Канарейка

       — Назвался груздем — полезай в кузов, и раз уж я взялся за дело путан, то должен довести его до феерического финала — я отправляюсь в это гнездо, в разносчик заразы — притон путан, курируемый бандой «Железные рукава», чтобы раз и навсегда положить конец их бесчинным злодеяниям и остановить череду страшных убийств невинных автовод… — неловкое молчание искривило гладкое лицо Журналиста, и глаза его заблестели паникой. — И остановить череду страшных убийств невинных автоводитителей!        На фоне заиграла тревожная, раскатистая музыка, и Журналист грозно поглядел в объектив камеры, расположившейся напротив него.        — Отлично сказано, — подметила замигавшая фиолетовым Алиса, и Журналист перевёл взгляд на неё.        — Никуда не уходи, сейчас ты поможешь мне подобрать образ… — метнулся в сторону, к едва заметной дверце, скрывавшей за собой кладовую с кучей вещей, по крупицам собранной с разных рынков, помоек и театров. — Ты же дама, как никак, должна в моде что-то да понимать, — и скрылся за дверью, хлопнув ею с гулким грохотом.        Алиса, вновь запестрев фиолетовым, бодро хмыкнула в ожидании. Лившееся на дверь бледное зимнее солнце белило её ещё сильнее, создавая будто бы ореол святости, и вправду казалось, что оттуда сейчас выйдет не разодетый в непонятно что Журналист, а сам Господь Бог. И всё же, как-то долго он там… копошится — по звукам слышно, что в спешке перебирает множество вариантов, ведь одежды там было действительно предостаточно: и платья, и юбки, и брюки, и куртки… Проще было назвать то, чего там не было — Журналисту, в силу его рода деятельности, присуще было искусно менять образы, чтобы так же умело проникать в самый эпицентр, этакое «пекло», при этом оставаясь нераскрытым. И если в тот раз хватило одних тёмных очков, то здесь такое не прокатит.        Наконец, спустя несколько минут долгого предвкушения, Журналист показался из кладовой, смущённо, слегка сжато выползая в комнату. И только заметил Алису, как выпрямился, убрал руки с худых ляжек, истерично оттягивающие короткую юбку пониже, положил левую на бедро, выставив соответствующую ногу вперёд, чуть согнул её в колене и подался корпусом вниз на пару градусов. Одет он был в вырвиглазно-жёлтую, блестящую, усыпанную стразами рубашку с короткими рукавами, едва прикрывающую задницу юбку баклажанового цвета, тёмные, грязного оттенка колготки и невысокие чёрные полусапожки по щиколотку, а на голове его красовался потрёпанный и успевший превратиться в мочалку парик длинных чёрных волос с короткой чёлкой, постоянно съезжающий набок. Затем Журналист чего-то встрепенулся, возвращаясь назад, в кладовую, а затем выскочил из неё с длинным бордовым пальто по колено, из кармана которого торчали бежевые перчатки, и такого же цвета шляпой с объёмными полями. Расставил руки в сторону, удерживая равновесие — каблуки ему в новинку.        — Почему ты молчишь? — обеспокоенно спросил и поменял позу, словно находясь на фотосессии, потом бросил непонимающий взгляд и, натянув на себя пальто, надел и шляпу, а после облачил кисти в перчатки. Алиса вмиг пришла в себя, опять разгоревшись фиолетовым, и пустила яркую полосочку по кругу. — Тебе что, не нравится?        — Нет-нет, всё замечательно! — протараторила она быстрее обычного и умолкла, будто кто-то выключил её из питания. — Вам правда идёт, я врать не умею, — спокойно и обволакивающе, будто мамины объятия, пропела она так складно, что Журналист в то же мгновение почувствовал себя увереннее и подошёл к столу, бережно беря Алису в ладони в бежевых перчатках. Поднёс её к лицу, прижимая к щеке и глубоко вздохнул, снова загораясь какой-то идеей, что заставила его чуть ли не швырнуть Алису обратно на стол.        Журналист кое-как обежал стол, стараясь не упасть, приседая на корточки, после чего достал из одного из нижних ящиков небольшую, но не совсем незаметную камеру, обвязанную кучей проводов, положил весь этот клубок на стол и стащил с головы шляпу. Перевернул её, пихая внутрь камеру, примеряя по размерам, а затем одним резким движением надел на голову, проверяя, будет ли удобно. Метнулся за инструментами, чтобы поместить камеру внутрь и умудриться заснять материал для нового выпуска «Загадки дыры». Кто ведь догадается искать подвох в самой обычной шляпке самой обычной путаны?        И когда всё было готово, Журналист снова надел её, прочно размещая на голове, чтобы не сползла, и потянулся к зеркальцу, стоявшему на столе рядом с Алисой. Схватил его, глядя на себя, и заулыбался — никто и не заметит, что у него спрятана камера. Ну и что, что круглый объектив торчит на сантиметр из шляпы? Ну и что, что её видно даже невооружённым взглядом? Главное — поместил, и она работает, а остальное — дело техники — при должном поведении и умении вешать лапшу на уши её можно выдать за что угодно. Ну… или попытаться, а сбежать с места у него всегда получится — ноги длинные, шаг широкий — не догонят.        — Алиса, — позвал подругу Журналист, и та опять засветилась. — Мне нужна поддельная личность, придумаешь что-нибудь интересное?        — Такое, чтобы сердце из пяток убежало? — Журналист довольно кивнул, откидываясь на спинку стула. — Хм… Журналистова Марфа Алисовна! — и замолчала, не получив реакции от сидящего. — Извините, не удержалась вписать себя… Мне выбрать что-нибудь другое?        Журналист вытянул руки вперёд, начав махать ладонями в отрицании, и отрезал:        — Это прекрасное имя, Алиса, мне очень нравится, — встал с места, забирая с собой и найденную недавно сумку, в которую убрал всего понемногу, и, шатаясь, поковылял к входной двери. — Не жди к ужину, Алиса, буду поздно.

***

       На улице было холодно, и Журналист, стоявший у рынка, уже тысячу раз пожалел о том, что выбрался на растерзание январским морозам в такой одежде. И как другие вообще так работают? Неважно, ему нужно быть стойким, если он хочет всё же довершить начатое и разорвать этот круг убийств… Но заледеневшие ляжки всё же начинают беспокоить, когда колкость пульсирует вверх-вниз, и даже прыжки на месте не помогают разогреть кровь. Журналист потянулся за часами, которые в спешке пихнул в сумку, и, пошерудив там с пару мгновений, уставился на циферблат, чётко показывающий без пяти три дня. «Железные рукава» прибывают на рынок, чтобы стрясти с хануриков плату за охрану, да и просто чтобы пополнить запасы лавэ, ровно в три каждый день, и Журналисту, прибывшему на место заранее, это было известно. Но на кой-чёрт он припёрся сюда за полтора часа было неизвестно даже ему самому.        За то время, что он тут околачивался, несколько бабушек, продававших закатанные банки с вареньями и прочими вкусностями, окликивали его и приглашали погреться в их шатрах. Шатров, кстати, было совсем немного на всей площади этого захудалого рынка, и то было совсем неудивительно, если знать, что тут днями и ночами сидят люди, не имеющие в кармане и сорока рублей. Многие из них, на самом деле, ошиваются тут из-за того, что привыкли и привязались к этому месту, на деле бывшему довольно уютным, — часто можно было заметить, как продавцы ходят с места на место и обмениваются едой и питьём. Журналисту довелось наблюдать одного старичка с вселенской печалью в поблёкших от возраста глазах, и то не было связано со смертью, маячившей на горизонте времени — он лишился всего, что продавал, когда какой-то молодой человек со смешными усами скупил все его циферблаты, бесчисленное количество которых лежало на шатком столике.        Всё это, конечно, было грустно, и тревожило его сердце, но ожидание Рукавов утомляло… Или утомлял холод, от которого клонило в сон, обещавший стать вечным. Журналиста передёрнуло в очередной раз, и он чуть не свалился на землю — до сих пор не научился нормально ходить на этих дьявольских созданиях, придуманных явно для пыток. Огляделся по сторонам то ли для того, чтобы проверить, не зашли ли Рукава со второго входа, то ли для того, чтобы удостовериться, что никто не видел его в тот момент, когда он чуть не упал. И земля, чертовка такая, коркой льда покрылась, а на каблуках уж совсем будто на коньках, и гравитация тоже шутить изволит — всё к себе тянет в объятия, и попробуй удержаться от того, чтобы упасть в них задницей вниз. И всё же, спустя ещё несколько мучительных минут ожидания, чёрная машина подъехала к рынку. Журналист напрягся, ощущая то, как кровь начинает быстрее двигаться по телу. Игра стартовала.        Потянувшись в сумку за зеркальцем, Журналист чуть покосил глазами и глупо улыбнулся, после чего якобы случайно выронил его, а оно, как по нотам, укатилось прямо под ноги Лидеру ОПГ, остановившему пропажу своим ботинком. Журналист рванул вперёд, попутно извиняясь, пока остановившийся синтезаторщик начал стучать по клавишам в ненавязчивой мелодии. Присел на корточки прямо перед Лидером, тонкими своими пальцами нарочно роняя зеркальце обратно сразу после того, как схватил, и в один момент Лидер слегка придавил зеркало подошвой ботинка и двинул ногой назад, заставляя Журналиста перевести взгляд выше. Нагнулся сам, поднимая принадлежащее Журналисту, покрутил в руках и, дождавшись, пока тот встанет, лукаво улыбнулся, едва сверкая зубами. Журналист смущённо отвернулся, а Лидер протянул ему ладонь с лежащим на ней зеркальцем, и только Журналист подался вперёд, чтобы забрать, как одёрнул руку и снова расплылся в уже пугающей лыбе.        — Что такая милая lady делает в таком месте в такую погоду? — Лидер кивнул в сторону синтезаторщика, пока Журналист, продолжая выжимать все соки своего актёрского мастерства, вполне умело строил из себя невинную овечку, и музыка стихла — Нехорошо как-то… Зелёных, что ли, не хватает, что Вы тут время коротаете? — Лидер резко и нахально схватил кисть Журналиста, поднося к лицу и оставляя поцелуй на голых костяшках. Журналист рефлекторно поморщился, вмиг попытавшись скрыть это за улыбкой, вышедшей натянутой. Лидер того не заметил, просто вложив зеркальце в поцелованную кисть и сомкнув пальцы чужой руки в кулак. — Если есть проблемы с money, то у меня тут имеется небольшая подработка…        — Правда?! — взвизгнул Журналист, слегка по-ребячьи выдёргивая собственную руку и складывая две вместе на груди. — Быть честной, сейчас я переживаю не лучшие времена своей нелёгкой двадцатилетней жизни… И немного лишних денег, чтобы свободнее чувствовать себя в жизни, мне бы не помешало… Маменька моя слегла от туберкулёза, а отца родного я ни дня в жизни не видела… Осталась я одна-одинёшенька на растерзание холодному ветру, и если такой солидный мужчина, как Вы, предлагает мне свою помощь, я с радостью на неё соглашусь!        — Глуповата, голос, конечно, отвратительный, но фигура подходящая… — Лидер, слегка повернув голову вправо, перешёптывался с одним из своей банды, вечно болтающим по телефону. — Да, передай девочкам, что я наконец нашёл замену той идиотке, пусть готовят радушные объятия, — и снова расположил голову ровно, слегка хмуря брови. — А… усы, — он провёл пальцем в кожаной перчатке под носом, — это так надо?        Журналист обиженно сложил руки на груди и театрально задрал голову, встряхнув волосами.        — В каждой уважающей себя даме должна быть изюминка, знаете ли! — выпалил он всё не глядя на Лидера, явно замешкавшемуся в сложившейся ситуации. — Ну, а во мне их просто целый пирог!        — Это… Заметно, — натянуто отметил Лидер, слегка дёргая головой то ли в соглашение с самим собой, то ли из-за нервного тика. — Ну что же, раз мы обо всём договорились, предлагаю Вам… А как Ваше name, если не загадка?        — Журналистова Марфа Алисовна, — горделиво выдал Журналист и улыбнулся, делая корявый книксен. — Будем знакомы.        — Так вот, Марфа Алисовна, раз уж всё порешали с Вами, то предлагаю Вам подождать меня и моих ребят в машине, пока мы устаканим ещё пару дел… — он отвернулся на позвавшего его подельника. — А хотя, негоже lady и здесь оставлять на её собственное попечение, поэтому с Вами посидит мой коллега. И давайте перейдём на «Ты»? Не столько уж нам лет, чтобы «Вы» разбрасываться.        Журналист свободно кивнул, делая шаг к машине, в то время как ещё один член банды открыл ему дверь, приглашая внутрь. В нутре его прочно крепло чувство, что всё пройдёт по высшему пилотажу… Или так, хотя бы на «троечку». Он уселся на мягкое сиденье, давно пропахшее сигаретами и выпивкой насквозь, хотя от Рукавов едва ли исходил даже малейший шлейф вредных привычек, и дверь захлопнулась. Спустя пару мгновений на водительском месте разместился коротко обритый мужчина с кобурой у рёбер, полосатым галстуком и пиджаком на другом плече. Метнув кроткий взгляд на сжавшегося от неожиданной встречи глазами Журналиста, вернул голову в прежнее положение и достал из бардачка пачку сигарет, попутно вытаскивая из пачки сигарету. Зажал её меж губ, доставая пистолет из кобуры, и Журналист вжался в своё сиденье, обливаясь потом — какого чёрта?!        Мужчина, поймав этот взорвавшийся хлопушкой страх сидящего сзади Журналиста в зеркало заднего вида, опустил окно рядом с собой и поднёс пистолет к сигарете. Журналист напрягся ещё сильнее, с нескрываемой паникой глядя на то, как один из членов Рукавов, сидя чуть полубоком, пытается вынести себе мозги, а когда тот положил палец на курок, вообще завизжал, но вместо пули из дула показался небольшой огонёк. Мужчина прикурил, явно смакуя это непонимание и страх, разивший от Журналиста на пару километров, а после положил локоть на дверцу, чуть высовывая на улицу, и наконец выпустил клуб белого дыма изо рта. Журналист облегчённо выдохнул — не дай Бог ещё на него бы убийство повесили, ну кому это надо? И всё же расслабился, хоть и трясся внутри себя как осиновый лист, а мужчина всё так же невозмутимо курил, иногда поглядывая на Журналиста исподлобья.        По прошествии нескольких минут, Журналист увидел, как к машине подошли трое ранее покинувших их с уже сидящим компанию. Дверь отворилась, и внутрь залез сначала Лидер, прижимавший к себе сумку, набитую чем-то почти что доверху, за ним на сиденье упал молодой парнишка с телефоном у уха и захлопнул за собой дверь, а на второе переднее сиденье уселся синтезаторщик, прижимая к себе инструмент. Лидер улыбнулся, метнув яркий взгляд, блеснувший сквозь очки, на Журналиста, пытавшегося слиться с дверью и даже уже согласившегося на то, чтобы позорно покинуть место расследования, — но дверь, как назло, была заблокирована, — а затем поставил сумку в ноги, подминая куда-то под сиденье, и уставился на водителя, докуривавшего третью сигарету. Меж ними двумя не проскочило ни фразы с той разлуки у рынка, но мужчина, получивший кивок от Лидера, вмиг выкинул в окно выкуренный наполовину свёрток, прикрыл окно, откашливаясь, и по-хозяйски вальяжно распластался на сиденье, кладя руки на руль.        Машина зарычала, подрагивая и делая первый рваный рывок, после чего поехала более плавно. Журналист глубоко вздохнул, пытаясь унять бушующее сердце, только вот сидеть в окружении квартета из бандитов разной степени отмороженности не особо-то и прельщало в любом из хороших смыслов, а потому и беспокойство бурлило гадким гейзером с железно-кислым привкусом. Блевать хотелось отчётливо, и потом обливало до ощутимой липкости на пальцах — в общем, Журналист, за две минуты поездки, во время которых ещё ничего не произошло, успел собрать целый букет панических атак в разных их проявлениях. Но вот когда Лидер нагло и больно расположил свою холодную руку на ляжке Журналиста, слегка массируя круговыми движениями, выпрыгнуть из машины захотелось даже на её полном ходу, и Журналист было метнулся в сторону, впечатываясь лицом в стекло, но потом быстро осознал, где находится и с какими людьми, и поэтому перестал рыпаться, прекратив попытки самодеятельности.        Лидер, почувствовав пробившую Журналиста дрожь от его ладони, хищно вцепившейся в бедро, ощутил очередное опьяняющее превосходство над хилой фигурой одураченной простушки. Обычно, он не насиловал девочек, которых выставлял на трассу словно кукол на витрины дорогих магазинов, но эта особа замкнула нужные контакты внутри него, и разгоревшееся пламенем либидо, будто зажжённое пальником, тревожило теперь его до ёрзания на месте в нетерпении. Он поглядел на него, встречаясь с рыбьими глазёнками карего цвета за толстыми линзами комичных очков, и проскочивший в них испуг, озарённый треволнением, читавшимся чётко по буквам, транслируемым на квадратные линзы, будто бы на большой экран на футбольном матче, делал только горячее до привкуса опалённого костром мяса. И от этого хотелось взвыть, но придётся терпеть до притона даже если совсем прижмёт, вымещая всё желание на мнущимся под грубыми пальцами бедром.        Журналист, более-менее привыкший к мацающей его ногу руке, подскочил на месте, когда её обладатель позволил себе подняться выше, задирая юбку. Промычав что-то невнятное, он тут же расположил обе свои руки на руке Лидера, отодвигая на прежнее место, и то щекочуще-колючее чувство от сомнительных ласк казалось теперь блаженным и даже правильным. Превратившись в бледное, белое пятно от страха, теперь на его лице горели красным две щеки — стыд взял своё, и в настолько смущающей ситуации, со времён того случая, когда Журналист, переодеваясь после душа, забыл о нахождении в одной комнате с ним Алисы, он не был. От этого хотелось провалиться сквозь сиденье и так и остаться сидеть на холодном асфальте, а потом, наконец, побрести домой, к Алисе, выпить по чашке чая… Быть может, даже поплакать под тёплыми струями воды из душа, чтобы хоть как-то попытаться смыть следы чужих рук, но нужно крепиться и с улыбкой, скрывающей желание рыдать, молиться о том, чтобы поездка прошла как можно быстрее.        Мелькавшие за окном дома, выглядевшие опустевшими, редкие деревья и ещё более редкие люди, привлекали внимание Журналиста сильнее, чем происходившее в машине, хоть за этим нужно было блюсти намного тщательнее, чем за мимо пробежавшей собакой интересной пятнистой окраски. Рука, всё ещё лежавшая на его ноге властно и тяжело, будто бы приросла к коже, пуская корни и обдавая томным жаром, холодя колючками у самых гениталий. Впервые со времён мнимых похорон отслужившей своё камеры, Журналист чувствовал этот стоящий горькостью ком слёз, дерущий горло прямо изнутри, и от этого и вправду хотелось зарыдать. Он не знал, отчего, — быть может, нервы? — но точно знал, что после таких приключений в контору вернётся новым, совершенно неузнаваемым собой. Да, он будет выглядеть всё так же комично и ломано, но внутри него произошедшее и то, что ещё произойдёт, обязательно оставит пару отметин размером с акулью челюсть. Обязательно оставит, но такова уж его доля.