Эйфория

Гермиона Грейнджер не вздрагивает, когда в полупустом кабинете со скрипом отворяется дверь, как не вздрагивает и тогда, когда цокот каблуков разлетается по помещению. Пэнси Паркинсон проходит мимо, оставляя за собой шлейф еле уловимого сладковатого парфюма, и Гермионе так сильно хочется обернуться ей вслед, так хочется жадно вдохнуть ноты мускуса, будто бы они могли привести её пульс в норму, но она продолжает сидеть, гипнотизируя лежащую перед ней книгу, усиленно делая вид, что читает. Пэнси останавливается около своей парты, выкладывает из миниатюрной сумочки пергаменты и термос с кофе и, присев, делает первый глоток. Гермиона Грейнджер сидит с идеально прямой спиной, запрещая себе поворачивать голову хотя бы на миллиметр, и не издаёт ни звука, прислушиваясь к тому, как слизеринка на соседнем ряду делает глоток. Гермиона уже не помнит, когда это началось, но с какого-то момента, — должно быть, с того самого, когда она обнаружила вечно пустующее место за слизеринским столом, — перестаёт ходить в Большой зал на завтрак. Гарри лишь пожимает плечами, не решаясь спросить, почему же у подруги каждое утро стабильно пропадает аппетит, а Рон, кажется, и вовсе не имеет ничего против, забирая себе лишнюю порцию. Парни не понимают, а Гермиона снова и снова бежит от Большого зала прочь, игнорируя режущие боли в желудке, потому что каждое утро ровно в семь пятнадцать в кабинет заходит Пэнси, чтобы спустя пару минут утолить голод обжигающе-горячим кофе. Гермиона Грейнджер лишь сглатывает, даже сквозь закрытые веки видя, как Паркинсон оставляет следы от вишневой помады на горлышке термоса, и все никак не может признаться себе в том, что хочет, чтобы хоть раз Пэнси испачкала этой самой помадой её собственные губы. Слизеринка делает последний глоток и слегка трясущимися руками закручивает крышку, и только тогда Гермиона Грейнджер открывает глаза. Около семи двадцати в кабинет заходят первые студенты, — вторые, если считать сидящих в полнейшей тишине девушек, — и помещение наполняется хоть какими-то звуками. Гриффиндорка перелистывает книгу до нужной страницы, каждый раз по инерции открывая не тот параграф, и глазами пробегает по строчкам, пытаясь запомнить хоть что-то. Гарри говорит, что это чудо, то, как Грейнджер удалось не скатиться до оценки «тролль» с такой учёбой, а Гермиона лишь отмахивается и подпирает ладонью голову, потому что от усталости у неё слипаются глаза, под которыми уже как месяц не исчезают синеватые тени. Гермиона Грейнджер не может ответить на вопрос, почему же она так плохо спит, но когда в класс заходит Драко Малфой и садится за один стол с Пэнси Паркинсон, якобы случайно кладя ладонь ей на бедро, ответы находятся сами собой. И созерцание этой картины убивает, говоря откровенно. Гермиона знает, что сегодня будет задыхаться от боли, как и каждую ночь прежде, как знает и то, что Пэнси сейчас странно, с ноткой лёгкого отвращения улыбается, как и каждое утро до. Рон по привычке толкает в спину, когда звенит звонок на урок, а Грейнджер лишь отрешенно кивает в ответ, пытаясь изобразить подобие благодарности, и уже не может не думать о том, какое кружево на чулках Пэнси Паркинсон, и что чувствует Драко Малфой, когда шёлковых узоров касается его ладонь. Первая лекция завершается так же скомкано и непонятно, как и началась, и Гермиона Грейнджер лишь вздыхает, складывая вещи обратно в огромный рюкзак и боясь спросить: правда ли за окном очередной день подряд туман, или же у неё просто помутился рассудок. Пэнси Паркинсон одной из первых исчезает в дверном проёме, и гриффиндорка торопится за ней, чтобы успеть ухватить тонкий аромат мускуса, витающего в воздухе, прежде чем он растворится в толкотне других учеников. Сейчас Пэнси пойдёт в женский туалет на первом этаже, чтобы поправить и без того идеальный макияж и подкасить вишневой помадой не менее идеальные губы, а Гермиона Грейнджер направится… Она не помнит куда, потому что с какого-то момента протоптанный Паркинсон маршрут стал для неё важнее, чем собственное расписание. Гриффиндорка сворачивает за угол, чтобы вновь залезть в рюкзак и отыскать в учебном хаосе ежедневник, и совершенно случайно слышит, как Дафна Гринграсс сплетничает о том, уж не пытается ли Драко Малфой в очередной раз начать встречаться с Пэнси Паркинсон. Гермиона хмурится и совершенно забывает о расписании, прокручивая в голове день, когда случайно встретилась с Пэнси в одном из туалетов, после того как та снова поссорилась с Малфоем. Грейнджер тогда так и не смогла заставить себя произнести хоть слово, до скрежета отмывая руки от надуманной грязи под горячей водой, не сводя глаз с отражения Паркинсон, наносящей на кожу излишне много пудры, чтобы скрыть покрасневшее от слез лицо. Пэнси быстро привела себя в порядок и, улыбнувшись кому-то в зеркале, — Гермиона предпочитала думать, что эта улыбка была адресована все-таки ей, — вскоре исчезла за дверью уборной, оставив гриффиндорку наедине с эхом, отражающим шум хлещущей из крана воды, и ожогами на ладонях. В тот день Грейнджер зачем-то пообещала всему мирозданию, что Пэнси Паркинсон больше никогда не свяжется с Драко Малфоем, но так и не выполнила клятву, данную самой себе, что прекратит это помешательство. Теперь же она стоит, не видя ничего перед собой, боясь пропустить хоть слово Дафны Гринграсс, и вновь начает дышать только тогда, когда слышит, что Пэнси не хочет вновь начинать встречаться с Малфоем. Гермиона улыбается, не отдавая себе об этом отчёта, и чувствует, как что-то, — не пресловутые бабочки, нет, ни в коем случае, — поднимается внутри, перекрывая кислород. Третья лекция вновь проходит вместе со Слизерином, и Грейнджер не устаёт благодарить Макгонагалл за столь удачно составленное расписание. Пэнси как и всегда сидит на другом ряду, но на этот раз ближе к доске, и Гермиона, пользуясь таким счастливым стечением обстоятельств, не может отвести взгляда от тонкой талии, скрытой за идеально выглаженной белой блузкой, стройных ног в отнюдь не самой длинной юбке и этих чёртовых чёрных чулках, и слегка покачивающейся ступни, царапающей каблуком туфли пол. Гермионе Грейнджер с какого-то момента ровным счетом наплевать на то, что там бормочет профессор Бинс, потому что впереди сидит Пэнси Паркинсон, накручивающая на палец прядь коротких чёрных волос, и все лекции меркнут на фоне этого поистине завораживающего зрелища. Рон снова толкает в спину, но на этот раз уже по окончании урока, и Гермиона с приступом лёгкой, полупрозрачной грусти наблюдает за тем, как Паркинсон вновь исчезает в дверях, растворяясь в толпе идущих по школе студентов. Когда Грейнджер сидит на лекции с Когтевраном, она почему-то не может не думать о том, что подсознательно сравнивает Пэнси с кем-то вроде призрачной нимфы, чей силуэт, словно рябь на воде Чёрного озера, теряет очертания, если прикоснуться, тем самым нарушив дистанцию. Слизеринка для неё тоже воплощает собой нечто эфемерное, слишком похожее на мечту, но с каким-то мрачным, пусть и эстетически-прекрасным подтекстом, и по мере того, как Гермиона вглядывается во тьму этого нереального сна на яву, та самая тьма незаметно начинается вглядываться в неё. На этот раз из размышлений, — не слишком уж нормальных, если быть совсем честной, — помогает вырваться Полумна, легко касающаяся плеча, когда лекция заканчивается, а кабинет практически пустеет, и Грейнджер, улыбаясь почти искренне, хотя и не до конца понимая, что вообще происходит в её жизни в последние месяцы, собирает вещи. На обеде просто существовать, а тем более думать, становится совсем трудно, практически невозможно, потому что сидящий за слизеринским столом Малфой что-то упорно доказывает Паркинсон, а та совершенно не хочет слушать, не в меру активно жестикулируя и, движением палочки призвав сумку, поднимается с лавочки и уходит, напоследок бросив что-то с поразительно равнодушным выражением лица. Пэнси идёт к выходу слишком быстро, расталкивая идущих навстречу волшебников, но почему-то останавливается буквально в нескольких метрах до двери. Гермиона наблюдает за происходящим так, словно это первое, что она увидела, очнувшись после вековой комы, где всё, что она созерцала — это пустота. Грейнджер наблюдает, напрочь забыв про остывший обед и то, что хотела повторить параграф перед лекцией, и когда её взгляд встречается со взглядом внезапно замершей Паркинсон, она перестаёт дышать. Слизеринка медлит всего секунду, вновь едва ли не переходя на бег и исчезая за дверьми, и Гермиона слишком поздно ловит себя на том, что следует за ней, словно в полусне всучив Рону свой рюкзак под аккомпанемент нелепых отговорок. Грейнджер мчится по опустевшему коридору, — как давно начался урок? — и старается не считать, сколько уборных она обошла, безрезультатно пытаясь обнаружить в одной из них слизеринку. Пэнси все же находится, причём в том самом туалете первого этажа, как это ни иронично, и вновь гипнотизирует свое отражение в зеркале, когда гриффиндорка входит внутрь. В помещении холодно и мокро, неуютно настолько, насколько это вообще возможно, а ещё очень тихо. Слух Гермионы не улавливает ни единого звука, хотя и очень старается, и гробовое молчание нарушается лишь тогда, когда Паркинсон, — совсем немного заплаканная, что разительно отличается от картин, нарисованных воображением Грейнджер, — оборачивается, с минуту изучая гостью, и садится на этот отвратительный мокрый кафельный пол, начиная говорить ни о чем и обо всем сразу. Гермиона спрашивает о Малфое, не найдя в себе сил не задавать этот вопрос, и полностью удовлетворяется ответом, что отношения с ним закончены раз и навсегда. Нечто подозрительно похожее на надежду поднимается в грудной клетке, и Гермиона заставляет себя не думать о том, на что именно надеется, но ровно до того момента, пока Пэнси Паркинсон не продолжает свой монолог, слишком легко признаваясь в том, что её роман с Малфоем, за которым следила добрая половина школы, самая настоящая фикция. Грязное ликование душит лёгкие, перекрывая доступ кислороду, и Гермиона старается не улыбаться, ведь это как минимум не этично, и как-то незаметно для самой себя спрашивает, зачем же был весь этот цирк. Ответ не приходит, и в уборной вновь воцаряется молчание. Мокрый пол из-за протекшей трубы, до которой в сущности никому нет дела, ветер, пробивающийся в щель оконной рамы, и две девушки, сидящие на немного треснутом кафеле. Картина маслом, от которой веет ноябрьскими морозами и первым снегом, которому только предстоит выпасть следующим утром. Гермиона Грейнджер повторяет вопрос, вытягивая ноги и наблюдая за тем, как мокнут колготки на щиколотках, и переводит взгляд на слизеринку. Та сидит рядом, рассматривая свой бордовый маникюр, кажущийся в полумраке совсем чёрным, и уклончиво отвечает про личные причины, запрокидывая голову и касаясь затылком раковины. Гермиона Грейнджер может вечность наблюдать за тем, как мокнут тёмные пряди из-за брызгов из трубы, но все же решается спросить. Уточнить, какие же мотивы толкнули эту девушку в омут, названный отношениями с Драко Малфоем, тем самым принцем в сияющих доспехах в сказке, но с пустотой внутри, свойственной всем красавчикам в реальности. Пэнси молчит, вслушиваясь в то, как капли соскальзывают с фарфоровой раковины и падают на пол, расплескиваясь на кафеле, а потом поворачивается к Гермионе Грейнджер и останавливается в опасной близости от её лица. Гриффиндорка не дышит, не слышит ударов собственного сердца и напрочь забывает про заданный вопрос, но словно под гипнозом очерчивает взглядом губы темно-вишнёвого оттенка, и как-то совершенно теряется, когда эти самые губы касаются её собственных сначала так робко и невесомо, словно наблюдая за реакцией, а потом увереннее, так, будто этот поцелуй был чем-то, что давно должно было случиться, но почему-то откладывалось до последнего момента. Гермиона замирает и так сильно боится пошевелиться, словно от малейшего её движения Пэнси исчезнет, растворится в воздухе, будто приступ нахлынувшей эйфории, который сначала не даёт сделать вдох, а потом, когда такая возможность все-таки выдаётся, сжимает лёгкие, отчего дышать уже как-то совсем не хочется. И Гермиона Грейнджер и правда не дышит, словно за кадром наблюдая за тем, как Паркинсон медленно отстраняется, опустив глаза в пол, и только через минуту, — больше похожую на вечность, если все ещё говорить откровенно, — на чистом рефлексе касается руки слизеринки, тем самым лишая её возможности уйти. Пэнси смотрит удивленно, почти не веряще, словно это то, что совершенно не увязывается с её картиной мира, и наблюдая за тем, как Гермиона Грейнджер ей робко улыбается, глядя на неё снизу вверх с этого проклятого мокрого пола, совершенно не замечает, как начинает расплываться в глупой улыбке в ответ. Слизеринка всё же уходит, но Гермиона Грейнджер вовсе не чувствует грусти, поднимаясь с кафеля и отряхивая школьную юбку. Будто сомневаясь в реальности произошедшего, девушка поправляет красно-золотой галстук, не сводя глаз с собственного отражения в зеркале, а потом почему-то закрывает ладонями лицо, должно быть, чтобы любопытное стекло не видело, насколько глупо — или влюбленно? — она улыбается. Делая глубокий вдох и поднимая с пола потертую мантию, Гермиона Грейнджер идёт к дверям, всё ещё улавливая в воздухе нечто сладкое, напоминающее то ли мускус, то ли фруктовую амброзию, но не слишком озадачивается этим: ей предстоит сделать ещё много дел до вечера, чтобы завтра, ровно в семь пятнадцать утра, она могла встретиться с Пэнси Паркинсон вновь.