Канарейка

***

       Когда на горизонте показалась знакомая всем и каждому «Канарейка», машина Рукавов стала потихоньку снижать скорость, а вскоре и вовсе встала прямо у покоцанного временем крыльца с побитой кремовой плиткой. Журналист, искупавшийся в собственном поту настолько, что можно было выжимать, наконец позволил себе убрать руку Лидера со своей ляжки под предлогом скорого выхода из машины на улицу. Тот, нехотя, всё же сделал это, напоследок вцепившись совсем крепко, и вылез из авто следом за парнишкой с телефоном. Журналист, оставленный в машине один, вправду перекрестившись трижды, задрал юбку и оттянул вверх прилипшие к мокрым ногам колготки, после чего неудовлетворённо, но вполне ожидаемо хмыкнул — всё бедро его, а в особенности внутренняя часть, было покрыто красно-синими пятнышками лёгких синяков. И как Лидер, с таким усилием лапавший его ногу, не зацепился пальцами за то, что вмиг могло бы порушить всю выстроенную систему?        Журналист, почувствовав себя намного свободнее, увереннее расположился на сиденье и поправил свою шляпу, ощупывая камеру, которую, слава богу, пока ещё не заметил ни один из членов банды, и либо они не видели вообще ни черта за стёклами очков, либо специально игнорировали. Второй вариант давал явные и вполне ощутимые поводы для волнений, паучьими лапками пробежавшимися под париком. Журналист чертыхнулся, подскакивая на месте, и поправил снова сползший вбок парик, заправляя мочалистые пряди за уши. Огляделся по сторонам, сначала прильнув к окну, — Рукава, собравшись в неровный круг, о чём-то беседовали, иногда кивая в сторону машины, — а потом, улыбнувшись стоящим на улице, пригнулся, начав шарить рукой под сиденьем, куда Лидер пихнул ту самую сумку. И когда зацепился пальцами за неровность, выступавшую из общей конструкции вперёд, схватился за неё, дёрнув вниз, и с едва слышимым скрипом отворилась потаённая дверца.        Журналист запустил в неё руку и быстро нащупал сумку, вытягивая на себя, после чего чуть приподнялся, чтобы оценить обстановку — Рукава всё так же стояли в кругу, а значит, у него есть ещё пара мгновений на то, чтобы заснять хоть кусочек того, что спрятано в этой сумке. Поставил на колени, наклоняя голову вниз, и быстро раскрыл её, встречаясь глазами с лежащей внутри пушкой и кучей купюр, и обомлел от того, что материал будет бомбезным. Наклонился ещё ниже, чтобы снять самые сочные кадры, а затем журналистское шестое чувство внутри него тюкнуло под дых — что-то случится — ситуация выходит из-под контроля, пора заканчивать. Журналист кое-как застегнул сумку и быстро затолкал её обратно, откуда достал, но вот сама дверца наотрез отказалась закрываться — заклинила, и теперь не входит в прорезь. Журналист, слыша раскатистые смешки совсем рядом с машиной, перепугался настолько, что в истерике стал долбить дверцей по сиденью под собой, лишь бы та закрылась.        — Марфа, пора выходить… — застывший от картины маслом Лидер так и остался стоять в полусогнутом положении, держась за дверь. Журналист медленно, чувствуя движение каждого позвонка своей шеи, повернул голову и безжизненно, раздваивая картинку реальности, поглядел на Лидера. Покривил губами, пытаясь сложить улыбку.        — Камешек в ботинок попал, — наспех выдал он, расстёгивая молнию полусапожка и снимая его со своей ноги, а затем демонстративно перевернул и постучал по подошве второй рукой. Ногой, спрятанной от взора, он быстро ударил по дверце, и та, с громким стуком, наконец встала в прорезь. — Вот, выпал, негодник… — и улыбнулся опять натянуто, в душе надеясь, что прокатит. Лидер пришёл в себя, кивнув головой, и отошёл с прохода, давая Журналисту место, чтобы покинуть авто.        Журналист шумно выдохнул, вперяя вдаль, и, чтобы не задерживать Рукава, быстро вылез из машины. Встал чуть поодаль, чтобы не совсем рядом с Лидером и потянулся, приводя в порядок онемевшие конечности и суставчики. Лидер, хлопнув дверью, подошёл к Журналисту, одной рукой указывая на невысокое кафе, а другой предлагая взять его под руку, чтобы идти вместе. Журналист, осознавая, к чему может привести отказ, покорно согласился, обвивая плечо мужчины и вставая рядом. Он чувствовал сейчас донельзя яркий шлейф «Саши», исходивший от Лидера, и тот щекотал ноздри колко до желания чихнуть, и голову его пронзила мысль о том, что Лидер мало того, что домогался до него в машине, так ещё и опрыскался парфюмом, чтобы, видимо, произвести наилучшее впечатление. Ассоциации вызывало не очень приятные, но коли представился дамой — будь готов к первым поклонникам, и Журналист это отчётливо понимал, держась за руку Лидера цепко, будто кошка, ведь каблуки были всё ещё ему неподвластны — не его стезя… Или стихия…        Прямая дорога до «Канарейки» стала для Журналиста, спотыкавшегося о каждую выступавшую на миллиметр из общей конструкции неровность, настоящим минным полем, и после каждого раза, что он ловил на себе взгляд удерживающего его от того, чтобы окончательно клюнуть носом в асфальт, Лидера, ему становилось ещё больше не по себе. И тот действительно стрелял глазами, хоть того и не было видно за очками, но отчётливо чувствовалось Журналисту всем его гиперчувствительным и нежным, как кисель, нутром, — такую характеристику ему выдал Игорь ещё в шестом классе, после того, как совершенно случайно капнул в его светло-розовый кисель какую-то свою бодягу, и кисель от этого стал темнее ровно на ничего, но Журналист всё равно раздул из этого скандал мирового масштаба, повлёкший за собой выговор Игорю, который должен был тогда каждый день покупать ему кисель в школьной столовке на протяжении всего месяца.        Следующей преградой, выросшей словно назло и совсем уж из ниоткуда, для Журналиста, едва вытерпевшего минутную пешую прогулку, стала лестница из нескольких ступенек, перед которыми он остановился настолько резко, что не ожидавший этого Лидер чуть не завалился назад, довольно быстро до того идя в кафе. Он остановился, глядя на то, с какой неуверенностью Журналист смотрел на три ступеньки, а потом слегка подался вперёд на несколько градусов, чуть сгибаясь и оглядываясь по сторонам — может он что-то не заметил. Но ничего, что могло бы мешать их движению, не было замечено на пути, а потом снова попытался сделать шаг вперёд, но Журналист, глядевший в тёмную дверь, находившуюся на высоте трёх ступеней, словно врос в землю, и попытка, принятая Лидером, стала безуспешной. Он глубоко вздохнул, оглядываясь на трёх свои подельников, и обратился к Журналисту:        — Марфа, какие-то problems? If you want, я бы мог отнести тебя на руках… Ты лёгкая, как пёрышко и…        Лидер не успел договорить — Журналист, только представив, как тот поднимает его на руки и тащит на своих двоих до самой «Канарейки», тут же рванул вперёд, несмотря на всё нежелание подниматься по лестнице, выказываемое до того. Лидер, явно не ожидавший такого резкого старта, чуть не сам не встретился лицом со ступенькой, но успел удержаться, едва поспевая за быстро вышагивавшим Журналистом, сейчас идущим на каблуках намного профессиональнее, чем до того. Журналист, никогда за всю свою жизнь не ощущая такого прилива адреналина, перешагнул все три ступени одним широким шагом, и клацанье каблуков о кафель пронзило тихую улицу. Он выдохнул, обливаясь потом, и оглядел дверь, перед которой остановился — эта дверь не была ни чёрным входом, ни главным — эта дверь вела в подвалы, и в тот раз, когда он притворялся Борькой Табурцом, он проник в «Канарейку» именно через неё. Неужели подвалы скрывают притон с десятками девушек?        Лидер по-джентльменски открыл тяжёлую дверь, пропуская вперёд Журналиста, и тот, снова исполнив недо-книксен на кривых ногах, прошёл внутрь, дожидаясь Рукавов, отчего-то снова отдалившихся от него на важный разговор. Осмотрелся, узнавая местность, и выдохнул, чтобы успокоиться — прямо над ним кафе, а где-то за бесчисленными поворотами подвального лабиринта искусно запрятан настоящий притон, в который, по мнению Лидера, глупая Марфа себя продала. Журналист изучал дела многих девушек, исчезнувших из привычной жизни в одночасье, и тем, с кем их видели в последний раз были как раз Рукава, видимо предложившие и тем дамам некую «подработку», на которую те, конечно же, согласились — в это нелёгкое время деньги нужны каждому.        — Но они не знают, с кем связались, — прошептал Журналист для видеоматериала, пока ему выпала на то возможность. — Они даже не… имеют представления, я их шарашкину контору быстро накрою… Или укрою…?        — Это ты тут с кем, моя lovely Марфа? — нагнавший Журналиста Лидер заставил того подскочить на месте, задев одну из труб своей шляпой. — Ох, my apologies, что напугал… — и снова нагло схватил его кисть, оставляя поцелуй на бархатной перчатке. — Может, шляпку лучше снять, чтобы не повредить? Тут, как можно заметить, есть много за что зацепиться… И вообще, что это у тебя за шляпа такая? Всю дорогу с первой нашей встречи смотрю и думаю: что за круглешок прямо по центру?        Журналист нервно сглотнул до режущей боли в горле и поправил шляпу, слегка двинувшуюся от удара о трубу. Придавил её к голове громким хлопком и невинно-глупо похлопал глазами.        — От маменьки покойной досталась… Она всякие странности любила, а эту шляпу особенно холила-лелеяла, и мне память не позволяет её с себя снимать… А круглешок… Да пуговка обычная, — и вытер воображаемые слёзы, состроив жалобную, граничившую с рыдающей, гримасу, отворачиваясь в сторону.        Лидер неуверенно замолк, переглянувшись с подельниками, а затем наигранно-ласково, — это было ощутимо от тяжести, с которой ладонь упала на плечо, — приобнял Журналиста в попытках утешить. Журналист обернулся, всё ещё играя рыдающего, — хотя было похоже, что у него просто лицевые нервы защемило, вот его так и перекосило, — и Лидер, не отпуская плеча, указал рукой вглубь коридора, слегка подталкивая Журналиста. Тот, неуверенно, но всё же спешно, сделал первый шаг, поняв ясно одно — поворота назад не стало окончательно — он в замкнутом, узком пространстве, а позади него четверо мужчин, тягаться с чьими пушками будет явно неравным боем. Журналист шагал вперёд, ведомый только цепкой рукой Лидера, идущего позади, ведь никогда до сего момента не бывал в этой части подвала. И когда спустя пару минут пути вдали показалась небольшая дверь, Лидер оттолкнул Журналиста в сторону, проходя к двери, и открыл её нараспашку.        Свет, полившийся оттуда, был медово-фиолетовым, и поваливший прямо в коридор полупрозрачный сигаретный дым создавал ауру «своей волны» компании, что находилась в этом затхлом помещении. Ну, конечно, там коротают свободное время почти что насильно прикованные теперь к трассе девушки, которых Рукава заставляют мало того, что продавать себя мужчинам, так ещё и убивать некоторых из них. Быть честным, Журналист боялся, что в первый день работы его заставят лишить жизни какого-нибудь бедолагу, но он бы ни за что не согласился… И только надежда, что его пожалеют, как новичка, а завтра он отсюда и смоется, теплилась внутри, блистая в лужах на бетонном полу. Подельники Лидера, стоявшие позади Журналиста, пихнули его в спину, и тот сделал шаг вперёд, чтобы не упасть, и стук каблуков, разнёсшийся по подвалу, заставил всё замолчать. Даже музыку, громко кричавшую из большого магнитофона. Лидер отошёл в сторону, представляя всем обитателям той каморки Журналиста во всей его сегодняшней красе.        — Знакомьтесь, канарейки мои, это наша новая птичка, Марфушка, — и, обхватив Журналиста за талию, прижал к себе, спустя секунду толкая в комнатушку, пропахшую сигаретами до кружащейся головы. — Принимайте в гнездо, курицы, и не сожрите новое мясо до моей команды, — прошептал он, шипя, и эти слова Журналисту едва удалось уловить.        Дверь позади него захлопнулась, как схлопнулись и все его навыки общения и женской обаятельности в окружении как минимум двадцати дам всех возрастов и комплектаций, окольцевавших его со всех сторон. Здесь отдыхали, попивая алкоголь и выкуривая сигареты, девушки совершенно разные, так сказать, «из крайности в крайность», и за те несколько секунд беглого изучения новых лиц глазами Журналист дважды задерживал свой взгляд на самых колоритных из путан: первая девушка была костлявой настолько, что о плавных изгибах можно было и не говорить, осунувшееся её лицо выражало явный недосып, бледнота кожи и синие, бывшие ещё ярче в свете ламп, мешки под глазами, делали из неё живой труп, а соломенные, похожие на пшеницу, волосы, гнездом пушились на голове; вторая же была её полной противоположностью: объёмная, она представляла собой трое таких же девушек, как та худенькая, и изгибов в ней тоже не наблюдалось, румяное, красное лицо было блестящим от пота, мелкие глазки-бусины безжизненно глядели в пустоту, толстые пальцы, похожие на солидные сигары, теребили подол едва налезшего на неё платья, того и гляди готового треснуть по швам, а сальные, такие же мерцающие, тёмные волосы, были убраны в низкий хвост, лежавший на спине. И удивительно было то, что они сидели в обнимку, и худенькая девушка расположилась на коленях у пышки, а та всё с истеричной, паникёрской периодичностью заглядывала в давно помутневшие глаза подруги.        — Ната!.. Наседка, ёб твою через Астрахань, — гаркнула рыжая девушка, опрокинувшая стаканчик с протяжным шипением. — Тут у нас птенец новый, не хочешь поглядеть? — и рассмеялась, отчего Журналист в очередной раз пожалел о том, что вообще решился на всю эту авантюру и сдал назад, впечатываясь в дверь спиной.        И только фраза слетела с тонких, словно крысиный хвост, губ рыжей бестии, как из ещё одной двери, спрятанной в глуби комнаты, вышла высокая, в меру худая девушка с пепельным блондом каре с чёлкой, яркой, фиолетовой шубой и светлой юбкой, окрасившейся в тот же цвет из-за ламп и сигаретой меж тонких пальцев. Она шла ровно и уверенно, с ног до головы оглядев Журналиста до ощущения ледяной воды, вылившейся за шкирку, и тот вздрогнул. Девушка улыбнулась, по-своему радушно, но в большей степени хищно, как и Лидер, и здесь сразу чувствовалось её превосходство над другими. Журналист узнал в ней ту самую путану-матку, Стрельникову Нателлу Наумовну, и в сердце вонзился нож — она может раскрыть его в два счёта, если, конечно, не забыла за другими мужчинами, с которыми имела более длительное знакомство. Журналист нервно сглотнул, ощущая нарастающую панику, готовую вылиться гноем через нос, рот и уши, и только сильнее сжал ручку сумки, понимая, что чувствовала практически каждая из девушек, сидящих здесь, когда осознавала, куда их привёл добрый, радушный мужчина. И как они только соглашались на такое, веря первому встречному?        — Здравствуй, — она протянула руку, свободную от сигареты, и Журналист протянул свою в ответ, но вместо того, чтобы сомкнуть их в рукопожатии, Нателла схватила Журналиста за подбородок и притянула его к себе, вглядываясь в лицо с оценивающим скептицизмом. — И правда сложно стало девок искать, раз он за такую падаль хватается, как за спасительный круг… А какими речами он нас кормил… — прошептала она, попутно выпуская сигаретный дым сквозь стиснутые зубы. — Маха, включай давай «Мальчика-недотрогу» Газманова, чё как не родная? Надо же новенькую в порядок привести, а это только под музыку соответствующую.        И, шваркнув лицо Журналиста с пренебрежением, развернулась, хватая того за ворот рубашки, и потянула за собой к столику, заставленному косметикой. Пока Журналист шёл, успел разглядеть всё то, что скрывал рассеявшийся теперь сигаретный дым: пустые, видимо уже использованные шприцы, упаковки от таблеток, некоторые из которых всё ещё имели в себе несколько целых капсул, бутылки из-под алкоголя и упаковки от разной еды — всё это рисовало картину неприятную нутру до содрогания, и Журналист настолько успел пропитаться этим, что готов был блевать грязной жижей отвращения, сочившейся из зреющего гнойника. Он забыл даже о том, ради чего внедрился сюда — настолько эта атмосфера его захватила, что кажется, будто все предыдущие его воспоминания о вполне стабильно приятной жизни отрубило топором этой изнаночной реальности того, что тоже бывает в сегодняшнем мире.        Зазвучавшая до боли в ушах мелодия, разбавляемая приторным женским голосом, полилась из побитого временем магнитофона, покрытого бордово-чёрными пятнами, и Журналисту, быть честным, вообще не хотелось думать о том, что это кровь, и свято верилось в то, что кто-то просто пролил на него лак для ногтей или испачкал помадой. Наконец, когда Нателла привела его к столику, то всё так же злобно толкнула на шаткий стул, на деле выглядевший потрёпанным креслом аристократов, вставая сбоку, и схватила худощавое лицо за щёки, сдавливая в уточке. Снова бросила этот оценивающий, прямо звенящий монетами взгляд, будто думая о том, сколько же будут платить за новенькую путану в их рядах, и потянулась к массивной, круглой красной коробочке с золотой надписью «Ленинградская пудра», отпуская лицо Журналиста. Взяла её, попутно выхватывая со стола и пуховку, раскрыла и принялась наносить бледно-розовую пудру, выглядевшую в точности, как мука, сначала на подбородок, затем на окружности рта, щёки, лоб и нос, щедро осыпая тёмные усы Журналиста, а после остановилась. Поглядела ярко-недовольно и отвернулась вглубь комнаты.        — Катюха, шагай сюда, пока за волосы не оттащила, подсоба твоя требуется.        С дивана встала в меру упитанная, низкорослая девушка с тёмными корнями волос и светлыми кончиками, детское её лицо было круглым, глаза, светившиеся жизнью, были словно по пять копеек, и на фоне других побитых родом деятельности девушек она выглядела намного лучше; и довольно удивительным было то, что ноги составляли больше половины её роста, едва перешагнувшего отметку метр пятьдесят. Девушка, подозванная Нателлой, смешно заковыляла на помятых частой ноской сапогах по колено, но шла она довольно быстро, а потому оказалась подле стола в считанные секунды и, поставив наполненный наполовину стакан между косметикой, опёрлась на стол, вглядываясь с прищурой в зеркало, отражавшее три лица, одно из которых, — лицо Журналиста, — выражало явное беспокойство. Оттолкнув от себя Нателлу, Катюха также схватила Журналиста за щёки, пока Нателла стянула с него шляпу, и другой рукой, даже не глядя, нащупала овальную коробочку чёрного цвета, сверкнувшую геометрическими узорами на крышке и мелкой надписью «PUPA».        И тогда, после того, как к перевоплощению Журналиста в даму покрасивее, присоединилась Катюха, вставить свои три копейки решила чуть ли не каждая из сидевших без дела путан, и лицо Журналиста побывало как минимум в пятнадцати женских ладонях, мацавших его щёки, губы и нос. Каждая, включая Нателлу и Катюху, навязывали другим свои выборы в косметике, а особо бесстрашные даже пытались нанести выбранные продукты на нужную область лица Журналиста, но то, на что Нателла не давала своё согласие, быстро пресекалось громким гарканьем и звонким подзатыльником с трёхэтажным матом. И всё же, окончательный выбор был сделан, и выглядел он донельзя знакомо и даже комично смешно: голубые тени до самых бровей, румяные щёки, будто только из бани, да светло-розовые губы, совсем терявшиеся на фоне остального. Журналист, посмотревший на себя, в ужасе округлил глаза, не веря, что перед ним предстал именно он сам.        Лёгкий смешок, слетевший с губ Журналиста, был вмиг подхвачен собравшейся вокруг него толпой, а отчего-то пропавшая Нателла пугала больше всего, но когда смех стал откровенным гоготом, Журналист почувствовал, как его сковали по рукам и ногам девичьи ладони, и как некоторые из них даже давят на ляжки и плечи, чтобы уж совсем не рыпался, а после того стул развернули боком к зеркалу. Появившаяся снова в поле зрения Нателла скромно сложила руки за спиной, подходя ближе, и в тот момент, что она нагнулась к нему, опираясь коленом на стул, выскочившая сзади Катюха расположила свои мелкие ручонки на его лице в очередной раз, только теперь не сдавливала, а наоборот, растягивала в разные стороны, придавливая к высокой спинке. Журналиста пробила нехилая паника, заставившая сердце биться чаще, а Нателла в то время расставила на столе то, что принесла, и это Журналисту уж точно не понравилось.        Набрав на пальцы немного пены, Нателла нанесла её на пушистые усы Журналиста, а затем в её грациозных пальцах блеснула складная бритва, перерезать горло коей — раз плюнуть. После этого, явно смакуя, Нателла поднесла холодное лезвие под нос Журналисту и принялась избавляться от волосяного покрова, явно не должного иметь место быть на лице девушки. Ему захотелось зарыдать — то, что он носил с такой гордостью последние несколько лет, снова утеряно, и гладкость над губой будет теперь временным напоминанием об этих сырых подвалах. Хотя даже если он захочет — не сможет забыть этой полудымки в медовом свете ламп, сколько ни попытается. Эти воспоминания вырезаны теперь в его подкорке той самой бритвой, орудовать которой Нателла прекратила уже давно, и руки тоже давно перестали держать, но пребывавшему в полной прострации Журналисту всё ещё казалось, что на коже одновременно холодное железо и разгорячённые, влажные ладони с острыми коготками.        Подсобившие Нателле девушки разбрелись на свои места, расположившись на них точно так же, как и до того, будто фигуры в тетрисе. Сама девушка же подтянула к себе ещё один стул, усаживаясь напротив и, чувствуя явно звучащее превосходство, закружившее в воздухе откуда-то включенной ABBA, потянулась к пачке сигарет с припрятанной внутри зажигалкой и снова закурила. Журналист, до того не куривший ни разу, и сейчас не особо-то и тянулся к этим свёрткам непонятно чего, но от немого предложения Нателлы отказаться не смог — будто рефлекторно, до того делая это тысячу раз, ловко выцепил одну сигаретку и зажал меж губ, всё продолжая глядеть в пустоту куда-то мимо сидящей напротив словно в ожидании, пока та подожжёт и его сигарету тоже. Нателла долго ждать не заставила, опалив кончик сигареты дохлым огоньком истощившейся зажигалки, и откинулась на спинку своего стула, расслабленно оглядывая помещение. Она, было заметно по глазам, чувствовала себя здесь свободно, будто рыба в воде и совсем не так, как ошарашенный Журналист.        — Ты чё, не курила никогда, что ль? — спросила Нателла, видя то, что сигарета Журналиста тлеет без дела. — Ну тебя к чёрту, нечего переводить импортное, — и выдернула из неплотно сомкнутых губ, вмиг докуривая недавно начатую сигарету, и выкинула её, принявшись за новую. — Ты, блять, куклу не играй только Бога ради, по вывеске от меня в целях профилактики быстренько схлопочешь, лучше сразу на общение настраивайся, тебе ещё работать, — Журналиста будто ударило током, и он тут же перевёл взгляд на вальяжно курившую Нателлу, а та повела бровями в непонятной эмоции. — Да ну, ты чего, не поняла, где оказалась? Я думала о том, что ты домашняя, но чтобы настолько… Ладно, чем раньше я открою тебе твои зенки, тем быстрее ты заорёшь, и тем быстрее мы с другими канарейками это перетерпим. Добро пожаловать в блядский притон, моя хорошая, где тот, кто предложил тебе лёгкую подработку, продаёт каждую из нас на трассе, и ты теперь в нашей тесной клетке. Каждый чёртов день нам приходится ложиться под грязных свиней, а если откажешься — станешь кормом для пары-тройки овчарок, такой вот ультиматум. Надеюсь, что у тебя была не слишком сладкая жизнь, что, конечно, маловероятно, глядя на тебя, но всё же, иначе падение твоё может быть смертельным. Видишь Сашку? — она указала пальцем на ту самую худышку, греющуюся в объятиях объёмной подруги. — Она тоже была такой овечкой, как ты, а теперь плотно сидит на героине или… Да никто из нас, если честно, не знает, на чём она там сидит, если учитывать, что проще перечислить то, что она не пробовала… В общем, просто смотри на неё и пытайся вертеться не только на хую у очередного мужика, чтобы выжить.