Goners

Куроо обещал себе не раздувать из обычного дела целую трагедию, и всё равно случалось, когда он вольно отдавался в свою же западню. В большей мере причиной этому послужила его небольшая личная традиция, скорее перетекающая в обратном направлении к новому своеобразному хобби (однажды он заподозрил себя в этом): почти через день Куроо совершал ночные пробежки, на обратном пути спускаясь уже на знакомые станции метро и незаметно превращаясь в обычного прохожего, слушателя. Он стал искателем сокровищ — всё искал драгоценный клад посреди ночи на территории токийского метро, иногда находил, восхищался блеском его золота, алмазов, бриллиантовых украшений, а затем, насытившись, оставлял его и дальше сверкать на всеобщем обозрении, чтобы в следующий раз точно так же отправиться на его поиски и повторить всё по новой. Очень часто «концерты» проходили на станции Аояма, а если не там, то Куроо бежал на следующие, в противоположном направлении от Шибуи, — он так же не мог не заметить, что пианист будто бы специально всегда располагался подальше от скопления людей, противореча главной цели уличного баскерства, чем сначала ввёл его в настоящий ступор, но постепенно Куроо удалось привыкнуть и таким образом даже быстрее находить местонахождение музыканта. Каждый раз Тетсуро не скупился и жертвовал приличной суммой денег, такой, которую заслуживал юный музыкант, и такой, которая, он надеялся, хоть на секунду по возвращении домой всколыхнула память Козуме Кенмы хотя бы мутным образом своего благотворителя. По ходу дней Куроо ещё кое-что понял, но, скорее, вовсе ничего не понимал. Пудингоголовый точно доводил до крайностей и вместе с тем каким-то образом влиял на поток вдохновения очень позитивно. Куроо мог ожидать чего угодно, но никак не того, что он и пудингоголовый поменяются ролями: теперь вдохновителем стал тот, кого изначально хотели вдохновить на большее. Поначалу, конечно, Куроо изнутри яростно жгло отрицание, и его с головой заглотило противоположное ощущение, в корне отличавшееся от наступившей реакции; он чувствовал, как медленно, но стабильно приближается к артблоку. Но теперь новый альбом был закончен вовремя, каждая последняя песня была написана почти взахлёб, идеи для дорожек ритмов и слов за долгое время были не в убытке. Удивительно, как игра на пианино по ночам насыщала мозг Куроо нужным освежающим кислородом бетонного перехода метро и, честно, от этого ещё больше не хотелось стоять в стороне, продолжая быть привязанным к безликой обычной толпе никого. Он был уверен: Бокуто наверняка заметил некоторые изменения в его повседневности, хотя бы во время записи последних песен. Сидя за барабанной установкой, однажды он оборвал длинный монолог Куроо (о том, как лучше сыграть в этой и другой частях трека), в котором он, правда, уже начинал теряться. — У тебя что-то произошло? Ты вскрыл архивы? Откуда столько энергии? Я начинаю завидовать, — сперва прозвучало с нотками подозрительности, но на самом деле выражение лица Бокуто светилось довольной, поощряющей улыбкой. — Нет, ничего такого, — Куроо развернулся на кресле спиной к нему, сразу делая вид, что что-то редактировал в программе. На деле, ему не хотелось раскрывать глупые причины его вдохновения так скоро. По крайней мере, не тогда, когда он может быть уязвимым к подобному. — Дедлайн не будет ждать, правильно? Бокуто выдержал паузу, кивнул, наблюдая, как друг снова приклеил пальцы к струнам на гитаре, чтобы ещё раз сыграть свежепридуманный аккорд. — Ладно, — и он просто пожал плечами, потому что со стороны действительно походило на «ничего такого». Куроо и сам старался быть при похожем впечатлении… …до момента, когда увидел изумлённые выражения лиц Бокуто и Акааши после того, как вполне серьёзно предложил разорвать контракт с лейблом прямо перед запланированным дедлайном, который по удачной парадоксальности был успешно завершён. Акааши удивился чуть меньше; он хорошо понимал, что парни не смогли бы долго находиться в душной тесноте и темноте текущего контракта и, рано или поздно, ему пришлось бы наконец взять ответственность в свои, как правило, профессиональные руки и вести их по выложенной собственными усилиями дорожке вверх, к более крупной сделке. В конце концов, это была его работа, и нетерпение поскорее начать вхождение во что-то новое, более светлое, буквально наступало ему на хвост. Где-то под толстым слоем тревоги и лёгкой, но липкой неуверенности, он чувствовал едва различимое веяние шанса — конец старого знаменует начало чего-то нового и лучшего. Для Бокуто же это предстало как явный тупик — лишь конец старого, — потому что из них троих он хуже всех разбирался в механизме музыкального бизнеса. А вместе со вспышкой гневного отчаяния, его волной накрыли подозрения, успевшие незаметно накопиться большим снежным комом за последнее время, проведённое подле Куроо. Ах, вот и время раската с крутой горы насобиравшейся снежной лавины… — Я думал, что мне просто кажется, но теперь я начинаю по-настоящему верить, что с тобой что-то не так. Не пойму только… Не пойму твоих действий! — не сдержавшись, Бокуто несильно ударил кулаком по столешнице барного стола, за которым все трое сидели с особенно помрачневшими лицами. На это Куроо стрельнул в него острым, точно невидимое лезвие, способное физически поранить, непонимающим взглядом. Акааши сжал челюсти, на секунду отплывая сознанием от поднимающегося тона Бокуто и опустившейся густой, тёмной тучей атмосферы; для полного счастья не хватало только драки двух лучших друзей по такому глупому поводу. И тут нельзя точно предугадать, стоит ли вмешиваться, успокаивать, тыкать под нос заманчивыми успокоениями и в итоге усугубить уровень опасного недопонимания, либо пробездействовать, добившись того же эффекта. — Ты даже не хочешь ходить со мной в качалку! Тут Акааши бы прыснул со смеха от такого аргумента, если бы эти двое действительно не сидели с такими серьезными лицами и в напряжении сведёнными бровями. — У меня поменялся режим, я не могу утром. Ты знаешь. — сквозь зубы процедил Тетсуро. Благо, здравый самоконтроль не позволял недовольству вспыхнуть в ответ. — А ночью? Ты больше не проводишь время с нами! Если так пойдет и дальше, будешь соло. — Бокуто-сан… — Акааши попытался утихомирить его тон, иначе настоящей ссоры было не избежать. — Не так часто провожу с тобой время? Конечно, потому что я пытаюсь работать. — Ты слишком озабочен работой, от которой сам же и отказался, не думаешь? — в голосе Бокуто проскочила практически неуловимая толика отчаяния. — Текущий контракт всё равно не приносил прибыли! — Отлично! А теперь мы остались вообще без единого контракта! — Бокуто-сан, не стоит так волноваться, я займусь этим, — Акааши развернулся к нему лицом, попытался поймать бегающий взгляд и подходящий момент для своего вмешательства. За стеклами линз очков в тонкой серебристой оправе его глаза блеснули неподдельной уверенностью. — Я вполне могу выступить в качестве вашего юриста и отослать подошедшему вам музыкальному лейблу документацию и демоверсии. Куроо облегчённо выдохнул. — Спасибо, Акааши-сан. Серьёзно, что бы мы без тебя делали? — Подозреваю, устроили бы драку на кухне. — Верно, — Куроо коротко посмеялся. Бокуто, судя по всему, проглотил оставшиеся обиды или просто забыл, о чем ещё хотел возразить, будучи сбитым с толку словами такого умного Акааши. — Подождите, разве мы не должны отослать наше резюме и что-то ещё сразу нескольким компаниям? — тут он задумчиво нахмурился. — Какой тогда смысл присылать всего один раз? А если откажут? — Это не поступление в университет, Бо. Гоняться сразу за несколькими компаниями — считай, остаться в итоге ни с чем. Нужно конкретно и по делу мучить один и тот же лейбл. — Кстати, у вас есть уже на примете приглянувшаяся компания? — Конечно, в идеале хотелось бы работать с «Victor Entertainment», «King Records» или «Nippon Columbia», — начал заламывать пальцы Куроо с важным видом. Акааши и Бокуто внимательно его слушали, тем не менее, казалось, что первый вот-вот достанет записной блокнот и ручку. — Но, думаю, для старта подойдёт или «Ariola Japan», или «Toy's Factory». — Для старта? — Акааши не сдержал мелкого смешка. — Несомненно, эти марки не такие гиганты, но тоже довольно крупные. «Toy's Factory» стоит в списке четвертой по величине. — немного задумался, чувствуя на себе тяжёлые озабоченные взгляды, но потом, недолго поразмыслив, кивнул. — Ладно, я напишу им. Куроо-сан, пожалуйста, пришлите мне на почту демоверсии нескольких песен. В лучшем случае, сегодня. — Хорошо, будет сделано. Акааши бросил взгляд на наручные часы, затем встал с места, предугадав ощущение, что его деловой визит в квартире у парней уже подошёл к концу. Увидев, как Бокуто подскочил со своего барного стула, он поспешил его остановить, чтобы его не провожали — из обычной вежливости. Тогда и Куроо собрался уходить по делам, норовя оставить Бокуто наедине с собой, так что тот прицепился с расспросами: — Зачем присылать демоверсии? Разве не лучше сразу несколько песен прикрепить к письму? — Это моветон, — как-то тяжело вздохнул Куроо. — Так легкомысленно нельзя раскидываться песнями. — Ты куда? Снова бегать? — Бокуто упёрто остановил его на пол пути к комнате-студии. — Думаю, сначала нужно заняться написанием письма для компании. — Я могу помочь? Бокуто и сам знал, что с официальными сторонами их деятельности он едва ли соприкасался, но его всё равно что-то внутреннее подстрекнуло к этому вопросу. Может быть, он действительно мог помочь, внести хоть долю своего участия и не остаться где-то сбоку на скамье запасных, как бывало. Это письмо тоже непосредственно относилось к его творчеству, так что всё должно быть правильно. Куроо мог бы и хотел ответить обычным: «На самом деле, ты поможешь, если не будешь мешать», — ведь он отчасти действительно причислялся к тому типу людей, которые так считали — но в случаях (как, например, сегодняшний — Куроо тоже это почувствовал), когда Бокуто в большей или меньшей мере был замешан, он чувствовал на себе лёгкий отголосок посвящённой ответственности. — Да, но только при одном условии, — послышалось строго. Правда, Бокуто успел заметно обрадоваться этим словам, даже несмотря на условия, которым он, вероятно, планировал по-детски не уделять особого внимания. — Не тащи за рабочий стол пол холодильника. Раздражает, когда кто-то жуёт над ухом, в то время как пытаешься сосредоточиться. Бокуто цокнул языком, но всё же попятился за другом в комнату со слегка удручённым видом. Потому что знал, что Тетсуро действительно бесится, когда он входит в комнату со всевозможными снэками: хрустящими сушеными креветками различных сумасшедших вкусов и солёными крекерами, так что потом под письменным столом и на гладкой поверхности бас-бочки собирается ароматная солёная пыльца, и Бокуто жалуется, что его барабанные палочки вонючие и жирно-скользкие; по случаю Бокуто выбирает любимые йогуртовые желейные конфеты — с ними уже, как следствие, намного проще. Сам Куроо никогда не ел во время работы, потому что тогда очень часто отвлекался. — Куроо-сенсей, Вы так жестоки… — Не столько жесток, сколько предусмотрителен. — Ладно-ладно, — Бокуто плюхнулся на матрас у стены, на котором спал Куроо. — Как начнём, Куроо-сенсей? На это уже Куроо пришлось цокнуть языком и притворно закатить глаза. Первую строку зачастую преподносил он, а затем Бокуто подкидывал свои идеи, и он дальше легко развивал, плывя по течению мыслей, что в итоге всегда сливалось с течением друга. С официальным письмом было проще, за исключением лишь более гнетущей напряжённости, вытекающей из сосредоточенности, ведь это письмо могло раз и навсегда резко развернуть штурвал к их будущему. В любом случае долго сидеть не пришлось, и не только из-за того, что Бокуто был не усидчив и время от времени ему жизненно необходимо было встать, размяться, поприседать или отжаться пару раз. Впрочем, Куроо тоже никогда долго не засиживался — делал частые перерывы, например, пробежки или спортзал, или походы к холодильнику за холодным напитком и обратно. По ходу времени, когда их спины оперлись о мягкие поверхности от лёгкой усталости и, казалось, головы постепенно закипали, к ним повернулась одна из двух противоположных сторон: сейчас, конечно, уже можно было вознаградить себя за долю нужного труда, идти спать и наконец прервать условный запрет на снэки, но завтра, уже на более беспамятную голову, нужно будет как можно скорее обязательно продолжить и желательно закончить всё в требующемся идеальном виде, возможно даже, за один присест. Потянувшись, Бокуто зыркнул на цифры в углу экрана компьютера. Почти двенадцать ночи. — Ты точно выйдешь на пробежку. Как раз стукнуло подходящее время. — он который раз встал, насидевшись, но перед тем, как выйти из комнаты, поразмыслив, остановился. — Раньше ты не бегал ночью. Наоборот, говорил, что ночью лучше всего думается за столом. Твой режим действительно изменился… Интересно, с чего бы? Куроо на это пришлось быстро фыркнуть и настойчиво внушить не только Бокуто, но и себе в первую очередь, обратное. В конце концов, не быть же его режиму одинаковым и нерушимым, как у старика. Озадаченное и слегка взволнованное выражение лица Бокуто сразу после его «С чего бы?» вот-вот могло вытянуть из Куроо разоблачение его ночных пробежек, и всё же от чего-то он пока подавил в себе эту нужду. В начале первого Тетсуро вышел на улицу, где его атаковало увесистое осознание (ему не требовалось указание психоаналитика или ещё кого похожего, чтобы оно волной накрыло его): пудингоголовый пианист действительно стал его личным маленьким секретом и вдохновляющим началом, и даже если он поделится с кем-то о нём на этом этапе, то, казалось, его глупо засмеют, а чтобы так, как минимум, не ощущалось, ему нужно было поскорее найти нужные опровергавшие это поводы, своё достоинство и упрямство, в конце концов. Куроо трусцой направился к уже знакомой станции Аояма, без наушников в ушах, лишь слушая звуки ночного города и шум ветра, что бодряще охлаждал кожу лица и уши. В желудке едва начала ощущаться пустота почти сразу после того, как потоки разреженного воздуха загуляли в лёгких. Он постарался игнорировать этот непонятный голод, хоть тайно в глубине рассудка предположил, что это, может быть, из-за лёгкого волнения, — сегодня (как и в предыдущие ночи) он хотел бежать в последний раз в направлении метро, чтобы в последующие дни уже тот, ради кого он там бывал, сам прибежал к нему и Бокуто. Именно поэтому он должен был всеми усилиями добиться от себя одного единственного, самого главного и очень важного, можно даже предположить сложного для осуществления — ни в коем случае не облажаться. Пожалуйста, главное, только не облажаться! Как только в поле зрения загорелся тот самый спуск в метро, на сетчатке глаз точно механически воспроизвелась дальнейшая привычная картинка, как он дальше спустится по ступеням, обойдёт бетонный поворот и встречных прохожих, недолго пройдётся по заполненному отголоском эхо и живой, всё громче накатывающей мелодии пианино переходному тоннелю, где у стены встретит пудингоголового пианиста, как обычно склонившегося над своим сереньким семиоктавным синтезатором. Куроо в уме прикинул, сколько сегодня у того слушателей; он понадеялся, что с каждым днём больше и больше. Но, спустившись, Куроо увидел, что его ожидания не оправдались. Люди практически отсутствовали, и даже, Куроо сказал бы, было вполне пустынно. Продолговатые лампы тускло мигали кварцевым светом в низком потолке, в ноздри лезла неприятная сырость, окутывала успевшее разгорячиться от пробежки тело. Куроо уже давно (если около двух недель можно причислить к «давности») не скрывался за капюшоном или за спинами любопытных прохожих, он уверено появлялся в спортивных шортах, футболке или безрукавке, иногда с потной чёлкой, и нагло сверкал своим появлением, явно выделяясь среди толпы, — увидеть спортивного бегуна в метро сравнимо с редким шансом застать того же, к примеру, мотоциклиста, беспечно сидящего на своём железном коне в людном вагоне, знаете? Не успела в голову Куроо полностью запрыгнуть эта мысль, как он вспомнил о своей небольшой старой мечте купить мотоцикл Кавасаки Ниндзя H2R и почему-то мысленно рассмеялся, сопоставив себя сейчас в метро и себя в будущем там же, только на новеньком байке. Подумал: «Вот, что может случиться, если пудингоголовый никогда не обратит на меня внимание», и тут же холодок общипал его спину. Вместо ожидаемой мелодии пианино гудел сквозняк, носясь туда-сюда, шлепали быстрые шаги из глубин и приглушённо, прерывисто плескался характерный звон в холодном эхо, оповещая о скором прибытии или отбытии поезда, и Куроо уже было разочаровался в сегодняшней ночи и хотел заворачивать обратно, когда услышал вдалеке звук не схожий со звонкой короткой трелью оповещения из недр станции, а с бряцанием по пианино, отнюдь немелодичный, такой, словно ударили по клавишам со всей силы и в итоге получился агрессивный громкий музыкальный всплеск, отвратительный скрежет сразу нескольких нот. Он не заметил, как ускорился; приближался молча и быстро, разрезая тёрпкий воздух, как торпеда, пронизывающая воду. Наконец завернул за угол, ведущий напрямую к спуску на платформу, откуда, собственно, прозвучал страшный звук. И Сначала Куроо не поверил тому, что увидел почти в шести метрах от себя, его накрыло несметное удивление, а после уже тревога сжала внутри всё, что можно, и ошпарила горячо-горячо от макушки головы до кончиков пальцев ног, одновременно наливая и распирая конечности точно свинцом, заставляя их на секунду онеметь в страхе. Сегодня пудингоголовый действительно был в метро, вероятно, как всегда играл себе на благодарственные чаевые несколькими минутами ранее, мирно и почти непринуждённо, в этом Куроо не мог ошибиться. Только сейчас тот не стоял у своего синтезатора (который был небрежно отодвинут и развернут по диагонали, будто его одним мощным движением толкнули), а был буквально загнан и прижат к стене двумя парнями, почти на голову его выше. Один с окрашенным в выцветший оранжевый оттенок короткий ирокез на голове, (а, скорее, его хилое подобие, подумал Куроо), в чёрном ковбойском жилете, порядком потёртом, и штанах, на первый взгляд очень напомнивших традиционные штаны Шаолинь — что-то с чем-то; другой парень выглядел так, словно наконец вылез в мир после беспрерывного лежания под котатсу — одежда была, мягко говоря, помятой; фланелевые штаны и грязная футболка, жирные пятна на которой нетрудно было разглядеть невооружённым глазом даже с расстояния, растрёпанные слипшиеся волосы и заметная щетина. Они угрожающе нависли чёрной тенью и что-то крайне эмоционально говорили, так, что Куроо был уверен, что услышал отрикошетившие о грязные стены такие же грязные фразы: «Совсем страх потерял, придурок?», «Старших нужно слушаться, говна кусок», «Эй, педик, в глаза смотри!» Правда, Куроо уже собрался ринуться на помощь, действительно собрался не щадить и помочь по полной, даже на секунду представил, куда и с какой силой вмажет тем мерзавцам, так что потом, когда они поверженно убегут, подбирая за собой кишки, он станет самым настоящим спасителем на ближайшее время, прямо как той ночью в баре, когда он выпроводил непутёвых пьяниц. Может, тогда у него получится заблестеть в глазах пудингоголового зрелостью и силой, и он почувствует к нему уважение и рассмотрит его предложение всерьёз? Может, тогда он избавиться от тягостного, почти унизительного титула обычного проходящего мимо слушателя? Может тогда?.. Однако Куроо всё же остановился у угла, поглощённый тупым удивлением, ярко затмившем глаза, почти граничащим с отключкой, потому что пудингоголовый недолго стоял с головой в пол и напряжёнными, тесно прижатыми руками к телу — в одно мгновение он запустил свою правую ногу наотмашь прямо между ног парню с маленьким ирокезом (так быстро, что Куроо даже не успел поймать взглядом момент, когда его нога дернулась в готовности). Удар получился весьма болезненным, судя по звучному хлопку, волной распространившемуся по всему коридору и выбившим пулей не только воздух из груди бедолаги, но и из его дружка и Куроо — все застыли в леденящем мышцы (и яйца) шоке. Бедняга согнулся пополам, сведя ноги, и медленно, неизбежно опускался к полу, пока другой в растерянности не решался что-либо предпринять. Тем не менее, пудингоголовый решился первый: с оставшихся сил вдарил и второму по промежности. Куроо настороженно, с любопытством наблюдал из-за безопасного угла, и от чего-то, непонятно от чего, его грудь защекотала усмешка. Представить только, два довольно крупных парня стояли на коленях, в судорогах боли схватившись за самое драгоценное перед возвышающимся над ними невинным старшеклассником… Но невинным ли? Что, в конце концов, там происходило, раз набрало подобных масштабов исход? Тетсуро чувствовал, что больше уже не сможет и вот-вот вмешается, и ещё прекрасно понимал то, что плохие парни отныне не станут любезничать и извиняться после такой взбучки. Терпение понемногу подползало к краям и острое возмущение заменяло и заполняло то, где раньше умещалось терпение. Что-то шептало над ухом Куроо сладкую невидимую истину, что сегодня он удачно оказался в нужном месте в нужное время. Вопреки всему, пудингоголовый не выглядел теперь сжавшимся в страхе, ожидающим в любой момент удара — он заметно растерялся и (возможно) чуть выдохнул в облегчении, но сдаваться не спешил, как позже Куроо понял. Маленький-ирокез уже оклемался, выпрямился и вдруг занёс правый кулак, как человек, приготовившийся бросить копьё. В голове Куроо вскрикнула пугающая мысль: «Сейчас ударит!» Но тот не ударил, — промахнулся, попав по твёрдой шершавой стенке впереди, потому что пудингоголовый каким-то образом уклонился. Щетина-в-фланелевых-штанах по новой принялся кричать ругательства, и, честно, его за это винить совсем не хотелось — парень был достаточно милосерден, что не распускал кулаки, так что спасибо ему на этом. Пудингоголовый ринулся к синтезатору, присел возле открытого рюкзака, чтобы быстро закрыть большой карман, схватить и делать ноги, даже не позаботившись об инструменте (лишь мимолётно взглянув на него, он вспомнил, как мама поначалу озабоченно велела ему не ходить играть в метро в такое время; она предупреждала, а он фыркал и не слушал, но теперь, казалось, он начинал понимать урок и мысленно извинился перед ней, когда лицом к лицу встретился с тем, от чего она так взволнованно пыталась остеречь его). Не успел — его схватили за шиворот, махом срывая капюшон и разбрасывая золотистые пряди на плечах и по лицу. Всё, что ему позволяло положение сделать, это лихорадочно вцепиться в чужие широкие запястья за шеей и как можно больнее впиться ногтями в кожу, хотя на деле это не совсем помогло. Воротник его худи катастрофически сузился так, что захоти он проглотить слюну в этот самый момент, та болезненно застряла бы где-то посередине гортани. Рядом стоявший парень звонко присвистнул на вид его волос и наверняка испустил очередную подобающую гадость; Куроо даже мог слышать его торжественный, не без желчности типичного задиры тон, но он вовсе не собирался вслушиваться и догадываться, какие это были слова. Поэтому пользуясь случаем, когда пудингоголовый застыл на коленях возле рюкзака, а его сотоварищ оттянул капюшон, точно крепко держал собаку на поводке, чтобы та не сбежала, он схватился за предоставленные волосы, намотал на кулак. Пудингоголовый негромко, коротко заскулил от боли, и тогда стрелочка во внутреннем манометре сдержанности Куроо пересекла красную полосу. Его будто вытолкнули из густой оболочки сна, вновь наделили всеми реальными ощущениями, осознанностью происходящего; он больше не желал видеть и знать, что последует дальше, останься он на стороне шокового паралича вместе с отвисшей челюстью ещё несколько секунд, и хотя он никогда не признается, но внезапно на поверхность попыталась пробиться мысль, всего малая вспышка, отблеск того, что на самом деле пудингоголовый может огребать по заслугам — по тому, как он непочтительно и холодно вёл себя с ним, Куроо, как пренебрегал им в целом, а значит, и к другим относился похоже, — но он быстро велел инородной мысли проваливать. Того, чем он успел насытить свои глазные яблоки, было более чем достаточно. Выйдя из своего «укрытия», Куроо двинулся к месту происшествия с крейсерной скоростью. — Эй, парни! — закричал и сразу внутренне вздрогнул от громкости своего же голоса, мигом раскатившегося вглубь бетонного перехода. Казалось, за всю жизнь, за все музыкальные выступления, распевки и репетиции, его голос не звучал так оглушающе и резко, будто бы вспыхнувший искрами бенгальский огонь — вполне ожидаемо, но всё равно вздрагиваешь в необъяснимом испуге. Маленький-ирокез и Щетина-в-фланелевых-штанах замерли, дернулись от неожиданности, но никак не отступили. — Чё надо? — Вам не кажется, что это как-то нечестно? — Куроо смело подошёл совсем близко, сложив руки на груди, обвёл их оценивающим взглядом. Ростом он, однако, выходил несколько выше — если правильно рассчитать, то, вероятно, сантиметров на пять-шесть. Осознание этого прибавляло ему дополнительного невидимого преимущества. — Двое на одного? — задумчиво произнёс специально пониженным голосом, не агрессивно, чтобы ни в коем случае не разозлить ещё больше, но чтобы как минимум заставить их булки напрячься. — Ты на что намекаешь, чувак? Иди, куда шёл. — Намекаю на то, что это весьма бесполезно и бессмысленно, и, что более важно, безрассудно заниматься подобными делами, как животные. Ох! Не подумайте, я не хотел обидеть животных. Поняли, на что я намекаю? Они уставились на него с застывшими гримасами полного непонимания, пытаясь переработать услышанное, словно в старую соковыжималку вместо фруктов бросили камни. При виде их лиц Куроо захотелось рассмеяться, но он сдержался — пока. Смеяться он намеревался позже, в лучшем случае вместе с пудингоголовым. — Вижу, вы снова не поняли, — Куроо тяжело вздохнул. — Видите ли, бесполезно потому, что вы итак ровным счётом не получите ничего существенного в свою пользу. Этот парень похож на выигрышный автомат? Нет. Так что лучше обойдите его, он не стоит и миллисекунды вашего времени, он всего-навсего пришёл сюда поиграть на синтезаторе и просветить ваши грязные, затканные, неблагодарные уши, уж извините его за это. Бессмысленно потому, что именно с этого момента и только с этого момента ваша ситуация набрала определённо отрицательный оборот. Вы можете, конечно, попытаться ещё что-то сделать, но, увы, к вашему разочарованию, я уже подошёл и стою здесь. — тут он наигранно-грустно опустил губы и пожал плечами. — Стоит ли мне упоминать о вашей бездумности и безрассудности? Переходить границу вашей мнимой территории и сыпать оскорблениями, признаюсь, хочется в последнюю очередь. Пудингоголовый поднял голову, вскинул глаза. Куроо был готов поклясться, что этот мелкий, блестящий взгляд был неосознанным и выходящим за рамки самоконтроля, а так же, что тот наверняка подумал, если не осознал вполне, кем являлся его сегодняшний спаситель, и, признаться честно, Куроо от этого сделалось вдвойне гордо за самого себя. — Т-ты..! Нарываешься? Тут парень Маленький-ирокез, ранее державший капюшон (как Куроо успел понять, что именно тот был более агрессивным среди их банды), наконец выпустил его из хватки и угрожающе подскочил к Тетсуро. Снова поднял напряжённый кулак, издавая злобный звук, очень похожий на рычание, и, замахнувшись, точно бы ударил, да, но Куроо успел сообразить прежде, чем он это сделал — он буквально словил нападающий кулак в собственную ладонь, твёрдо остановил и сжал его в своей хватке, лишив дальнейшей возможности двигаться. Щетина-в-фланелевых-штанах понял, что пришёл его черед вступиться, и окончательно высвободил пудингоголового из их условной ловушки, возможно, даже не придав этому никакого значения — теперь Куроо стал их целью. На самом деле, он был только рад этому. Пудингоголовый сообразил быстро, отполз подальше от них, поближе к своему синтезатору, на ходу застегнул рюкзак, закрепил его на своих плечах и принялся быстро-быстро, лихорадочно складывать и погружать инструмент в чехол, — даже при малейшей, при тени возможности, он обязан был сделать всё, чтобы уйти домой с синтезатором. Дыхание спёрло от волнения, внутри всё вибрировало, руки подрагивали, когда он сгибал и соединял конструкцию ножек, чтобы засунуть те в чехол. Ему казалось, что он копошился вовсе не беззвучно, как надеялся — супер-быстро и супер-тихо, как тайный супер-ниндзя на супер-миссии, исход которой мог привести к потери жизни, — а так шумно и неуклюже, что складывалось ощущение, что три парня за спиной вот-вот могли наброситься. Обернувшись в страхе, он вдруг понял, что ранее у него, похоже, были заложены уши, потому что теперь он отчётливо услышал удары: одного из плохих парней воздушной силой отбросило спиной к стене, и после послышалось глухое столкновение тела с бетоном; скорее всего, удар был отнюдь неслабым — на его губе уже блестела бордовая кровь; а другой, с растрёпанным и неисправимо испорченным подобием торчащего ирокеза, также с покрасневшими щеками и даже подбитой бровью, готовился к очередному удару — как Козуме понял, в живот. Попытался тоже напасть, громко и пугающе зарычать, но в итоге отчаянно выплюнул болезненную одышку, потому что Куроо, предварительно успев схватить его за плечи, направил своё колено ему в солнечное сплетение или же солнечное сплетение нанизал на своё колено. От самого звука и вида (того, как парень скорчился, точно старушка, и на секунду явственно перестал нормально дышать) по спине Козуме Кенмы пробежались мурашки до того мерзкие, что его сильно передёрнуло, и он чудом сдержался, чтобы не разоблачить свой ужин прямо в открытый чехол перед ним. Он отодвинулся ещё подальше, предположив, что так будет безопаснее, и продолжил собирать синтезатор вместе с заработанными наличными уже с новой, непонятной, накрывшей его волной силой. — Если у вас на сегодня всё, то выход прямо и налево, господа, — Куроо не без отдышки потёр костяшки правой руки о бок спортивной майки — те заметно покраснели, кожа в некоторых местах лопнула. И хотя он попытался это скрыть, но у него порядком начало болеть то же правое предплечье. Неуклюжее предположение о том, что это может быть самое настоящее растяжение, потому что он обычно не привык махать кулаками, он постарался засунуть подальше и надольше. Парень с испорченной прической заорал во весь голос, едва придя в себя, и вдруг ринулся на него, как разъяренный бык при виде развивающейся мулеты. Благо, Куроо удалось успешно отскочить, так что тот снова повалился на пол, весь в пыли и ссадинах. Не столько им досталось тумаков, сколько они сами себя истерзали и вытерли обо все стены и пол, повалявшись то тут, то там. С и так довольно небольшим количеством опыта в драках Куроо мог с уверенностью определить, что эти двое были мягко говоря неспособными, или же это он, Куроо, по каким-то причинам неожиданно развил в себе боевое умение. Спрятанная глубоко в сознании догадка (он даже не подозревал о её существовании) вдруг выбилась на поверхность: что, если причина заключается в пудингоголовом? Он не знал точных подробностей и не хотел развивать в себе эту мысль больше, чем следовало, тем не менее, он знал точно, что у него не было выбора начиная с момента, когда он выглянул из-за угла и обнаружил того в сомнительном положении. А может, у него его не стало уже тогда, когда он спустился в метро, — не в последний раз и не один из последних, а в самый первый, когда поехал в ночное путешествие за молоком. — Ладно, чувак, оставим его, — парень Щетина-в-фланелевых-штанах, который был изначально поумнее, закрыл внутренний ручей суждений Куроо. Подошёл к лежащему на холодном, грязном полу другу, чей ирокез теперь упал в сторону, будто кто-то подул на него пылесосом. Нагнулся, помог ему подняться на ноги. — Вставай, всё равно уличные музыканты не так много зарабатывают, — еле слышно прошипел, но Куроо всё равно краем уха уловил сказанное, вместе с не так чётко прозвучавшим ответом: «Ага, у этого было прилично наличных! Ты видел? Нам следует найти его в другой раз…» Слегка прихрамывая, в чёрной густой пыли, помятые больше, чем изначально, с хаотичными «обновлёнными» укладками на голове, они попятились к выходу из метро, руками придерживая плечи друг друга. Куроо буравил их пристальным взглядом до тех пор, пока те не скрылись за поворотом, откуда он сам прибыл. Ему потребовалась пара дополнительных секунд, чтобы эмоционально перестроиться и набраться новой порции храбрости перед тем, как заговорить с пудингоголовым. «Забавно, — нервно усмехнулся он в уме. — Очень забавно то, что мне каким-то образом удалось силой прогнать двух взрослых и довольно разозлённых парней, в то время как перед ним, выглядящим безобидно, пудингоголовым пианистом Козуме Кенмой, я переминаюсь с ноги на ногу, тщательно подбираю каждое слово и, чего уж скрывать, немного нервничаю.» На платформе снизу загудел поезд, с лязгающим звуком остановился, слышимо открылись двери, закрылись, снова завыл двигатель, и он уехал. Довольно быстро — поскольку в такое позднее время людей ездило всё меньше и меньше. Куроо вдруг вспомнил, что, должно быть, совсем скоро будет последний ночной поезд, глянул на время в телефоне — и именно горящие цифры на экране почти насильно подтолкнули его к действию. Надо было поторапливаться. — Ты как? Пудингоголовый сидел на корточках, повернутый спиной, успешно заканчивал с синтезатором. Заработанные деньги уже спокойно отдыхали в безопасном кармашке его рюкзака. Застегнув длинную молнию на чехле со скользящим звуком, он ответил тихим, дрожащим голосом: — Лучше, чем предполагал. Он сел на краешек синтезатора, как и в тот раз, когда они впервые встретились. Куроо был уверен, что как и в предыдущий раз тот привычно достанет свою PSP и эгоистично отсоединится от реальности, тем не менее, когда его взгляд упал на чужие руки на коленях, то сразу понял, что сегодня вечер пройдет без приставки — тонкие пальцы крупно дрожали, склеенные между собой, а пряди волос стремились вниз, почти щекоча эти дрожащие пальцы. Куроо шумно набрал пресный воздух в себя, чтобы произнести очередное «что-нибудь», и произошло то, чего он так с опаской, тревожно ожидал: издалека прозвучало объявление, оповещающее о том, что оно впредь последнее в эту ночь. Последний ночной поезд уже в пути. — Тебе ведь в противоположную сторону от Шибуи, я правильно понимаю? — обратился к макушке снизу. Ответ поступил не сразу, в виде робкого кивка — свисающие пряди колыхнулись, вздрогнули вместе с движением опущенной головы, будто бы тонкие ветви ивы, внезапно тронутые слабым дуновением тёплого летнего бриза. Но немного нервного. — Хорошо, тогда нам следует поторопиться. Ты слышал объявление? — Куроо обернулся в сторону платформы, словно это движение могло доказать правдивость звучания оповещения. Сглотнул тяжёлую слюну сухим горлом, после произнёс. — Я помогу тебе с синтезатором. — Я же сказал, что не буду вступать в вашу фантомную музыкальную группу, — послышалось из-под тонких прядей ивы, тем не менее, макушка поднялась: парень встал на ноги, будто в миг опомнившись. Что-то кольнуло Куроо в затылок, расплылось по позвоночнику леденящим кости дребезжанием, что-то отрезвляющее, заводящее внутри него прыгающее самодовольство, сладкую усладу. От этого чувства захотелось проникновенно ухмыльнуться, так, чтобы уголки губ растянулись до самых ушей. — Вот не ожидал. Ты помнишь меня? С этого момента застенчивость и просто неземная осторожность Куроо понемногу начинала разжимать свои крепкие ремни по его телу, уступая хоть и слабому, но всё же облегчению. — У меня нет проблем с памятью. — Это отлично. Тогда, должно быть, ты помнишь, что вот-вот прибудет последний ночной поезд, — тут Куроо мысленно дал себе подзатыльник, ведь пудингоголовому необязательно нужно было возвращаться на метро и он мог легко отказаться. Снова. Благополучно пойти на ночной автобус и — посмотрев в глаза реальности, Куроо на секунду пострашился, что теперь — больше никогда — не вернуться в метро. — Так уж вышло, я здесь единственный, кто может помочь тебе стащить синтезатор по ступеням на платформу. — сразу захотелось находчиво добавить: «Парень, да у тебя уже нет выбора!», но он, к счастью, воздержался, укусив себя за щеку с внутренней стороны. — Я… только… Не успел он закончить, как раздалась знакомая трель — объявление о подъезжающем на станцию поезде, а за ней двумя секундами позже последовал характерный гул, который усиленно выплёвывал из себя тоннель. Пудингоголовый в испуге вздрогнул (от чего-то Куроо показалось, что вовсе не от звуков), напялил капюшон и наконец оживился: рывком схватился за чехол с синтезатором и, что есть мочи, попытался сдвинуть его с места, но тщетно. От недавнего испуга руки, как назло, будто частично парализовало; по суставам распространилась вязкая, неодолимая слабость. Куроо был уверен, что услышал негромкое ругательство, соскочившее с его губ, растворившееся в тяжелом шуме. — К чёрту, хватай пианино. — он из последних сил пододвинул синтезатор в сторону Тетсуро, словно передавая эстафету на скорость. И Тетсуро принял эту странную эстафету, конечно, эстафета, начало которой он действительно ждал с нетерпением. Чёрный силуэт опередил его; брелок кота смешно подпрыгивал на рюкзаке, широкие джинсовые штанины сузились на сильном сквозняке, выдавая тонкие ноги. Куроо побоялся, что может вот так навернуться прямо на бетонный твёрдый пол, а сверху его накроет семиоктавный массивный синтезатор, если он продолжит пялить в спину спереди. Он обернулся, как бы проверяя на всякий случай, не забыли ли они чего, чисто инстинктивно, неконтролируемо, как когда, к примеру, встаёшь с насиженного места в зале ожидания в аэропорту или после долгой поездки в автобусе, так же оборачиваешься перед тем, как покинуть это место раз и навсегда — и как же ему хотелось ошибиться в этот момент или вдруг осознать, что ему показалось, ведь из разметки на длинной боковой стене явно торчал чёрный блок питания от синтезатора. Он снова посмотрел вперёд, на пудингоголового, который опередил его уже на несколько шагов, так что кричать ему вслед было практически бессмысленно. Куроо развернулся прямо в беге, хоть и не быстром, но молниеносно подскочил к розетке и забрал блок питания (какое облегчение, что на чёрной гладкой поверхности были напечатаны инициалы фирмы Ямаха). Свернул провод одной рукой и всунул блок в карман безрукавки, одновременно ускоряясь и догоняя пудингоголового, который уже спустился по ступеням и был готов запрыгнуть в вагон. Железные двери застыли открытыми в ожидании, когда Куроо удачно удалось перебежать порог, так, что пол вагона немного содрогнулся при его полупрыжке. Как хорошо, что пассажиров не было, и они могли буквально поселиться в этом небольшом пространстве на пару следующих остановок, прийти в себя, отдышаться, поговорить, в конце концов. Пудингоголовый сел на свободное место, а Куроо положил синтезатор на ряд сидений, тоже сел рядом. Они разместились напротив глухого окна, в отражении которого он сразу заметил нечёткие очертания их лиц; по сравнению с его, кожа лица пудингоголового в обрамлении темного капюшона казалась настолько бледной, что буквально светилась; сама голова находилась ниже головы Куроо, но он быстро опомнился, прикинув в уме, что, если бы пудингоголовый выпрямился, то был бы несомненно повыше. Поезд тронулся, постепенно набирая скорость с приглушённым гулом двигателя. За широким окном начали быстро меняться цвета красочных реклам на стенах, пока в конечном счёте не появилась чернота тоннеля. Из-за нее качество отражения спереди улучшилось: лицо пудингоголового преобразилось в более насыщенное, черты стали выразительнее, губы слегка приоткрыты, взгляд опущен и спрятан за редкими, случайно упавшими, тонюсенькими прядями, что непослушно, беспорядочно выбились из-под власти капюшона — он задумался. Куроо почему-то засмотрелся, словно попал под необъяснимый гипноз. На минуту потерял бдительность и самоконтроль, когда то ли по чистой случайности, то ли потому, что пудингоголовый действительно почувствовал на себе отрикошетивший от стекла чужой взгляд, поднял глаза, в ответ смотря в отражение Куроо. От неожиданности пришлось стыдливо отвести взгляд на сиденья напротив и быстро сделать непринуждённый вид, хотя в этот момент он подумал: «Чёрт возьми, я, Куроо Тетсуро, еду в пустом вагоне вместе с едва знакомым парнем, Козуме Кенмой, пудингоголовым! С тем, кто, наверное, будучи ещё старшеклассником, превосходит меня в музыкальных возможностях как минимум в три раза, чёрт возьми, чёрт возьми!» Как же ему хотелось спросить о многом: например, больше всего его беспокоил вопрос о игре на клавишных. Сколько у юного пианиста лет опыта? Как хорошо он может играть более сложные композиции? Умеет ли играть на другом музыкальном инструменте? Было бы здорово, — это редкий случай. Закончил ли музыкальную школу? Может, поёт? Потому как зачастую бывало в музыкальных школах так, что обучение игры на клавишных в девяносто девяти процентах шло наряду с вокалом или вступлением в хор. — Ты далеко живёшь? — в действительности только и смог извлечь из себя, — дыхательные пути и горло, как назло, крепко сжало волнение. Он ни капли не сомневался, что даже если пудингоголовый ответит, что живёт в двух часах езды, он всё равно отвезёт его и синтезатор домой в целости и сохранности. — В нескольких станциях отсюда. — Хорошо. Не зная, куда деть взгляд, Куроо взглянул на лежавший рядом синтезатор, который выглядел, как очень дорогое бревно, и почему-то его снова привлекли вышитые белой ниткой на боковой части именные инициалы. — Тебя ведь зовут Козуме Кенма? — Эта метка настолько заметная? — Ты опять отвечаешь вопросом на вопрос? И да, её действительно хорошо видно, она же вышита белым на чёрном. — Если бы я мог изменить это, то обязательно так и сделал бы. — Пудингоголовый фыркнул. — Люди в переходе тоже не раз меня об этом спрашивали. — И что? — Куроо приподнял бровь, слегка повернувшись туловищем к нему, чтобы ни в коем случае не быть безучастным собеседником. Такой шанс ни при каких обстоятельствах нельзя потерять. — Ну… это неловко, когда люди хотят узнать меня. Это… слишком личная информация, — тот пожал плечами. — Инициалы вышила для меня мама, чтобы чехол не затерялся среди других похожих. А впрочем, это оказалось лишним. — «Других похожих»?.. Куроо вдруг понял, что образ пудингоголового, который он на протяжении всех этих недель неосознанно, в глубинах своего сознания строил, точно складывал фигурку из конструктора Лего, был вдребезги и так просто разбит за одну секунду. Пудингоголовый замялся, не скрывая своего нежелания развивать тему, так что Куроо пришлось поддаться и перескочить через неё: — Меня, кстати, зовут Куроо Тетсуро, если тебе интересно. — Мммм, — послышалось безучастно. — Я совру и скажу, что мне интересно. — Эй! — Куроо показалось, что у него нервно дёрнулся уголок рта, и вовсе не со злобы, ведь пусть пудингоголовый и грубил, это в любом случае было получше безразличного молчания с его стороны. — На твоём месте я бы не дерзил так человеку, который несколькими минутами ранее спас твой зад. — Возможно, — растянул на языке тот, так, что Куроо в итоге не мог не расслышать неискренность в его тоне. — Хотя, я бы справился и сам. — Окей, я совру и скажу, что ты точно справился бы сам. Пудингоголовый вскинул голову, устремил полный недовольства взгляд в ответ, и от этой быстрой реакции Тетсуро захотелось довольно ухмыльнуться, как сытый кот. «Да-да, ты можешь смотреть на меня так, можешь отрицать и мучить, убивать, да хоть испепелять меня взглядом; делай что хочешь, но мы ведь оба прекрасно знаем, что я прав, не так ли?» Он почувствовал, что вовсе не был в проигрыше, как изначально ему ошибочно причудилось. — Ох, ну ладно, — не выдержал и растянул губы в мягкой улыбке, слегка прищурив глаза — насколько Куроо знал, эта улыбка официально была его самой обаятельной по словам многих его товарищей, так что раз уж он начал, нужно добивать до конца. — На самом деле, по яйцам ты им приложил не слабо. В ответ взгляд стал только ещё более острым, практически пугающим, появилась ложбинка между нахмуренными бровями, однако Куроо неосознанно показалось это довольно милым. — Куроо-сан, ты следил за мной? И теперь Куроо осознал вполне, что его фирменная «очаровательная улыбка» и похвала в одном и близко не стояли с этим «Куроо-сан» и угрюмым личиком, а вопросом его свалили в настоящий нокаут, так, что он на короткое мгновение замешкался. Все остроумные и вкрадчивые ответы растерялись под черепной коробкой, смешались между собой, будто холодный и горячий ветра превратились в усиливающееся торнадо, и он уже думал, что сейчас паника начнет тихо подниматься вверх по горлу горячим потоком и вот-вот извергнется, как лава в жерле вулкана, но он не был бы Куроо Тетсуро, если бы не сделал над собой усилие и быстро не набросил на себя деловитое и немного небрежное спокойствие, граничащее с поверхностным «честно говоря, мне насрать». — Случайно услышал шум из метро и увидел не очень равносильную схватку между гиками и хикикомори. Думаешь, я бы стоял и наблюдал с самого начала, как садист? Поспел я как раз вовремя, так что можешь благодарить свою удачу. Впрочем, признаюсь, разобраться с теми придурками было как два пальца об асфальт. Они, как только увидели меня, уже насторожились. — он потёр затылок, немного задумавшись, неловко добавил. — Давай только без этих «сан», лады? И хотя Тетсуро уже не следил за выражением лица пудингоголового, он мог определить внутренним чутьем, что тот смягчил все негодующие ложбинки на своем лбу. — Как скажешь, но ты точно старше меня, — тот поставил локоть на поручень, искрученный и связанный с его сидением, затем положил подбородок на раскрытую ладонь. «Тут и возразить никак» — сразу подумал Куроо, видя боковым зрением чужое открытое тонкое белоснежное запястье, с которого на пять сантиметров сполз рукав худи, и простенькая резинка для волос показалась на виду. — Мне девятнадцать, а тебе наверняка тридцать, впрочем, мне всё равно, как мне тебя называть… Ещё, если ты не понял, те парни испугались тебя потому, что ты выглядишь угрожающе, как якудза. Особенно в ночное время. Думаю, если бы всё происходило в середине дня, реакция была бы совсем другой и не в твою пользу. Но в такое время ты прям излучаешь… будто бы чёрную ауру. — его слова понемногу растягивались и склеивались. А затем он едва слышно добавил, так, словно говорил с самим собой. — Ах, ну конечно, «Куро» в фамилии Куроо ведь означает «чёрный»… Куроо искренне удивился его словам и задал глупый вопрос: — Получается, изначально ты тоже меня испугался? Пудингоголовый помедлил, пожал плечами. Невооружённым глазом было видно, что отвечать ему явно не хотелось. — Какая разница? Что сейчас, что тогда я не изменил своего мнения о присоединении к вашей музыкальной группе. — Это ответ не на тот вопрос, киса. — Куроо хмыкнул. Ему наоборот делалось всё забавнее; чем дольше он разговаривал с Козуме-куном, тем бо́льшую радость он испытывал. Ощущение подступающего, увеличивающегося в размерах веселья, сравнимое с катанием на аттракционе «молот» или «большая цепочная карусель» — на определённых подъёмах и резких спусках так и хочется сойти, а на других резвишься и гогочешь, переполненный счастьем, и думаешь «Неужели это один и тот же аттракцион?». — И мне не тридцать, ты ошибся на семь лет. Пудингоголовый снова повернулся в его сторону, на этот раз наискось, всего на несколько миллиметров, будто поленившись, и его лицо внезапно приобрело самую искреннюю маску непонимания, изумления и невинности в одном. Куроо даже мысленно ущипнул себя за то, что съязвил, но когда услышал ответ, ущипнуть захотелось уже не себя и отнюдь не мысленно. — Тогда извините, мне стоило быть повнимательнее, а то сразу не сообразил, что Вам под сорок, Куроо-сан. — Да нет же, мне не тридцать семь, а двадцать три. — на полсекунды ему тревожно показалось, что он утратил свою стойкость. — А выглядите Вы на тридцать семь. Выражение лица Козуме-куна, Куроо мог поклясться перед камнями Ивакура, приобрело ещё более наигранно-наивный вид. Этот маленький дерзослов… — Что ты… хочешь этим сказать? Под сорок можно тоже выглядеть довольно неплохо, иногда даже лучше, чем в двадцать. Поезд затормозил, безликий голос озвучил по динамикам название станции, и пудингоголовый поспешил встать со своего места. За ним поднялся Куроо — резче, чем ожидал, — повесил синтезатор в чехле обратно на плечо и встал возле двери. В горле застрял ком нервов от того, как прибытие на место буквально поставило их разговор на паузу на таком неудачном моменте. Не взирая ни на что, было не так уж и досадно — они действительно поддерживали разговор всё время, пока ехали, хоть и такой сжатый, так что Куроо мог облегчённо выдохнуть, что до сих пор стоял рядом и держал столь нужную и дорогую вещь не менее драгоценного владельца. Они вышли на пустую платформу, где спешить не было необходимости, тем не менее, пудингоголовый всё равно рвался вперёд, — чтобы не спровоцировать очередной диалог, как подумал Куроо. Он знал, что совсем чуть-чуть ускорив шаг, легко сможет обогнать того, но как бы не так, в его настоящие планы не входило далеко отходить. Однако единственному, кому нужно было держаться рядом и следить за своими вещами, так это тому парню с пудингом в капюшоне. На улице в ноздри вбился кристальный прохладный воздух, прозрачная темнота ночи завесой опустилась на безлюдные улицы. Похолодало, или, может, дело было в городских деревьях, всё чаще и гуще возникающих на пути. Куроо напряг зрение и присмотрелся к локации настолько, насколько позволяла темнота, местами нарушаемая скупым светом плафоновых фонарей. Район казался знакомым, как если бы он уже был здесь раньше, только сейчас зашёл с другой стороны. Всё снижающиеся, небогатые многоэтажки, зелёные переулки с простенькими детскими площадками, аккуратные тротуары и сужающаяся к одностороннему движению дорога, потому как машины местных жителей теснились по её бокам. Маленькие магазинчики с несоответствующе дорогой продукцией, но зато одна популярная пекарня, в которой всегда были очереди, а также спортивное поле для местных ребят, ограждённое сеткой и кустами, оно виднелось издалека, как большая клетка. Куроо вдруг осенило: улица очень похожа на одну из его дорог для пробежки — в противоположной стороне от Шибуи и с его личной условной финишной чертой в виде вяза. Последние воспоминания всплыли солнечным полуднем, когда он мечтал, как уютно здесь было бы жить, и как этот район напомнил ему о родительском доме, а потом старушка привлекла его внимание, и он забрёл в самые недры, где по воле случая — Куроо до сих пор помнил, хоть и мутно, как сон, — увидел знакомое чёрное пятно вдалеке, очень напоминающее пятно рядом с ним прямо сейчас. Неспеша Тетсуро осмелился предположить, что не ошибся в тот день, и они с Козуме-куном движутся к той самой аллее из частных домиков. — Может, подскажешь тогда, что мне нужно изменить в своем виде, чтобы не пугать прохожих? — спросил тихо, и всё же голос громко кольнул уши. Куроо коснулся взглядом туловища рядом, будто в ожидании ответа, но тот поступил не сразу. Голова пудингоголового словно потяжелела и была наклонена вниз, руки покоились в карманах, ноги совершали уже более уставшие шаги, так что Тетсуро пришлось тоже замедлиться, чтобы поравняться с ним. — Твои тату… именно из-за них ты выглядишь, как якудза. Я так думаю. Возможно, Куроо могло лишь показаться, но голос пудингоголового в этот самый момент стал таким шелковистым, таким мягким, медовым, обволакивающим целиком, чуть приглушённым, ровным, и особая монотонность делала его ещё более приятным. Подобная манера подходила для «сказки на ночь», которая звучала тем же спокойным, размеренным, убаюкивающим голосом, под который сам не замечал, как стремительно погружался в крепкий сон, и ни одна таблетка с дозой мелатонина близко не стояла. Если бы Куроо захотел его сравнить с чем-то, то наверняка с коричным пряником в сахарном ванильном креме, ароматным и сладким, рассыпающемся и тающем во рту, точно как произнесенные слова. Он мог не только услышать, но и почувствовать в собственной груди вибрации чужих голосовых связок, — конечно, дело было в ночной тишине и открытом пространстве, Куроо знал это, но, тем не менее, на перифериях здравого смысла зависло уж слишком заманчивое предположение: Что, если Козуме-кун поёт? «Нет-нет-нет, вокал отнюдь не будет мелодичным или лирическим, наоборот, сосредоточенным на эмоциональном пересказе текста, нежели на технической части исполнения. Местами эмоциональность выплёскивалась бы в крике, пронизывающем насквозь и задевающем сердце…» — Мои тату? Их не так уж и много, и если бы я даже захотел, уже не смогу от них избавиться, — Куроо повезло вовремя опомниться и не тянуть с ответом аж до невидимой черты бескультурья. — Тебе они не нравятся? Послышалось громкое цоканье языком, и Тетсуро не смог сдержать короткого смешка. — Не знаю, может, дело не только в тату… — пудингоголовый пожал плечами, а потом обернулся, поднял глаза, быстро посмотрел и снова отвернулся, будто бы сразу поймал себя на том, что на секунду потерял бдительность. — Если присмотреться, ты многим напоминаешь якудза. Куроо тяжело вздохнул: — Я уж думал, сейчас услышу комплемент… — Ладно, отдавай синтезатор, моя улица за этим углом. Смогу донести. В густой полутьме скопились лишь очертания аллеи и жилого комплекса, дополнительно Куроо чувствовал, как остатки его времени стремительно убегали сквозь пальцы, и пытаться по новой собрать их, что он делал на протяжении всей их прогулки, увы, уже достигло лимита его премиум возможностей. Он знал, что будет выглядеть ещё тупее, чем есть на самом деле, и ещё более подозрительно, чем ночной якудза, но всё равно спросил, как в последний раз: — Зачем ты это делаешь, если переноска инструмента для тебя настолько проблемная? Зачем ты почти каждый день таскаешь его? — А что, пианино будет полегче? Тут Куроо прикусил себе язык, — каким бы рациональным и крутым он не хотел казаться, в итоге постоянно после слов Козуме-куна он послушно возвращался на своё отрешённое место, как щенок, которому сделали замечание за неуместный лай. — Когда надо самому нести его, я вспоминаю, что это не пианино, и сразу становится как-то легче. Если бы я мог играть и зарабатывать, не выходя из дома, то меня бы не было здесь и сейчас. — Ох, понятно… — Так ты вернёшь мне то, что и так моё? — Да, прости. Ощущая, как голова постепенно пустеет, Куроо передал синтезатор в руки своего владельца. Затем обвел взглядом получившуюся картину и мысленно сделал вывод, что синтезатор, сидевший на плечах Козуме-куна, по сравнению с тем выглядел, как тяжёлый крупный камень или навалившийся на спину пьяница. По ещё более сгорбленной спине было предельно ясно, как ему вмиг сделалось тяжело, как на него опустился весь груз бытия, и он чуть ли не пыхтел, поправляя лямки и фиксируя местоположение маленького рюкзака теперь на груди. Куроо не мог видеть из-за темноты, но и так неосознанно представил, как его лицо наверняка кисло-горько искривилось, и место между бровями обязательно разделила та самая глубокая полоска. Видя всё это Куроо подумал, что, несмотря ни на что, Козуме-куну всё равно подходил синтезатор, был его неотъемлемым атрибутом. Смотрелся он с ним довольно слаженно, и все его усилия в переноске сквозь скрежет зубов не имели значения — в конце концов, это было частью их единства. Ему показалось, лишь мимолётно, что будь вместо синтезатора действительно настоящее пианино — впечатление было бы то же. Напоследок тот пробубнил невнятное спасибо и собрался разворачиваться и уходить, надеясь как можно скорее сдвинуться с места, чтобы ни секунды дольше не стоять под весом инструмента, когда в голове Куроо что-то щёлкнуло, подобное внезапному инстинкту самосохранения: — Погоди, давай обменяемся номерами телефонов, вдруг ты передумаешь насчёт меня и состоятельной музыкальной карьеры? Просто… на всякий случай. Просто, чтобы ты знал, что можешь обратиться ко мне за помощью в этом деле. — Ты намекнул, что моя игра несостоятельная? — пудингоголовый чуть повернулся лицом, и Куроо обдало холодом затылок; он не мог ошибиться и увидел точно, как глазные яблоки ярко блеснули в вязкой полутьме, точно янтарь вспыхнул блеском под внезапно попавшими лучами солнца. — Нет, я совсем не это имел ввиду. Ты хорошо играешь. Даже очень. Прекрасно! Именно поэтому я… — Такой приставучий. — Да! То есть, нет… То есть, есть в этом щепотка правды, конечно, но я не то хотел сказать. — Куроо почувствовал, как жар прилил к лицу. Благо, ночь была на его стороне и опустила свою однотонность на него. Сегодня в целом была его ночь, да, «ночь Куроо Тетсуро, ночь, когда у него наконец начало что-то получаться» — именно поэтому всё внутреннее сознание возбуждённо твердило: «Поздно отступать! Бери всё! До конца!». — Готов поспорить, что не я один придерживаюсь того же мнения насчёт твоей игры, — люди в переходе в метро тоже, просто не у всех есть возможность и смелость об этом в голос сообщить. Но я знаю, что каждый из них, проходя мимо или даже остановившись, подумал: «Как здорово, но почему этот парень играет в таком месте?» Наличных, судя по всему, у тебя и близко по количеству не столько, сколько у другого уличного кейбордиста или гитариста. Те парни ведь пристали к тебе из-за денег, верно? Они бы не стали и пытаться, не будь у тебя столько свежей «приманки». Должно быть, в их хоть и в придурковатых головах, но тоже появилась мысль: «Этот парень хорошо играет, раз у него столько на чай, давай подойдём к нему». Хочу сказать, ты чувствуешь музыку душой, и это видно, так что если ты не собираешься прекращать играть, а я могу предположить, что не собираешься, хотя бы по тому, как обыденно ты таскаешься с этим синтезатором, это значит, что рано или поздно ты начнёшь искать дорогу в сторону развития в музыкальной индустрии, я прав? И я, Куроо Тетсуро, можно сказать, свежий шанс, уйду, и ты опоздаешь. Я всего-то хочу помочь. К тому же, будет довольно печально, если тот огромный талант так и будет запрятан в тебе, и ты никогда его не раскроешь полностью или будешь отрицать, сопротивляться, пока в итоге не похоронишь его в себе и не устроишься, к примеру, кассиром в супермаркете за углом, который так и не осознает до конца, что на самом деле обладает огромными выдающимися способностями… Куроо замолчал лишь потому, что вид пудингоголового буквально заткнул ему гортань чем-то твёрдым и резким. Тот застыл, неотрывно смотря в сторону, наверняка совсем ничего не видя. Можно было подумать, на мгновение он действительно задумался, или в нём задели что-то очень-очень уязвимое, важное и крупное. Тем не менее, Куроо не хотел брать свои слова обратно, только не эти. Послышался глубокий вздох, так, будто Козуме-куна заставляли сделать что-то, чего он совсем не хотел или, быть может, всем нутром ненавидел. Он открыл передний маленький кармашек в рюкзаке, по воле случая удобно расположившийся спереди на животе, пошарил там рукой, звучно задел недавно брошенные туда монетки и какие-то бумажки. Куроо почти перехватило дыхание, и захотелось обрадованно выдохнуть, когда пудингоголовый наконец выудил из кармана мини шариковую ручку, — та вдруг показалась до боли смешной в сложившейся ситуации. Но Куроо всё равно стоял с крайне серьёзным лицом и почему-то окаменевшим телом, наблюдал, как пудингоголовый шагнул в его сторону, а потом взял холодными пальцами его правую руку за предплечье. Мгновение, и Куроо, совершенно не готовый морально, почувствовал, как пишущая игла воткнулась в кожу, и вслед за ней по руке расползлись леденящие мурашки, от которых ужасно захотелось вздрогнуть, но он сдержался изо всех сил. Козуме-кун что-то написал на его руке, — действительно, может ли этот человек быть ещё более непонятным? Написал быстрыми, размашистыми движениями, правда, немного колкими, будто специально хотел надавить посильнее. Куроо напряг зрение, присмотрелся и сначала в его голову залезла робкая догадка, что это может быть номер телефона, а после он понял, от чего ещё больше окаменел от удивления — в длине до самого запястья расползались едва заметные, продолговатые цифры. — Поговорим в другой раз, — просипел пудингоголовый, явно не намереваясь стоять и болтать с синтезатором за спиной и рюкзаком на животе. Удовольствие это было всё более и более отягощающее, так что он, даже не дождавшись ответа, поспешил уйти. Куроо остался стоять, в небольшом замешательстве провожая взглядом отдаляющийся синтезатор на человеческих ногах, пока тот не скрылся за углом. Реальность ночи тут же набросилась на него каким-то странным ощущением. Нос охладил ночной воздух, врезался в ноздри, ворвался в лёгкие сильными потоками, и Куроо (кажется, только сейчас) наконец задышал в полную грудь. Вроде как облегчение и осознание собственной мощи безошибочно расползлись внутри послевкусием, но вместе с тем уровень напряжения тоже увеличился. Куроо отдал себе отчет, что с этого момента следовало смотреть во все стороны одновременно с бо́льшей бдительностью и не без опасений ожидать чего угодно, ведь одно необдуманное действие и драгоценная, тонкая нить, наконец соединившая его и талантливого пианиста Козуме-куна, могла с лёгкостью разорваться. Куроо вдруг стал горняком, в чьи ладони неожиданно попала долгожданная щепотка золота, так что теперь ему следовало невероятно осторожничать, чтобы достать её из ручья в целости и сохранности, чтобы она случайно не выплыла сквозь его пальцы, навсегда затерявшись в течении. Он пошёл вперёд по тротуару, — выбора не было, оставалось только сориентироваться и найти нужное направление домой пешком. Темнота то сгущалась, то рассеивалась под плафоновыми фонарями, Куроо оглянулся по сторонам возле одного из них. К счастью, увидел знакомую площадку, которую не раз замечал, когда днём бегал где-то в этом районе. Стало куда спокойнее и, скорее всего, ещё и радостно, если бы сейчас улицу полностью осветило солнце, и он увидел свой вяз и прочитал название улицы, которую бы узнал, потому как запомнил заранее в тот день. Однако сейчас его компасом служила небольшая площадка, и он, немного покружив рядом, вышел на верную дорогу. Почему-то захотелось пробежаться, проветрить и так ветреную голову, охладить и так охлаждённое тело, привести в тонус и так напряжённые мышцы, хотелось как можно быстрее попасть домой, пробудить от сладкого сна Бокуто и рассказать всё, что случилось несколькими минутами ранее. И пожалуй он, Куроо, мог бы преувеличивать, но сейчас он почувствовал себя очень влиятельным, всемогущим человеком, — профессионалом своего дела. А ещё распространяющуюся в груди и горле болезненную отдышку, которая могла позже превратиться в начало лихорадки, если он продолжит так быстро бежать. Как только он перешёл на бег трусцой, в ушах гулко забился пульс и зашумел ветер, и ни одна инородная, ненужная мысль не смогла пробраться под черепную коробку.

***

Душным утром Куроо в гостиной встретил Бокуто: тот сидел перед телевизором и играл в приставку — время от времени их утро начиналось с этой характерной картины, которая также означала, что ничего не изменилось, что они всё ещё бедные музыканты, снимающие маленькую квартиру в Токио, и их основные расходы находились на попечении музыкального бара PurpleLights. Однако было что-то в этом уютное и умиротворённое, текущее в размеренном безмятежном темпе, и несмотря ни на что хотелось откладывать все важные дела на потом, зная несомненно, что никакие последствия не повстречаются на пути в итоге. Это было как: «Слава всем богам, мой лучший, драгоценнейший, талантливейший друг сидит тут и непринужденно пытается пройти этот тупой уровень! Это означает, что я могу к нему присоединиться, и мы отлично проведем часть нового дня!» Но одновременно как: «О нет, пожалуйста, только не мой лучший, драгоценнейший, талантливейший друг снова сидит тут и непринужденно пытается пройти этот тупой уровень! Это означает, что он не репетировал и не работал над нашей песней сегодня!» Почему-то Куроо казалось, что, в отличие от Бокуто, он всё чаще обнаруживал в себе подобную тревогу. Поспать удалось едва ли шесть часов, хотя сон выдался затягивающим и крепким, таким, который бывал в завершение напряжённой бессонницы. Полуденное солнце врывалось приторными лучами в панорамное окно, душило сухостью и жарой, и мелкие пылинки неспеша кружили в этом свете. В горле першило, потная футболка неприятно липла к коже, макушка зудела, как кусающие собаку блохи. Куроо подошёл к окну, чтобы закрыть то шторой, и тем самым привлёк внимание Бокуто: — Бро, не знаю, когда ты вчера вернулся… Спасибо, сразу лучше стало видно экран. Вместе с зашторенным окном помещение обволокла бархатная тень, и на Куроо словно тоже опустилась вся реальность происходящего. — Письмо… Мы должны отправить письмо. Акааши не звонил тебе? У меня, кажется, телефон сел. — А? Нет, не звонил. Бокуто погрузился с головой в прохождение уровня и терялся между звучными прыжками и падениями, хлопками и ударами персонажа игры о золотые монетки и стены; на особо сложных моментах ругался, заговорщически кричал своё «Давай! Давай!», при этом поворачиваясь всем телом, словно это могло помочь ему в виртуальном мире. Наблюдая за ним Куроо почувствовал, как сначала зачесались пальцы, чтобы присоединиться, но затем возросло знакомое недовольство — застало с поличным. Если дела пойдут так, как он надумал, им предстоит немало работы в ближайшем будущем, но стоило ему пойти на поводу своих мыслей, как Бокуто выкрикнул громкое ругательство, — проиграл. Куроо подумал: на этом конец, время сдаться и заняться делами, действительно важными делами, но затем увидел краем глаза засветившуюся кнопку «Повторить», на которую тут же нажали — и всё началось по новой. Конечно, он знал, что таких упёртых, как Бокуто, надо ещё поискать: тот был убеждён в собственной правоте настолько, что иногда пугало, всегда старался сделать всё возможное, чтобы любой выигрыш был на его стороне, хоть и скрипя зубами и прыгая выше своей же головы. Часто это шло только ему на пользу во время важных ситуаций, точно так же, как и было лишним в другие моменты. Так что если он решил, что пройдет этот чёртов уровень в очередной серии игр «Кирби», то он даже умирая от болей в спине и с затёкшими пальцами сделает это. Да, он точно сделает это рано или поздно, а потому Куроо следовало «сойти с борта» и отвлечься, например, повозиться на кухне, «убить» пару минут и приготовить завтрак под клацанье кнопок джойстика и эмоциональные вздохи. Кофеварка была включена и тихо, монотонно гудела в углу, пока Куроо не мог развидеть застывший перед глазами образ их незаконченного письма. Тревога понемногу кусала за лодыжки, и медленно, почти незаметно поднималась всё выше по ногам, норовя забраться в самое лакомое место в области груди. Куроо снова перевел взгляд на Бокуто, и отчего-то сам не понял: то ли ему стало ещё неспокойнее, то ли, наоборот, на душе аж полегчало. Одно он понимал точно: провалить эту музыкальную сделку жизни они никак не могли, и пусть даже будет, как у легендарного Сизифа, который всю жизнь катил в гору камень, постоянно скатывающийся обратно, — когда-то ведь они должны его закатить на место, правда? Предварительно разбить на отдельные части, поделить между собой вес, использовать силу притяжения и гравитацию для упрощения и ускорения задачи. Возможно, им поначалу не хватит сил, так что на помощь придет ещё один сокомандник по подъему камня… Стоило Куроо дойти до кульминации своих раздумий, кофеварка щёлкнула и заглохла, и этот хлопок буквально вернул его на прежнее место среди клацающих игровых звуков. Очередной кофе дымился в чашке, благоухал на всю комнату и даже едва заметно пробуждал самим лишь запахом (иногда и этого было достаточно, чтобы «включиться»), тем не менее, Куроо не собирался его так сразу пить — не таким горячим в такой летний день. В определенный момент (он даже не знал когда), приготовление кофе поутру стало неизменной частью его дня, который, казалось, не начинался как обычно без ароматной чашки. Даже если та так и простоит, едва тронутая, — так или иначе, вся суть заключалась именно в процессе, своеобразном ритуале, и Куроо, сам того не замечая, успел к этому привыкнуть. — Никогда не любил рубиться в приставку, если честно… — выдохнул Бокуто и откинулся на спинку дивана, развалился с запрокинутой головой. — Получилось пробиться сквозь стены? — Ещё бы, — на его лице растянулась самодовольная улыбка. — Я знал это. Готов пробиваться сквозь другие, более реальные? Бокуто промолчал, тщательно обдумывая слова, и ответил, будто наконец вспомнил то, о чём позабыл давным давно: — Письмо… — Никак да. Следующую часть дня пришлось полностью отдать завершению письма, едва Куроо успел сделать всего пару глотков утреннего кофе. И он не был уверен до конца, но сегодня получалось сосредоточиться хуже, чем вчера. Взгляд тянуло то в окно, будто на улице собирался торжественный парад или с неба падали лягушки, то на единственное пустое местечко на письменном столе, что вдруг манило своей необъяснимой девственностью, то на нечастые плакаты перед носом, которые он миллионы раз уже видел и всё же снова рассматривал, как впервые. Почему-то хотелось отвлечься и заняться чем угодно, но только не тем, что связано с музыкой. И это было столь странно, практически неестественно, что Куроо сам недоумевал. Определённо стоило полноценно позавтракать и выпить свою дозу кофе, как все нормальные люди, и тогда, может быть, было бы куда проще шевелить извилинами, но, как жаль, что чтобы это понять, надо было полноценно позавтракать и пробудить себя тем же кофе. Благо, оставалось лишь выбрать нужные демоверсии, и на этом можно было бы писать благодарности с лучшими пожеланиями. Бокуто нахмурил брови так, что его лицо сморщилось, как от вкуса сгнившего фрукта, когда Куроо трижды предложил прикрепить один и тот же файл к мейлу на полном серьёзе, словно тот вдруг обновился или превратился в совершенно другой, а позже ему чудом удалось остановить курсор мыши на нажатие и отправку полной песни. Внезапная мысль тревожно сверкнула в голове: что, если бы его, Бокуто, сейчас не было под рукой Куроо? Что тогда? Тогда это можно было бы считать настоящим провалом всей музыкальной карьеры, и виной этому стоило случится всего-то одному из немногих неудачных дней, — «день, когда Куроо Тетсуро был особенно несобранным». Пустота, казалось, гуляла под его черепом, разносила по плоским полям сено из стогов, думал Бокуто и сам корил себя за то, что эта идея то и дело подстрекала в нём смех. Или, напротив, голова Куроо могла быть битком забита излишними мыслями, переживаниями, как переполненный вещами чемодан на отдых, в который всё пихали и пихали очередную ненужную ерунду, так что в итоге не осталось места для действительно необходимых, важных для поездки вещей, — и маловероятно, что самому Тетсуро было известно, из-за чего именно случилась перегруженность. Прямо сейчас имело место одно из двух, как считал Бокуто, и что именно — уже очередная загадка. — Ты ведь сам говорил, что отправлять полные треки дурной знак? Зачем тогда так делаешь? Или я что-то неправильно понял? — Всё ты правильно понял. Я думал, это файл демоверсии, а не полный трек. Бывает. Всего лишь перепутал большую надпись «ДЕМО» с таким же выразительным «ПОЛНЫЙ ТРЕК»? Хотя даже иконки отличались музыкальными ключами. Куроо почесал затылок, и не успевшие за ночь стереться, вдавленные в кожу на руке чёрной тушью цифры буквально замаячили перед лицом Котаро: вспыхнули и мелькнули, как когда в глаза неожиданно попал свет фонарика, и тут же исчезли из зоны видимости, как позднее осознание и извинение «Ой, я не хотел светить тебе в глаза! Тебе, наверное, больно? Прости». Бокуто набрал в лёгкие воздух, чтобы задать конкретный вопрос, но здравый смысл сразу закрыл ему рот. Скорее всего, вчера по воле случая какая-то девушка встретилась Куроо на обратном пути, они перекинулись парой фраз, та оказалась старой знакомой, может, даже одноклассницей из прошлого, и они договорились провести вместе время в один из свободных вечеров. Другой вариант был более правдоподобным: самоуверенная девушка пристала к нему в том же месте в то же время до такой степени, что насильно выцарапала на его руке свой номер. Бокуто осмелился вытянуть шею и присмотреться краем глаза получше, хоть это было нелегко из-за ракурса и упавших рукавов футболки. Все сомнения тут же рассеялись, — кто бы то ни был, кто поделился своими контактами таким образом, должен был писать в почти экстремальных условиях, а это значит, на руку Куроо действительно могли напасть какие-то фанатки. Чем глубже Бокуто погружался в раздумья на эту тему, тем больше ему казалась абсурдной и так неслучившаяся ситуация. Вслед подкралось и опасение, что номер на руке и состояние Куроо могли быть как-то связаны. — Будь внимательнее, на тебя это «бывает» не похоже. — Ничего страшного ведь не произошло… — Могло произойти, если бы тут не сидел я и не заметил. — Да, довольно забавно получается, — растянул на языке Куроо, не скрывая теплой улыбки. — Ведь обычно как раз больше шансов тому «произойти», когда ты тут сидишь. — пошутил без явных злобных намеков, но Бокуто всё равно пихнул его в плечо. То, как тот вел себя сегодня, затронуло в нём тревожные подозрения и странное любопытство — слабо и невесомо, почти незаметно. Котаро знал, что к концу дня он снимет с этого раздувшееся значение, и беспокойство значительно увянет; но он также знал, что вполне несложно будет припомнить об этом в любой подходящий момент. Сначала письмо отправилось на почту Акааши. «На проверку третьей паре глаз» — выразился Куроо, хотя был готов отправить самолично. А вот продолжать пополнять и редактировать их альбом — отнюдь, был не готов и сослался на головную боль. Перед тем, как самому сесть за барабанную установку (таким образом «покрыть» противоположность состоянию Куроо), Бокуто заказал еду на дом. Один рамен со средней толстой лапшой и креветками, другой со свининой и говядиной, который уверенно поставил перед собой сам Котаро. «Можно сказать, заслужил, ведь так?» — скромно пожал плечами, а после под скептичный взгляд погрузился в тарелку. Ближе к вечеру позвонил Акааши, сообщил об удачной доставке их письма компании и напомнил о завтрашнем частном выступлении в клубе Sabbath — практически чуждом, поскольку парни там были всего два раза в прошлом месяце. Как сказал Акааши, клуб редко запрашивал музыкантов в их жанре, больший спрос основывался на «совсем новеньких», играющих метал и «всё в этом духе» в свой один из первых разов. Впрочем, понять это можно было почти сразу после входа в зал; аудитория представляла из себя подростков с вычурной, альтернативной внешностью, в кожаных леггинсах, с вплетёнными яркими прядями в волосах, тонной макияжа и истомными выражениями лиц. Сперва Бокуто пошутил, что с некоторыми поправками в одежде Куроо мог бы слиться с их компанией, на что они коротко посмеялись, хотя после концерта Бокуто почему-то поменял своё мнение. (Наверное, точно так же подумал и управляющий, когда впервые увидел Куроо.) Завтра они снова ехали туда, в сообщество, которое было не так просто «разогреть», и прежде всего надо было активно шевелить мозгами, чтобы провернуть такое, чего они ещё не видели и от чего веселились бы до беспамятства, — за что, в принципе, парням и платили в баре. «Хорошее шоу, от которого людям с явно тёмными мыслями будет так весело, что они вернутся в клуб ещё раз, чтобы так же повеселиться!» — может, поэтому последний раз парни выступали там примерно полтора месяца назад. Оставшаяся половина дня пролетела слишком быстро, поскольку дело имело место быть в гостиной перед экраном с видеоигрой, — не то, чтобы хотелось играть, просто было жизненно необходимо отвлечься от разных мыслей, что роились в голове Куроо с повышающейся громкостью, но он силой отодвинул их на задний план, с небольшой тревожностью оставил на потом и отдался в руки «игровой терапии» (или как угодно это называйте). Определенные мысли, о которых Бокуто ничего не знал и не подозревал, ведь мысли эти были о «кое-ком конкретном», когда с упорством жал на кнопки и раздражённо кричал, ведь Куроо не следовал нужным указаниям игры и, такое впечатление, будто делал всё для того, чтобы вылететь из уровня. Бокуто почувствовал, как начало ранних подозрений снова дало о себе знать; оно вдруг продолжило горечью подступать к горлу, расползаться и развиваться, подстрекать возможность, что совсем скоро может настать тот самый «подходящий момент», когда он наконец спросит напрямую в чём дело, и Куроо сложно будет отвертеться. Игра не затягивалась успехом, их очки терялись, жизни укорачивались, и Бокуто подумал, что, играй они не в одной команде, а друг против друга, Куроо давно был бы повержен и тихо мыл посуду со своей тяжёлой головой. Да, наверное, так было бы лучше в любом случае. Однако Бокуто опоздал с рассуждениями: Куроо уже встал и со вздохом направился (увы, не на кухню мыть посуду) в сторону ванной. — И всё? Ты даже не закончишь уровень? — опешил Бокуто, понимая, как неправильно прозвучал вопрос. «Конечно, ты бы его и не закончил…» Куроо помолчал, подумал перед тем, как ответить. — Я вспомнил, что есть кое-что другое, что нужно закончить первым, — направился по недлинному коридору, растягивая загадочное молчание, о загадочности которого, правда, совсем не подозревал. Когда за ним закрылась дверь, он оборвал эту паузу. — Нет, это не связано с душем! И я не собираюсь заниматься тут всяким разным тоже! — Хорошо, я так и подумал. — Чё ты там подумал? Не думай ничего такого, я действительно в душ! Бокуто хмыкнул, но внезапный смех сдержал. Развалившись на диване, он приготовился ко второму раунду. Хотя теперь он бы точно не отказался позависать часок другой в домашней студии, прогнать свои партии под метроном, проработать чуть тщательнее, тем не менее, табличка на входных дверях их дома крепко держала его ночное рвение в узде. Она гласила: «Тихий час с десяти вечера до шести утра», а потому играть приходилось не на барабанах, а в очередную видеоигру. Тем временем Куроо, стоя под напором воды, кое-что заметил, когда склонил голову подбородком к груди. Заметил и наконец осознал, словно вынырнул из пучин сна. Цифры, совсем недавно выцарапанные на его правом предплечье, тянущиеся тонкой чёрной дорожкой, вокруг которых на коже уже успела образоваться едва заметная покрасневшая рамка, вспышкой зажгли в нём ряд внутренних волнений, которые ошпарили горячее, чем вода в душе. С каким-то необъяснимым страхом, Куроо повернул руку плечелучевым суставом к своему взору и с этого ракурса разглядел получше, как почти в опасной близости к цифрам располагалось маленькое «бро». «Чёрт, он видел… Он точно видел». На мгновение сделалось стыдно, как-то грязно, хоть Куроо стоял прямо под очищающими кожу струями. Такая пустяковая, маленькая ерунда, — она буквально кричала о его незрелости и легкомысленности (ветрености), так дерзко посмела находится прямо возле столь внушительного и сокровенного, нового «тату»… Именно этот контраст встряхнул и приободрил Куроо, — пришло время просыпаться, да, Тетсу, подъем, пора включаться в твердую реальность! С самого утра он упорно не позволял себе погружаться в мысли о вчерашнем, как будто это означало бы, что он дал слабину. Но он тут же осознал, что на самом деле это уже произошло, и, что ещё хуже — с самого начала, как только он открыл дверь домашней студии и начал день с вида Бокуто в гостиной. Куроо вдруг ощутил себя самым глупым и самым удачливым человеком в мире. За всё время Бокуто просто не мог не заметить номер на его предплечье, и, тем не менее, каким-то образом и по каким-то непонятным причинам он не обмолвился и словом. Пока Куроо не мог определить, хорошо это или плохо, однако он знал, что момент разоблачения его «секрета» приближался с космической скоростью и вот-вот накроет его с головой, обездвижит на месте, заключит в крепкие цепи, так, что он не сможет увернуться, ведь это просто неизбежно. Бокуто постучал несколько раз в дверь, жалуясь, что ему тоже нужно в ванную. Внезапный стук отразился в черепной коробке Куроо, как отрезвляющий удар мяча по лицу. Принятие душа действительно затянулось по времени, поэтому он поспешил собраться на выход, а вместе с тем собрать все разбросанные здесь мысли воедино — убрать после себя, как будто ничего и не было. Но что, если Куроо прямо сейчас расскажет всё, как есть? Хоть он и не уверен, насколько то, что он разузнал, может быть правдой. «Я пока ещё точно не знаю, и вероятность того, что меня восприняли всерьёз и запомнили, настолько ничтожна, как сочинение рефрена с первой попытки так идеально, что изменения в итоге не требуются. Понимаешь?» В какой-то степени у Куроо неосознанно складывалось ощущение, будто он собирался рассказать свой постыдный секрет, иначе что в этом было такого особенно важного? Лишь сплошные «не»: неопределенность, неуверенность, неточность, неизвестность. И всё же надежда была, — Куроо снова взглянул на цифры на предплечье, а после тут же выбежал из ванной (и тем самым ошарашил Бокуто у двери), будто вдруг осознал, что на самом деле у него на руке всё это время находился часовой циферблат, и он опаздывал на самую важную встречу в жизни. Впрочем, что-то в этом было, что-то крошечное и едва заметное, что-то правдивое. Он нашел свой телефон в мятой груде постели, и поспешил добавить в контакты новый номер (стоит ли упоминать, насколько странно было переписывать каждую цифру со своей руки в находившийся в другой руке телефон?). Не задумываясь, подписал «Пудингоголовый», а потом пошел на поводу своей дерзкой наглости, сходной с тем, когда дети вседозволенно садятся на головы родителям, и добавил контакт в Лайн (правда, там имя пудингоголового уже высветилось полное и изменить его было никак нельзя, — он соврал бы, если бы сказал, что вовсе не расстроился). Куроо прислал стикер какого-то мультяшного зверька, с сияющей улыбкой приветливо машущего лапой, а затем не успел поймать себя на действии, как кликнул на иконку профиля, чтобы просмотреть аватарку поближе. Это оказалась картинка покемона Снорлакса, который сладко спал на траве. Что-то в этот момент ущипнуло Куроо, и он усмехнулся, — а ведь на самом деле Козуме Кенма действительно забавный малый. Скорее всего, всё ещё несущий старые привычки из детства, не слушающий родителей, тайком играющий в игры всю ночь и поедающий холодное мороженое большими кусками. Возможно, никто из его близких не знал о его вечернем «заработке», и он тихо проскальзывал к выходу через весь спящий дом, предварительно не забыв положить под одеяло ряд подушек — на всякий случай. Возможно, он был одним ребенком в семье, самым любимым и драгоценным, которого баловали и лелеяли, мокро чмокали в лоб и щипали за щеки (может, поэтому он теперь закрывался капюшоном и волосами?). Кажется, он тогда сказал «Поговорим в другой раз», так ведь? Куроо на секунду задумался: означало ли это, что он снова приобрел свой «премиум аккаунт» и теперь может писать и звонить в ближайшее время? Обрадовавшись, он сразу собрался написать, но остановился: и что ему следовало написать? Об этом он совсем не подумал. А впрочем, разве не ему должны писать после вчерашнего? Куроо вдруг осенило. Он схватил безрукавку, в которой был вчера, пошарил в карманах, а после вытащил блок питания от семиоктавного синтезатора Ямаха, оглядел, как бесценный алмаз, за который дрались в фильмах, таких как «Круиз по джунглям». «Он забыл блок питания… Точнее, я забыл его вернуть. Но… разве это проблема? Мне стоит волноваться? Господи, это же настоящий предлог, живой и весомый во всех смыслах, и я держу его в руках прямо сейчас.» Куроо поднял палец над выплывшей клавиатурой, слова полились водопадом в голове, захотели выплеснуться в сообщение, но всё же остановились на пол пути. Куроо одёрнул себя за такую необдуманность, благо, вспомнил свою первоначальную тактику: «Сначала затаиться и приготовиться перед нападением: заинтересовать. После — ожидаемое нападение: показать все блестящие приоритеты их работы в действии. И ловкий крепкий захват: настороженно держать в курсе всех событий». Так где же здесь спрятался пункт «Отчаянно молить»? Куроо был выше всего этого, хитрее, как он думал, а потому его палец получил разрешение лишь на лаконичное: «Привет, это Куроо Тетсуро, ты вчера ночью подарил мне бесплатную татуировку своего номера телефона, помнишь? Надеюсь, помнишь. Так же надеюсь, ты помнишь ещё кое-что. Жду ответа.» Прочитав отправленное сообщение ещё раз, Куроо почему-то показалось, что он, точно учитель, объясняющий непутёвому ученику определенную формулу и дающий ряд подсказок, в итоге ожидающий в нетерпении правильного решения: «Теперь понял? Понял ведь? На самом деле всё просто, видишь!» Эта мысль неожиданно рассмешила его, по-доброму и с какой-то развязной лёгкостью, однако же после он немного насторожился, — отчего-то казалось, что ученик этот во многом превосходил учителя.

***

На старт, внимание…

Можно было ставить галочку возле условного пункта «выступление в тёмном клубе Sabbath», выдохнуть с облегчением и вытереть капли пота со лба. «Чёрный» клуб не изменился и как обычно выжал из парней по максимуму (правда, в основном управляющий). Они выступали с ICONOCLASM, — как им показалось, подходящая песня для подходящего места, так что они постарались исполнить ее подобающе. Бокуто как обычно кричал во время нужных переходов в предоставленный ему микрофон (он всегда радовался этой песне, ведь именно тогда он мог быть вокальной помощью, хотя вокалом это далеко нельзя было назвать — его задачей было лишь напустить нужную атмосферу своим голосом), Куроо держал тон, мрачно и слегка исподлобья, он всё выступление стоял на месте и прерывисто дёргал пальцами на струнах, чтобы сыграть кричащие аккорды, а на нужных моментах запрокидывал гитару, так, будто собирался ее перебросить через плечо грубым образом. В отличии от остального зала, где, почти выедая глазные яблоки, горели лампы насыщенным кварцевым светом, на них падала широкая чёрная тень, так что создавалось впечатление, будто на небольшой сцене никого не было, но кто хотел присмотреться, мог увидеть очертания их силуэтов, вырезанных из этой темени на блёклом фоне-мираже. Брызгать слюной, рычать на подобие бешеным собакам, душить друг друга, как, судя по всему, хотели того возбуждённые подростки в клубе, парни не собирались, — переходить границу человечности на сторону грязных животных было не в их интересах. Они обожали «визуальный стиль», панк, тяжёлый и экстремальный металл, и действительно могли с удовольствием сыграть (что и делали), но в адекватной степени, а не в той, которую, судя по всему, ожидали впитать в себя, точно ненасытные губки, подростки-готы. (Возможно, те даже хотели не столько слушать и прыгать под музыку, сколько самого шоу кровопролития и сумасшествия с совмещением некоего насилия. Казалось, даже такие известные группы, как Dir en grey или My Chemical Romance не удовлетворили бы их в полной мере.) В итоге управляющий сказал им прийти где-то примерно через полтора месяца, и на этом они бы мирно разошлись, если бы Бокуто на последок не сделал кое-что столь необдуманное: он назвал клуб «Чёрной дырой», после чего они разорвали итак неполноценный контракт. Управляющий сказал, что в случае изменений перезвонит, и всё же они знали, что перезванивать в ближайшее время им не собирались. Правда, Бокуто с Куроо неизменно остались довольны двумя вещами: прежде всего своим выступлением и, конечно же, щедрой оплатой. Впрочем, тут была одна взаимная деталь: после окончания, выходя на улицу к их такси, парням пришлось пробираться через громких ликующих фанаток, чьи руки, точно длинные языки, провожали обмазывающими прикосновениями их спины и плечи. Так что… находило предположение, не была ли проблема только и всего в управляющем и его вредности и чрезмерной придирчивости? Да, скорее всего, так и было. Куроо не выходил на пробежку ни на следующий день после работы, ни на последующий. Они с Бокуто решили закрыться в квартире на эти два дня, зарядиться и прослушать песни их любимых исполнителей, открыть для себя несколько новых, прослушать их тоже, после чего сравнить первых со вторыми, сделать для себя выводы и вдохнуть свежую порцию вдохновения — ну, или прийти к старой, немного забытой прежде версии. Они так же смотрели много фильмов: иностранных, старых, новых, западных, восточных, совсем малоизвестных и легендарных. По ходу их развивающейся карьеры, парни кое-что открыли для себя: смотря и слушая других, ты неизбежно «подпитываешься» инородной энергетикой и атмосферой так, что в итоге сам подстраиваешься под нужный ритм и прогрессируешь в своём деле. Это просто неизбежно. Чтобы создавать своё творчество для людей, нужно самому иногда побыть в шкуре тех же людей, не так ли? И на самом деле это чертовски затягивающий, до головокружения и будоражащего опьянения, процесс, при котором нужно быть осторожным и не упасть в слепую зависимость, что, как правило, обязательно имеет тенденцию слишком быстро утягивать к низу, топить, словно булыжник, привязанный к ноге. А потому главное вовремя остановиться: всё, на этом хватит, довольно идей для вдохновения, я уже сыт, в меня больше не влезет даже самый испещренный «десерт» в виде ещё одного фильма или видео. Они курили самокрутки из марихуаны и смотрели все части «Крёстного отца» поочередно, пока не настал следующий день, и они побежали в спортзал, а после, по возвращении, в тысячный раз (Бокуто настоял) пересмотрели с долговечного DVD «Oresama», что благоухал особой рок атмосферой из двухтысячных и являлся в какой-то мере самой родной и самой близкой к сердцу картиной. Они одинаково любили посмеяться над одними и теми же сценами, хоть и знали следующую реплику; Бокуто обожал харизматичность Мияви, хоть и не был гитаристом (в такие моменты он тайком посматривал на реакцию Куроо рядом, и, может быть, это было лишь его нелепой теорией, но со стороны казалось, что тот ничего не говорил именно потому, что в глубоких недрах подсознания ощущал необъяснимую конкуренцию), а Куроо заумно комментировал: «Ты можешь представить, что мы никогда не увидели бы раскрытие личности Мияви, как талантливого гитариста, если бы он не повредил тогда ногу в футбольном матче… Раскрытие одного таланта жертвой другого». Бокуто так же добавлял: «Порой, чтобы добиться великого, нужно просто быть немного сумасшедшим» и оба понимающе в унисон выдыхали, неизменно соглашаясь. Было почти удивительно, как после каждого просмотра чаша вдохновения переполнялась… Завершили они день фильмом «La Bamba» и тремя бутылками красного полусладкого (которое не купили бы, если бы не выступили в клубе Sabbath, так что можно считать, что оно того стоило). Под конец фильма, когда квартиру обволокла густая темень ночи, и лишь яркий белый свет последней сцены пробивался сквозь неё, Куроо почему-то скосил взгляд на Бокуто и увидел, как слёзы мокро блестели в его глазах. Главный герой трагически погиб, как только его музыкальная карьера без пяти минут начала очень успешно складываться, и всё бы ничего, но фильм был снят на реальных событиях, — и стоило Куроо неожиданно припомнить себе об этом, как он тоже почувствовал сковывающую горло кислоту. Допив вино на этой минорной ноте, они разошлись по своим спальным местам уже после десяти часов — потому что обычно в свободные дни от клубных выступлений Бокуто буквально вырубался в десять, как по графику — но Куроо ещё долго не мог уснуть. В лунном леденящем свете, струящемся из окна и освещающем лишь одну четвертую его комнаты, он, сидя на матрасе, уложил гитару себе на колени и провёл остаток этой длинной ночи, тихонько наигрывая различные аккорды. Некоторые быстро озвучивались в голове, словно миг вспышки, и он сразу же ловил эти идеи, как маячащие перед лицом светлячки, а затем так же быстро выпускал из своей хватки — забывал. Пальцы сами двигались по струнам, связываемые лишь с сознанием, и иногда ему действительно нравились маленькие фрагменты; он пытался развить их, повторить по новой, так, что в итоге они выливались в несвязные, отдельные мелодии. Тишина целиком поглотила маленькую домашнюю студию, распространила свои оковы на всю квартиру, взяла в плен весь их жилой дом и все улицы. Куроо, с одной стороны, захотелось подчиниться ей: он старался играть так же тихо-тихо, осторожно, чтобы ни в коем случае не проявить к ней неуважение. Он играл, для удобства запрокинув голову и уперев её в стену, так, чтобы видеть в окне кусок тёмно-синего одеяла и часть лунного серпа, и на секунду, будто отвлёкшись, ему показалось, что Бокуто в соседней комнате так же сейчас лежит, слушает отголоски аккордов его гитары и видит то же небо в окне. Он играл, обуянный искрой вдохновения, пока сонная пелена не начала постепенно накрывать с головой. Куроо отложил гитару и уснул, лишь когда первая полоса зари начала медленно заливать тёмное небо, и снилось ему почти ничего: бесконечная темнота, очень уютная и нежная, пронизывающие эту темень прожекторы на большой сцене и занавески, щекочущие нос, тонкие-тонкие и мягкие-мягкие, оттенка ванильного бисквита (кажется, даже пахнущие похоже), они были так похожи на ровные пряди чьих-то волос.

***

За все дни, прошедшие с момента отправки сообщения, ответа так и не последовало — ни на письмо для компании, ни на смс пудингоголовому. В первом случае было вполне ожидаемо, ведь ни одна музыкальная компания не отвечает на письма музыкантов в течение четырёх дней, а бывало, ответ задерживался до одного месяца, если вообще приходил. Куроо и Бокуто пока не связывались с Акааши по этому поводу; все трое отдавали себе отчёт в том, что нужно набраться терпения и молча подождать. Что насчёт пудингоголового, то возле предназначенного ему сообщения появилось только короткое «Прочитано» и больше ничего. Ни нормального ответа, ни реакции эмоджи, ни стикера. Тот будто забыл ответить, либо изначально не планировал, и Куроо не мог не признать, что этот факт его понемногу изводил. Иногда его посещали липкие мысли написать снова, другой раз наоборот удалить сообщение, а затем опять отправить новое — и так по кругу. После их марафонов кино, бутылок вина и терпкого запаха марихуаны, длящихся неполных три дня (правда, всё же с произошедшим незапланированным визитом в спортзал, хотя всего на сорок минут), сегодня Куроо было просто необходимо пробежаться и профильтровать лёгкие, насытить дыхательные пути новой порцией свежего воздуха, разгорячить и вернуть в тонус мышцы, а потом направиться в спортзал. Такая своеобразная «перезагрузка» также относилась и к Бокуто, который, в отличие от Тетсу, привык в последнее время бегать в спортзале. Кроме бега он, конечно, проводил бо́льшее время над силовыми нагрузками, в то время как Куроо пытался соблюсти баланс. Он вышел на улицу в первой половине дня, — правда, он бы вышел и в семь, если бы вчера не засиделся до рассвета с гитарой. Всунул в уши наушники (из недорогого экземпляра AIRY SPORTS, которые ему подарила старшая сестра в прошлом году на день рождения), не выбирая включил какой-то рок плейлист, предварительно убедившись, что функция «в случайном порядке» включена. Как обычно позаботился о том, чтобы быстро размять суставы плеч и коленей и, мысленно дав себе пинок под зад, побежал. Он не придерживался определенного маршрута, лишь бежал, чтобы бежать, и даже не смотрел по сторонам, не умилялся бархатным утренним лучам, что цеплялись за то и дело движимые ветерком листья деревьев, не смотрел на пёстрые, манящие глаз вывески вокруг, хоть некоторые были совсем новыми, не узрел пристальных взглядов прогуливающих уроки школьниц и даже не заметил, как ноги сами его вывели на тротуар, ведущий дорожкой-змейкой к его личному финишу с вязом на милой ностальгической улочке. Как-то так произошло, что его мозг успел причислить этот путь к «своим», совсем привычным, — по крайней мере, в этот раз. Куроо образумился лишь тогда, когда взглядом коснулся велосипедиста впереди, движущегося по общему с ним тротуару. Не сложно было определить, как медленно и тяжело тот ехал (его скорость явно не превышала беговой скорости Куроо); как пыхтел и горбатился, и волосы его, длинные и тонкие, оттенка заварного ванильного крема, у корней переходящие в шоколадную глазурь, развивались шлейфом. Тетсуро подбежал быстрее, чем думал, замедлился, как только слева от него пристроилось крутящееся заднее колесо. Сделав пару приближающихся шагов трусцой, чтобы сравняться, он неожиданно заметил, как колени велосипедиста, напряжённо сгибаясь, время от времени приглушённо похрустывали. — Я бы рекомендовал снять кофту, будет легче. Стоило пудингоголовому велосипедисту увидеть его, как он чуть не потерял равновесие; чудом удалось выровнять руль, на котором была закреплена специальная корзина, до верху переполненная продуктами из магазина (в основном овощами и булочками), как Куроо успел догадаться. И лицо его, впервые не спрятанное за волосами, манило любопытные взгляды Куроо. В данный момент побледневшее, почти фарфорового оттенка, оно нехотя принимало клеящиеся лучи солнца, что пробивались через листья деревьев вдоль тротуара и ложились на щеки и лоб клетчатым узором. Брови застыли в напряжении, сведённые в мучительной гримасе, такой, будто его сковала зубная боль. Губы были приоткрытыми; они время от времени выплёвывали прерывистую одышку, а на шее — Куроо едва мог увидеть, захлёбываясь любопытством — выступили тонкие, рельефные венки. Тетсуро мысленно задался вопросом: «И сколько же тот ехал, раз так измучился?» — Всё… нормально, — запоздалый ответ, и такой же запоздалый броский взгляд. Куроо быстро улыбнулся, поймав его по диагонали; сам не заметил, как машинально это произошло. — Куроо… Тетсуро, так ведь? — пудингоголовый ещё больше замедлился, поскольку тратил немалую часть своих сил на выговаривание слов. Конечно, он бы предпочел «отморозиться» в любой другой ситуации, но он до сих пор слишком хорошо помнил, как этот парень буквально спас его шкуру и помог отделаться от ненужных проблем не так давно. — Да, Козуме-сан, рад, что помнишь меня. Может, остановишься и передохнешь? Думаю, нам определённо есть, что обсудить. — Я боялся, что это произойдет… — в этот момент пудингоголовый, точно наперекор закрутил педали с дополнительной силой, но, в отличие от него, Куроо не составляло труда ускориться. — Ну же, Козуме-кун, у тебя ничего не пропадало? — А у тебя? — тот слегка медлил с ответами. — Совесть, например. — вдруг хмыкнул, будто посмеялся над своей же шуткой, однако увеселения в тоне не слышалось. Снова покосился на Куроо. — Днём ты выглядишь… как заядлый… бегун, который перед этим всю ночь бухал и курил… и которого будет мучить чувство вины, если он… не… сделает вид, что на самом деле… следит за своим здоровьем… Не якудза… Куроо соврал бы, если бы сказал, что неприятный холод не общипал его спину от этих слов. — Ты переводишь тему. Знаешь, где твой блок питания от синтезатора? — У меня дома, очевидно. — Ладно, и ты ходил снова играть в метро? — Я думал… ты знаешь ответ на этот вопрос… так как постоянно сталкеришь меня… — Я не сталкерю тебя и действительно не знаю. Но бьюсь об заклад, что не ходил, потому что у тебя нет блока питания. — Вот видишь, сталкеришь… Я не… ходил… Куроо начинал подозревать, что чем больше он старался, тем сложнее было общаться с ним. — Да не сталкерю я. — Сталкеришь… — Нет. — Д… а… — Да нет же… Включи скорость поменьше, будет легче, говорю тебе. Нет сил терпеть твою одышку, — Куроо накренился к рулю, чтобы проверить число на скоростном пульту управления. Оказалось, скорость и без того была настроена на одну из минимальных цифр, так что он проглотил всевозможные аргументы. Пудингоголовый отпрянул, вывернул руль в каком-то нелёгком неуклюжем движении, и тогда заполненная корзина перевесила его контроль над велосипедом, так, что он чуть не упал; Куроо вовремя дотронулся к правой ручке руля. — Боже, да просто слезь с велосипеда. У Кенмы не хватало дыхания и выносливости, чтобы возразить; он слез с сидения и покатил велосипед между ними (но, как Тетсуро показалось, дело было не в его словах, и тот в любом случае так сделал бы). Куроо тоже притормозил, теперь зашагав спокойным шагом, и всё же ему хватило и пары секунд, пока они шли, чтобы определить, насколько медленно тот передвигал ногами; казалось, даже в ту ночь он волочил и без того уставшие ноги быстрее. Куроо пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы сравняться с ним, но тут он заметил ещё кое-что, скорее внутреннее признание и мгновенное смирение, — обычно всё своё время он проводил с Бокуто и другими высокими, длинноногими парнями, даже девушка, с которой он в последний раз зависал, — его сестра, у которой были длинные не только волосы, но и ноги; из исключений можно было вспомнить лишь о невероятно низкой старушке-соседке, с которой во время редких бесед приходилось наклонять голову вниз так, будто он хотел рассмотреть собственные колени, но это ведь не считалось, правда? Козуме Кенма, что теперь явился ему в повседневной жизни, когда совершенно обыкновенно возвращался из магазина с битком набитой продуктами корзиной, когда солнечный свет падал на него в той же мере, что и на всех окружающих людей, на самом деле он был довольно низким, уязвимым, вспотевшим и не выспавшимся, самым обычным человеком, отнюдь не похожем со стороны на очень умелого музыканта — и пальцы его казались вполне заурядными, не длинными, и ладошки совсем небольшими. Его белая футболка была помята, испачкана несколькими явными пятнами соуса, а поверх чёрная кофта на замке, норовящая сползти с плеч. Летние шорты Адидас, открывающие худые гладкие колени, светлые носки, растянутые и сползшие к лодыжкам, и всё те же изношенные кеды с разрушающейся подошвой на передней части носка. И этот человек, подросток, сказал, что Куроо не выглядит, как якудза днём, — что неудивительно, ведь по мнению самого Куроо он так не выглядел и ночью — а как будто пускался во все тяжкие всю ночь, чтобы потом выйти на освежающую пробежку на следующий день. Смотря на вид пудингоголового, Куроо мог бы сказать о нём не лучше: вместо похождений в подземку, тот всю ночь сидел перед компьютером (иначе откуда взяться этим мешкам под глазами?) с пачкой начос, окунал те в кисло-сладкий соус, который случайно испортил его футболку, и запивал всё это сладкой газировкой. — Говоришь, блок питания от синтезатора у тебя… Почему? Сознаёшься в своей краже? — Я его не крал. — Куроо вздохнул, чувствуя, как тяжело опустился кислород в лёгкие. — Помнишь, ты побежал на платформу первым, чтобы успеть на последний поезд? Пулей рванул, да, а я нёс твой синтезатор, в то время как ты, скорее всего, был «на легке» и забыл блок питания в розетке, так что повезло, что я успел его забрать и положить в карман безрукавки. Но не волнуйся, он у меня в целости и сохранности, пылинки с него сдуваю. — Считаешь, что я забыл, потому что был «на легке»? Посмотрел бы я на тебя, если бы минутой назад тебе угрожали и хотели превратить в котлету двое парней почти на голову тебя выше. Волосы снова обняли и закрыли лицо пудингоголового, словно пытались защитить от любого внешнего воздействия. — Это было бы несомненно страшно, и я потом бы ещё неделю отлеживался дома, смотрел камеди-шоу и ни в коем случае не показывался в том же месте в то же время… — в планы Куроо совсем не входило натягивать атмосферу, что, казалось, во всю старался сделать Кенма. Хотя Тетсуро что-то подсказывало, что это вполне естественная защитная реакция, и что скоро она будет постепенно сходить на нет. — Молодец, сам себе ответил, почему я не был в метро всё это время. И, возможно, больше туда не приду. В последнее время ночь становится длиннее, а вместе с этим всяких типов больше, чем обычных прохожих. Как-то не очень хотелось бы быть избитым или ещё что похуже среди ночи в переходе метро. Куроо вдруг передёрнуло, словно судорога на мгновение сковала и обездвижила тело, однако он не мог точно определить: радостное чувство сжало его внутренности или раздосадованное. Определённо хорошо, что пудингоголовый покончит с этим неподходящим делом, но с другой… Не забросит ли совсем музыку, так просто и апатично, с пренебрежением? — Вот как… Тогда тебе следует тщательно подумать, нужен ли тебе блок питания от синтезатора. Сначала ему показалось, что Кенма не понял, но когда тот перевёл на него взгляд янтарных глаз, что — на одно мгновение показалось — блеснули ярче, чем солнце над ними, и так просто, контрастирующе пожал плечами, Куроо почему-то не засомневался, что его прекрасно поняли. Мимо них прошла небольшая компашка детей с крупными рюкзаками, те увлеклись громким разговором и не обращали внимания на дорогу перед носом, а потому Куроо пришлось потесниться, сойти с тротуара на травяную обочину с левой стороны Кенмы. Тогда он неожиданно осознал, насколько упёртым был всё это время. Он пристал к пудингоголовому прямо посреди улицы в первой половине дня в будний день, и когда физически для него не осталось места, он всё равно плёлся рядом. Так же было в подземном переходе, — иногда он стоял у параллельной стены, не в состоянии видеть все движениями пудингоголового за «решеткой» из людей, и всё же настойчиво продолжал стоять, сам не до конца улавливая причину. Может, если бы он ушёл, это означало его проигрыш? Слабость? Смирение? Что он просто сдался, едва начав бороться? На этом этапе — Куроо что-то подсказывало, что одном из самых важных этапов, — худшее, что могло случиться, это отступление. Когда он увидел краем глаза знакомый вяз на другой стороне дороги, его язык вновь развязался. — Я здесь иногда бегаю. Такая миролюбивая улочка. В детстве я тоже жил на одной из подобных, только намного дальше. Признаюсь, и намного беднее. — он неловко посмеялся, переходя на прежнее, освободившееся место с асфальтированной дорогой. — Сейчас я и мой лучший друг вынуждены снимать квартиру ближе к центру города, ведь так ближе ко всем рабочим барам. — Барам… Куроо на секунду подумал, что ему послышалось, настолько пудингоголовый тихо пробормотал, и так же на секунду его навестило подозрение, что это был недовольный, почти осуждающий тон, но до того шелковистый! Мягкий и пряный, молочный, по своему ласкающий слух. — Да, мы играем в барах и клубах. Мы довольно популярны там, знаешь? Хоть и хотелось выступать, где будет только наша аудитория, и люди, пусть и не много, будут специально приходить только на наши выступления, а не в девяносто процентах для выпивки и музыки «всё равно какая и кто, лишь бы качало под градусом». — он замолчал, вдруг уловив на языке колючее желание, которое словно отрыжка не могло находиться слишком долго внутри. — Тебе не хотелось бы… примерно так? К примеру, чтобы твоей аудиторией были не только проходящие мимо люди из метро и родители дома. Ты достоин большего… — выдохнул, чувствуя, как кожу начал обжигать знойный ветер, и нечто извне сдавило его руки, ноги, затылок. — Намного большего. — Я не… артист. — голос Козуме Кенмы задрожал, будто бы он снова начал крутить педали велосипеда. От чего-то показалось, что эта тема для него могла быть болезненной и запретной, и подобные рассуждения существовали лишь в его голове, запертые за большими дверьми на десять замков. Лица его было совсем не видно, так что оставалось гадать: в этот момент его брови свелись к верху, глаза опустились, подбородок сжался, или безразличный, полон смирения взгляд полуприкрытых глаз мазал по тротуару внизу, или складки распространились по его лицу в выражении отвращения и губы искривились, как от чего-то очень горького? Куроо ощутил небольшую вспышку вины, кольнувшую в груди. — Ты музыкант, настоящий и талантливый музыкант. Поверь мне, каждый музыкант может быть артистом, даже без ведома этого. Это понятие очень растяжимое и переменчивое. Но… не каждый артист может быть музыкантом. — он сделал паузу, неумышленно ожидая, что эта фраза затронет внутренности Козуме Кенмы. Куроо бросил на него быстрый взгляд, однако не увидел никакого побуждения, кроме слегка задумчиво склонённой головы. Правда, этого хватило, чтобы задобрить его, и он продолжил с накатывающим энтузиазмом. — Можно быть застенчивым и тихим, а во время исполнения диким и развратным, даже не осознавая этого; можно, наоборот, иметь серьёзный характер, и опять-таки прыгать и кричать. То, что происходит в интерлюдии, не должно идти наряду с повседневной жизнью. «Но это ведь бессмысленно!» — возможно, ты подумал, но я скажу лишь одно: именно это отличает одного от другого. Как бы это объяснить… Настоящие артисты, актёры действуют намеренно, с умыслом, на показ, в то время как музыкант, он же компонист, делает это неосознанно и искренне, находясь на поводу своих настоящих эмоций. А потому не обязательно являться тем самым артистом, чтобы играть свою музыку. Довольно элементарная вещь, и всё же некоторые имеют тенденцию забывать об этом. Пудингоголовый хмыкнул, так, что Куроо на мгновение выстрелила в голову догадка, что над его словами посмеялись, но она тут же рассеялась от того, что прозвучало это отнюдь не весело. — Если присмотреться к действующим музыкантам, можно заметить их повторения. Знаешь Хисаши Имая? Когда он играет на публику, его движения почти идентичны в независимости от исполняемой песни. Будь то тяжёлый текст о боге, о любви, о смерти, он всегда дёргается очень похоже. Знаешь почему? Потому что он чувствует музыку, которую играет и которую сам же написал, и не задумывается о других подробностях. Есть только ритм и мелодия, которые руководят им, и ничего свыше. Тогда он музыкант, не артист, композитор, не актёр. Моррисии, вокалист группы The Smith так же; не уверен, что кому-то удастся в точности повторить его движения. Джон Лайдон из Sex Pistols, один его взгляд говорит за себя. Или Роберт Трухильо, басист Metallica, и его немного забавный вид игры. Ты видел его «крабью походку»? Я могу привести много примеров, но боюсь, что это затянется… — Куроо постепенно начинал глотать собственную одышку, — Всё, что я хочу сказать, это то, что каждый стиль музыканта, в котором он действует, делает его тем, кем он есть. Все известные музыканты и есть артисты, только по своему. Все они создают и разделяют музыку душой в душу, не на слепой показ. — Боюсь представить, сколько же ночей ты просидел без сна, изучая всё это, прямо заядлый музыкальный эрудит. А может… просто зануда. Взгляд Козуме Кенмы на миг просочился сквозь вуаль из боковых прядей, укрытых солнечным светом. Задорный и яркий взгляд, при котором губы, как правило, обычно растягиваются в улыбке. — Ты… — возможно, приподнятое настроение пудингоголового влияло на Куроо и ему совсем не хотелось злиться и язвительно отвечать, посему на его лице отразилась неловкая усмешка. — …хорошо разбираешься в людях. Я действительно немало изучал. Что же ещё ты знаешь обо мне? Как много успел узнать? — усмешка преобразилась в ухмылку, но пудингоголовый её уже не видел. — Ты всё равно продолжаешь искать поводы уговорить меня. — А это звучит неубедительно? Козуме помолчал. — Это звучит настолько… неправдоподобно, что действует против доверия. — Серьёзно, ты можешь быть кем захочешь, если, конечно, действительно этого очень захочешь. И я верю в эту силу. Силу желания. Кенма вдруг остановился, постоял так пару секунд, держась крепко за руль и ничего не отвечая, затем обернулся и потащил велосипед длинными шагами через одностороннюю дорогу. Куроо опешил, бездумно последовал за ним. — Тебе лучше не идти за мной, — наконец заговорил ровным голосом, как только перешёл на другую сторону улицы, что перетекала в следующую, вглубь с двухэтажными домиками. — Не хочу, чтобы ты знал, где я живу. — Как грубо с твоей стороны, Козуме-кун, — Куроо плёлся за ним. — Помнится мне, в прошлый раз ты сказал «Поговорим в другой раз», разве нет? — Сейчас… не очень подходящее время в любом случае, — пудингоголовый перекинул ногу через велосипед, готовясь вновь отправится в путь. — Хорошо, я понял тебя, больше не буду приставать. Но ты… всё равно подумай о том, что я сказал. Сейчас и в прошлый раз, а я подожду. Подожду столько, сколько будет нужно. «Потому что я искренне хочу этого, и я верю в свою силу желания» — он проглотил эти слова, посчитав, что может отпугнуть Козуме-куна ещё больше (или, в другом, скрытом случае, выставить себя на посмешище). В итоге они распрощались, безмолвно и внезапно; Куроо просто остановился, а Кенма по новой закрутил педали. Его силуэт стал неспеша отдаляться, слегка покачиваясь с нарастающей одышкой, и до Тетсуро, смотрящего в чужую спину, запоздало дошло, что тому определённо следовало поднять сидение, чтобы облегчить себе жизнь, а затем пришло и следующее — отразившаяся на сетчатке глаз несколько похожая картинка отдаляющейся от него спины, отдающая нотками осознанного дежавю, отличающаяся лишь велосипедом от синтезатора из недавней ночи. Куроо сопоставил эти две сцены рядом и понял, как первая и вторая одинаково заставляли делать немалые усилия Козуме Кенму, так, что тот пыхтел и напрягался, почти как паровоз. В этот момент он (ещё) не отдавал себе отчёта в том, что смотрел дольше, чем положено, и совсем незаметные эмоциональные порывы были пока его сознанию чуждыми, непостижимыми и, ох, если бы он знал, как далеко те могут продвинутся, буквально вырыть огромную берлогу в нём и засесть там на бессрочное обитание… Возможно, он мог подумать: «Этот парень забавный, несмотря ни на что. Да, он кажется милым», но он подумал, громко и выразительно, будто произнёс вслух в догонку уже далёкой спине: «Черт возьми, мне не нужно идти за тобой, мелкий засранец, ведь я и без того примерно знаю, где ты живёшь». Эта мысль вызвала у него неожиданный смешок, немного раздражённый, такой, что из ноздрей вполне мог выстреливать горячий дым при выдохе, правда от чего-то по азартному заведённый. Да, он бы скорее сравнил это с чувством томительной взволнованности, как от рискованной — к примеру — карточной игры на деньги. Он мог выиграть и сорвать куш, войти в золотые списки, но мог с позором продуть, и этот проигрыш наверняка отразился бы на его жизни и остался, как перманентное, несмываемое пятно. Уже дома Куроо решил снова написать, — как бы сильно он не сопротивлялся и как бы сильно не хотел — отчего-то казалось, что именно это дело не могло заставлять ждать ни в коем случае, и оттого хотелось приписать к своему сообщению пару тройку восклицательных знаков. Позже повседневные обязанности затянули Куроо и Бокуто: доведение песен до конца, исправление демо версий и прослушивание получившихся отрывков. С наступлением ночи, когда Бокуто привычно соблёл свой режим и отправился спать в десять вечера, телефон Куроо засветился от сообщения. Привези его к станции Шинджуку. Он, конечно, был бы не Куроо Тетсуро, если бы не ответил сразу же.

Разве тебе не удобнее к Аояма?

Тут ему пришлось подождать несколько минут и это при том, что под иконкой Козуме Кенмы предательски светилось «в сети». Он бы соврал, если бы признал, что мышцы во всем теле вовсе не стянуло на секунду другую. Мне удобнее вообще никуда не ехать.

Стой-стой, тебе ведь нужен твой блок питания?

В лучшем случае, да. Не хочу, чтобы моя вещь была у тебя. Куроо коротко посмеялся.

Тогда приедь и забери её. Свою вещь. У меня.

Под его сообщением появилось «прочитано», однако ответ последовал спустя пять минут. Самых долгих пять минут. Я подумал, мне не так уж и нужен блок питания. Покеда. Глубоко вздохнув, Куроо напряг пальцы и настрочил как можно скорее:

Хорошо, тогда твой драгоценный блок питания будет продолжать лежать у меня на полке на видном месте рядом с фигурками… Знаешь, Тони Старк, Цунадэ, Роковая вдова, какая-то девушка в купальнике и пара волейбольных наград из старшей школы… Я оберну его провод вокруг его оси и буду раз в месяц бережно сдувать с него пыль, а потом когда-нибудь, рано или поздно, выставлю на онлайн продажу. Хотя я мог бы и приобрести какой-нибудь пятиоктавный синтезатор б/у и научиться играть, тогда я подключу его к твоему блоку питания и буду каждый раз вспоминать, как забавно всё провернулось. Но если нет — так нет, как хочешь.

К удивлению Куроо, ответ выплыл на экране быстрее, чем перед этим. Делай, что хочешь.

Ладно, тогда я просто продам его.

Я найду твой пост и куплю его.

Но я выставлю его за несколько тысяч йен, Кенма-чан…

Не называй меня так.

И, конечно же, его никто не купит, кроме тебя, за такую цену. У тебя ведь есть десять тысяч, да?

Я могу купить новый дешевле.

Что поделать, придется последовать прежнему сценарию и выделить для него место на полке… Для начала…

Я едва тебя знаю, но уже ненавижу.

Как-то раз мудрец сказал «Я люблю вас. Но вы спросите «Как вы можете любить, едва

зная меня?», а я отвечу «Если люди могут ненавидеть без причины,

тогда я могу любить…»

На экране переписки тут же выскочил стикер кривовато нарисованного котёнка, катающегося по невидимому полу и выдыхающего пары дыма от злости. Куроо это немного рассмешило. В смысле без причины? Ты забрал и не хочешь возвращать мой блок питания. Всего-то блок питания.

Да сдался он мне, Кенма-кун, честно! Приезжай и забирай его лично. На самом деле, у меня на этой неделе график довольно забит, так что не знаю, смогу ли подъехать.

Но сможешь принять меня дома…?

Не очень удобно каждый раз переносить с собой оборудование в другое место, ты и сам прекрасно знаешь.

Куроо прикрепил к сообщению эмоджи с широко растянутым в улыбке ртом. Ему почему-то показалось, что глаз пудингоголового нервно дёрнулся в этот момент. Скинь адрес И Куроо напечатал, так быстро, будто вся его карьера зависела от этого, — и в какой-то степени действительно так и было. В итоге его сообщение с точным адресом закончило и без того короткую переписку, и он почувствовал захлестывающий истомный поток вперемешку с ощущением, которое сначало всплыло где-то на задворках; ощущением потенциального выигрыша, когда карты перед тобой расположились в наиболее удобных позициях и, возможно, следующий шаг — джекпот. Тем не менее, он не лег спать, даже когда месяц высоко стоял в ночном небе, его голова напротив искрила идеями, а потому он не хотел упускать этот редкий шанс и попробовал сочинить что-то новое. Всего набросать, как художники создают сначала скетчи на обрывках дешёвой бумаги, а потом и всю картину — уже на большом полотне. Да, за каждой качественной, дорогостоящей, великой работой стоит этот маленький грязный отрывок, всего идея, зарисовка, короткий синопсис, кривая схема, началом которых так же послужило кое-что особенное — и оно для каждого является чем-то совершенно разным, уникальным. Для Куроо это была крохотная вспышка раннего ощущения, но, как он догадался по глухому стуку в стену — от чего чуть не получил инфаркт — ещё и довольно громкая. Это был Бокуто, слишком сонный, чтобы лично явиться в соседнюю комнату за стенкой и сделать замечание по поводу шума, а потому ему легче было затарабанить кулаком в стену. Вспышка вдохновения, на удивление очень яркая, что в действительности переросла… Действительно, и во что это вытекло? Он слишком поздно задался этим вопросом, лишь когда ранняя заря занялась на небе и перед ним предстали (буквально из ничего) демоверсия его партии и интро. Бокуто немало удивился, когда поутру следующего дня Куроо с небывалой пылкостью представил ему написанные отрывки. С серыми мешками под глазами, грязными волосами, походящими на воронье гнездо, чуть блестящей от жира кожей лица и конечно же с пустой банкой Рэдбулла рядом, однако же на его губах светилась довольная улыбка. Настоящая, особая улыбка, искрящая детским счастьем и предвкушением, какая очень редко свидетельствовала настроению Тетсуро. Это оказались тяжёлые риффы: комбинация электронной гитары и басса, немного резкие аккорды и сначала заставляющие брови свестись к переносице, но быстро задающие довольно неплохой ритм; а так же раскатистый бридж, по сути довольно простой, «перебегающий» с одной октавы вверх и обратно. Они сидели с важным видом перед ноутбуком и слушали, а очень скоро Бокуто уловил мелодию и стал набивать ритм перкуссии твёрдой ладонью по столу, как по кахону, и Куроо с восторгом поддержал его; взял гитару и тоже наиграл свою партию. Оба сделали для себя внезапный вывод: в самом деле получилось довольно неплохо. — Кажется, я уже где-то слышал это… — немного гнусно растянул Бокуто, и Куроо на мгновение передёрнуло, как от удара тока. — Сегодня ночью из другой комнаты, — он сощурил глаза, — Эти риффы звучали просто мучительно. Я думал, ты специально издеваешься или постоянно фальшивишь, всё наигрывая одно и то же. А потом остаток ночи они мне снились, и я даже думаю, что в итоге эти звуки в голове меня разбудили. Куроо неловко рассмеялся на это, несильно пихнул Бокуто в плечо. — Странно слышать такое от барабанщика. — И всё же барабаны не электронная гитара. — Извини. Получается, ты уже во сне придумал перкуссию? — Ещё бы, оно всё звучало и звучало у меня в башке! — Бокуто немного рассмеялся, но в миг приобрел серьёзность, спрашивая дальше, — А что с текстом? — Пока ещё думаю, но… у меня есть пару идей, — Куроо придвинулся к ноутбуку, чтобы открыть вкладку с заметками, где Бокуто прочитал короткое: — «Ты не знаешь и не видишь невидимые вещи. Пытаясь увидеть то, что не видишь. Мы улетаем в далёкое пространство, так приди и возьми меня за руку сейчас. Неон сгнившего мира — ты всё это видишь. Мы поем и впадаем в бешенство. Как обычно. Бесконечный танец.» — он недолго помолчал, будто обрабатывая прочитанное и заставляя интенсивно завестись шестерёнки в голове. — Хорошо, я, кажется, понял. «И я думаю, я впадаю в бешенство, сегодня, как никогда прежде…» Как насчёт этого? Оно немного рифмуется. — Да, неплохо, — Куроо поспешил сразу записать, когда неожиданно почувствовал на себе пристальный взгляд, и обернулся на друга. — Что такое? — Просто… Не часто увидишь тебя в таком приподнятом творческом настроении, тем более после целой бодрствующей ночи. Создаётся впечатление… не знаю… — тот пожал плечами, задумавшись, — будто у тебя что-то произошло? — Что ты имеешь в виду? — Тетсуро фыркнул, испустив немного нервный смешок. Снова нагнулся над гитарой и сыграл пару свежо придуманных аккордов, пытаясь таким образом перевести тему. Однако тут опомнился; и был не уверен то ли действительно пришло подходящее время, предугаданное «сверху», то ли адреналин после Рэдбулла и ночи не до конца растворился в крови, поскольку он понял, насколько сильно загорелось в нём желание представить Бокуто кое-что ещё, помимо нового трека. Точнее, кое-кого, такого же нового и единственного. Он убрал руки со струн, оставив гитару бесполезно лежать на коленях, и это действие, — Бокуто подумал — которое буквально означало, что если тот начнёт сейчас говорить, тогда это, должно быть, серьёзное дело. — На самом деле, я встретил потенциального нового участника. Не могу сказать, что он легко согласится присоединиться, я пока в процессе дебатов с ним. Он взглянул на Котаро и увидел, как выражение лица того вдруг изменилось; насытилось глубокой задумчивостью и небывалой сосредоточенностью, лоб сморщился, губы крепко сжались, и, честно, рассказывая Куроо о чем-то другом в этот момент, он наверняка разразился бы смехом. — Он не захотел? — слышалось, как его голос тоже слегка понизился. — Нет, он довольно интересный малый, но боюсь, что сам никак не продвинется. У него правда очень большие потенциал и талант, поэтому… он меня заинтересовал, и я хочу настоять на своем до последнего. — Подожди-подожди, дай угадаю, — Бокуто замахал рукой, останавливая Куроо, и сделал ещё более озабоченное лицо. — Кажется мне, это басист. — Почему? — тот не выдержал и испортил атмосферу смешком. — Исполнение главной гитары на тебе, разве нет? Поэтому остаётся басс. Хотя… это действительно мог бы быть гитарист, только на «поддержке». Кажется, я запутался. — Басист нам тоже нужен, тут ты прав, не будем же мы постоянно делать запрос на «вспомогательных» музыкантов в клубах. Но тот парень… он пианист. Действительно очень хороший пианист. — Куроо скрестил пальцы и нагнулся вперёд, поставил локти на колени, а подбородок на ладони. Порой он не замечал, как усаживался в такое положение, когда детально погружался в какие-то свои рассуждения. — Он ночью играет на синтезаторе на станциях метро, и, чёрт возьми, у него получается очень профессионально. Когда я его услышал, помню как сейчас, сразу подумал: «Он должен быть с нами. Несмотря ни на что. Он хороший музыкант, и это видно невооружённым глазом. Если не с нами, то его заметит кто-то другой и переманит на свою сторону». Понимаешь, таких людей довольно мало, на которых смотришь впервые и сразу понимаешь, что уже всё решил. — Ага, — Бокуто задумался, на секунду отплыв сознанием, но затем ёкнул, быстро оживились, — Зачем нам пианист? — Я… даже не задумывался об этом. Тот тут же залился смехом. — Можно было бы сыграть с дополнением электронных аккордов синтезатора, да, но фортепиано хорошо звучит само по себе. А мы… наши тяжёлые ритмы просто испортят его звучание. — он откинулся на спинку стула, запрокинув руки за голову, и от чего-то в этот момент ощутил себя великим знатоком, учёным, выступающим с рассказом о своём опыте. — Но вот насчёт второго гитариста или басиста… Ты и сам прекрасно понимаешь, насколько он нам нужен. — Бо, я… я понял, — вдруг Куроо повысил голос, как человек, который наконец понял какие-то формулы квантовой физики и теперь был в состоянии самостоятельно их объяснить. — И что ты понял? — В любом случае он был бы хорошим советчиком, у пианистов хорошо развито чувство мелодии и всё такое. К тому же… что если… — Что…? — Нет-нет, сначала мы должны все встретиться и устроить репетицию. Обсудить важные детали. — Ты подумал о том, чтобы предложить ему басс или вспомогательную гитару, да? Куроо задержал дыхание. — Ни за что… Ты слишком хорошо меня знаешь. Котаро расплылся в улыбке. — Чёрт, приглашай его сюда. Нам нужны любые толковые музыканты. — Да-да, — Куроо встрепенулся, начал искать телефон в беспорядке на столе, сам не отдавая себе отчёта зачем. — Он молодой и талантливый, говорю тебе, это идеальный случай. Я писал ему в Лайне, мы договорились, что он заедет за своим блоком питания от синтезатора. — Блок питания? Чувак, не могу поверить, что ты зашёл так далеко… Я знал, что ты что-то скрываешь по тому, как немного странно себя вел всё это время. Куроо вдруг оробел, но от своего не отступил: — Это вышло случайно, длинная история. — Поверю на слово. Они коротко посмеялись. Нарыв телефон, Куроо показал Бокуто переписку с пудингоголовым, и тот вновь погрузился в усердные раздумья, помедлил, словно засомневался, а потом задал вопрос, который напрочь сбил Тетсуро с толку: — Этот человек… Козуме Кенма, у него длинные осветленные волосы, да? И синтезатор такой… ээ, серый? Всего один удар, что отфутболил всё здравомыслие и реалистичность происходящего, в котором Куроо до сих пор пребывал, и от этого сделалось настолько не по себе, почти страшно. Тело будто сжало судорогой, язык — тоже. — Откуда ты знаешь? — спросил онемевшими губами. В отличие от него, Бокуто, казалось, ещё больше расслабился, распластавшись на стуле и принимая ситуацию, как «ничего особенного, ведь так?». — На днях протеиновый порошок закончился, и я проехался на метро пару остановок к любимому магазину. — Да ладно… — Куроо нервно потёр лицо. — Ночью? — Было не так уж и поздно. Семь или восемь вечера. Я как раз вернулся с тренировки, а белков не было дома, вот и пришлось… — Когда точно? — Вроде позавчера, — Бокуто слегка растерялся. — Козуме Кенма играет глубокой ночью, насколько я знаю, перед отъездом последних поездов. Не понимаю… — он со всей серьёзностью уставился на стену, у которой совсем близко стоял небольшой узкий стеллаж с различными безделушками и где-то там одиноко лежал блок питания. — Мы говорим об одном и том же человеке, тут сомнений нет, но вот что не сходится: как он играл позавчера, если его блок питания от синтезатора попал ко мне буквально неделю назад? Бокуто хмыкнул. — Вот и расспросим, когда он явится. Это довольно интересно. — Да охренеть как интересно, — явная ирония проскочила в его тоне, будто бы колючие шипы пробились на поверхность. Он хотел добавить: «Кажется, Бо, меня обвели вокруг пальца», но умело сдержался. Неприятные ощущения образовывались в его груди, расползались чёрными потоками, поднимались вверх, как кипящая пузырями густая тёмная смола, норовящая сжать гортань, тем не менее, он был обязан держать их в узде; поддаваться внезапным затмевающим поле обозрение эмоциям на подобие малому ребенку было не в его стиле, поверье. Сколотив смиренное состояние, на поверхность всплыли тревожные, невидимые умозаключения: «С потери блока прошло ровно пять дней, следственно, вчера он признался, что не ходил в метро играть, а потому сходится, почему он ничего не сказал про исчезновение блока питания. Бокуто позавчера спускался в метро и видел, как он играл на синтезаторе, сером, как он подчеркнул, а значит, на том же самом, от которого блок питания у меня. Следовательно, пудингоголовый соврал. Или я что-то упустил. Какова вероятность, что я забрал не его блок питания?» Куроо постарался погрузить испещренные мысли обратно на дно и не делать себе ещё хуже. Бокуто встал со стула, и этот звук вернул сосредоточенность Тетсуро обратно в их комнату-студию. — Ах, забыл сказать, я бросил ему немного мелочи в чехол. Он действительно играл неплохо. Вышел из комнаты, направившись по неизвестным делам, — Куроо понятия не имел, так как его мозг на мгновение перестал правильно работать. Однако же он одобрительно кивнул в ответ, хоть тот уже и скрылся за дверью, взглянул на экран с открытой диаграммой их демо версии и отчего-то ощутил, как от пылкого желания заканчивать и след простыл. Рэдбулл. Ему нужна была ещё одна банка Рэдбулла или Маунтин Дью или чашка крепкого кофе без сахара (или пятичасовая дрёма). Он бы так и сидел в неоднозначном застывшем положении, пытаясь переварить всё одновременно, если бы не щёлкнула деревянная сёдзи и Бокуто не вошёл обратно в комнату. В этот раз тот держал две банки Рэдбулла, покрытые словно инеем, что начинал медленно стекать блестящими каплями к донышку, прямиком из холодильника; и его лицо, как второе солнце, светилось улыбкой, безотказной и всепоглощающей. — Погнали записывать. — Читаешь мысли…