже склонился над синтезатором, сгорбившись, топтался с согнутой ноги на ногу, и иногда делал подозрительно длиннее паузу в игре. Как бы там ни было, очевидность горела перед глазами: скорее всего, паренёк не заканчивал играть из последних сил, потому что подозревал, что если перестанет, Куроо может пристать к нему, и от неожиданного осознания этого, у того сделалось совсем немного горько во рту. За всё время никто и никогда не сторонился его, наоборот, с ним обычно хотели знакомиться, общаться, приставали лишний раз с дружескими намерениями, буквально лезли под руку и никогда не отталкивали и не избегали специально. Он сразу постарался отпихнуть от себя ложные подозрения, возвращаясь к своей реальности, проверил время — как раз пора заканчивать — в прошлый раз примерно в такой час юный пианист собирался домой. Куроо натянул пониже капюшон, закрепил на спине с возвращением гитару и ушёл как можно скорее. Последний поезд уже попрощался с ним несколько минут назад, так что приходилось только прогуляться, и, наверное, его только чуть-чуть покусывала совесть по дороге за то, что он так бесстыдно пробездействовал — вовсе не струсил, нет-нет. Правда, дотошно гложил лишь единственный вопрос: как пудингоголовый будет добираться домой? Успеет ли на последний автобус или осмелится пойти пешком? Тихое, раззадоренное неуютной уличной прохладой и сном опасение, что Куроо никогда не узнает на это настоящий ответ, тревожно царапало внутри. Он шёл быстрым шагом вразрез с ветром, не слыша собственные гулкие шаги по влажному асфальту, и почему-то невольно сравнил себя с Бокуто: тот, вероятно, развлекался и наслаждался очередной ночью в веселой компании, из-за чего Тетсуро почти бессильно пожалел, что не пошел с ними, наплевав на всё, хотя когда-то поклялся перед самим собой, что в жизни не будет жалеть ни о чем — это бессмысленно, ведь то, что было, уже никак не вернуть и не исправить. Тем не менее, всё равно из глубины неконтролируемо расползалось, ходко заполняло горячее густое ощущение, что вот он снова, во второй раз подряд потерпел несвойственное ему глупое поражение.