Канарейка

***

       Журналист точно не знал, сколько бродил по совершенно одинаковым тропинкам, часто выводившим его обратно к той поляне, убраться с которой так хотелось. Радовало только то, что водитель окончательно прекратил поиски, но неуверенность в том, что Лидер не организует новые разгоралась где-то в его и без того неспокойном нутре. А вот огорчало то, что солнце начало садиться, а свою сумку с фонариком и зажигалкой Журналист потерял в самом начале забега от водителя, как и своё пальто, облачиться в которое ради того, чтобы согреться, хотелось сейчас даже больше, чем есть и пить. Тело изнывало от внезапно свалившихся на него нагрузок, и в сон клонило с невозможным упорством, будто насильно закрывая его глаза и останавливая всё чаще у каждого дерева, что грозило ему возможностью провалиться в сон. Но спать было нельзя, если охота уже начата, а гранаты и бомбы не помогли, в ход пойдут авиаудары, от которых в спящем состоянии пострадать будет легче. Журналист, понимая, что скоро окончательно потеряет связь с этим миром, влепил себе звонкую пощёчину со всего маху, что удалось сконцентрировать в озябших ладонях. Спать хотелось настолько, что картинка реальности давно смешалась в кашу, и Журналист не знал — ходит он кругами или же наконец выбрался на новую тропку.        Внезапный, металлический щелчок и резкая боль в ноге вмиг скинули всю пелену сна, уже окутавшую мамиными объятиями и напоившую тёплым молоком. Журналист, чувствуя прилив адреналина, впрыснутого в кровь неизвестной причиной боли, эпицентром которой стала его левая нога, упал от этого жгучего, разорвавшего кожу ощущения, и в панике нащупал то, что вызвало его — это был чёртов капкан, в который он попал в кромешной темноте. Громкий крик, давно сорвавшийся с бледных губ, только сейчас дошёл до него, до того момента ускакав куда-то вглубь, и дерущая горло безысходность держала его от того, чтобы кричать ещё — кто-то вряд-ли придёт, а если и придёт, с большой вероятностью окажется Рукавами, видеть которых он будет уж точно не рад. Журналист заткнул свой рот свободной рукой, другой предпринимая тщетные попытки разомкнуть две эти железные челюсти, сожравшие его ногу, но только испачкался в собственной крови, от потери которой мог вполне окочуриться прямо здесь, и уж точно никто его уже не найдёт. Журналист обессиленно упал назад, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, и поглядел в беззвёздное небо, дыша еле-еле. Он уже смирился с тем, что умрёт здесь, и сейчас просто сам сел в лодку госпожи Смерти.        — А-а-ай, Господи! — недовольное сетование раздалось прямо над ним, и Журналист, по голосу поняв, что его нашли не Рукава, резко встал в очередном желании жить.        Представшая перед ним фигура в объёмной меховой шубе и длинном чёрном платье стояла с лампадой в руках и теребила густую бороду; глаза, спрятанные за очками, блеснули вслед за стёклами, и мужчина, нашедший Журналиста, подошёл к нему ближе, освещая всё перед собой слабым жёлтым светом. Присел на корточки, оглядывая истощённого Журналиста и поставил лампаду на землю, потянувшись руками к его ноге.        — На кабанов же ставил, ёшкин твой кот… — и одним ловким движением разомкнул капкан, отчего Журналист, издав протяжное, сочащееся болью шипение, потянулся к своей ноге, но тут же получил шлепок по рукам. — Не трожь!.. Ишь, умник нашёлся, не знаешь ведь ни черта, как и что делать надо, а заразу занесёшь — так всё, тут и помирай, а я тогда пошёл…        Журналист, быстро согласившийся с этой явно мудрой мыслью, оставил свою продырявленную ногу на попечение странного незнакомца, от которого за версту пахло деревом, смолой и шишками, но пахло и чем-то родным, отчего доверие проскочило меж ними заметной обоим искрой. Мужчина, педантично управляясь с ранением, резко схватил Журналиста за руку и оторвал от его рубашки длинный кусок по плечо с грохочущим треском, после чего опять потянулся к ноге, и всё шарился в каких-то своих мешочках, пахнувших травой до желания чихнуть. Прикладывал что-то, нашёптывал, а затем хлопнул ладонями, будто отряхивая, и поднялся с земли. Журналист, тут же почувствовавший себя намного лучше, сел ровно, глядя на оказавшего помощь мужчину с неподдельным восхищением. Мужчина покривил губами, приглаживая бороду, и, помолчав ещё с минуту, протянул Журналисту руку, которую тот с радостью принял. Наконец встав на ноги, Журналист почувствовал снова эту резь в голени, отчего чуть не свалился на землю, но подхватившая под плечо рука не дала того сделать. Журналист повернул голову, глянув на незнакомца сквозь муть боли, и тот странно улыбнулся ему, прежде чем сделать первый шаг.        Как оказалось спустя несколько минут, Журналист попал в капкан прямо перед домом этого самого мужчины и своим криком подозвал его на помощь. Мужчина этот оказался вполне радушным и без разговоров повёл Журналиста в дом, ведь он попал в его капкан, а бросить его одного на ночь глядя, да ещё и с дырами в ноге было бы совсем бесчеловечно. Журналист был ему безмерно благодарен и желал высказать тысячу и одно слово в подтверждение этого чувства, да только с губ слетали одни стоны боли, и лучше было молчать, чем нудно выть его спасителю на ухо. Когда они обошли лес по скрытой завалом из ветвей тропе, его взору предстал высокий, характерно русский дом со всеми этими узорами, наличниками и прочими народными отличительными знаками. Восхищение, занявшее всего его сверху донизу даже притупило боль, и в тот единственный раз, что Журналист перевёл взгляд с такой красоты на мужчину, ему удалось заметить, что тому явно прельщают такие эмоции гостя. Наконец, они подошли совсем близко к дому, и мужчина помог Журналисту подняться по лестнице, отворяя перед ним тяжёлую деревянную дверь.        Прошедший вперёд Журналист опять забился в припадках восхищения — внутреннее убранство этих хором тоже было донельзя эстетически приятным глазу, отчего любившая красоту жилка его явно радовалась. Мужчина, поспешно закрыв дверь, прошёл внутрь, расставляя по углам свои бесчисленные мольберты с измалёванными краской холстами в творческих порывах, и ударивший с новой силой маслянистый запах старины окончательно притупил весь негатив, и свет этот, совсем медовый от лампадок, не ассоциировался с медовым светом притона, хотя это была очевидно прямая параллель. Журналист обессиленно упал на какой-то сундук, вытягивая вперёд раненую ногу, пока мужчина продолжал метаться по комнате, собирая нескончаемые кружки, тарелки и столовые приборы, и Журналисту наконец удалось разглядеть комнату со всех сторон: стоявший стол был полон красок и палитр с самыми разными оттенками, бумага с набросками и без валялась даже на полу, а вдали была такая же широкая, как входная, дверь, прямо манившая войти, вдоль стен, помимо тех мольбертов, стояли сундуки и несколько шкафов, и весь этот беспорядок выглядел не признаком нечистоплотности или лени, наоборот — сразу выдавал в мужчине творческую личность художника. Журналист, знавший одного художника, сначала даже не признал его из-за помутнённого болью разума, но теперь всё встало на свои места.        — Гвидон, Вы, что ли?! — выпалил он, на что художник, прекратив копошиться у какой-то бочки, обернулся, кивая головой в воображаемом книксене. — Бога ради простите, — жуткая одышка, — не признал Вас, не признал…        — Держи отварчик, — вмиг оказавшийся подле него Гвидон вложил в трясущиеся руки маленькую чашку со светло-голубой жидкостью. — Стопроцентный вариант, — и чмокнул губами в восхищении самим собой. — А ты, небось, журналист какой-нибудь? — он уселся на притащенную табуретку и, получив кивок от выпившего всё залпом Журналиста, цокнул языком. — Ещё один на мою голову в капканы попадает… Сначала тот был, с растрёпанными волосами, а теперь ты… Ну ничего, отварчик, он на самогонке сделан, так что завтра сможешь даже бегать. А ты чего так разодет-то?        Журналист опустил голову в явном нежелании говорить, и уловивший это Гвидон вмиг осёкся от следующего, видимо, некорректного вопроса.        — Ну да лады, видать дело-то не моё, а ты располагайся, давай, чувствуй себя как дома, но вот мольберты мои трогать не смей. Я тебе комнату дам, ты кроме кровати там ничего тоже не мацай, оно мне памятью дорого, а завтра поутру я тебя отсюда и выведу. И ты, этого, путь сюда-отсюда забудь, как сон страшный, мне лишние умники, как ты, не нужны… — встал с места, отходя в сторону и спускаясь в подвал. — Я тебе ногу забинтую по-нормальному, погоди только, — и совсем скрылся под полом из тёмных досок.        Так и было сделано — через несколько минут Гвидон помог Журналисту добраться до комнаты, в которой он проведёт сегодняшнюю ночь, и перевязал ему ранение, вновь пихнув под бинт пару трав, от запаха которых клонило в сон… Только вот уснуть Журналист сможет вряд-ли — разъедающие его мысли не дадут сомкнуть глаз, если, конечно, его просто не вырубит от сегодняшних приключений. Хотелось, чтобы вырубило, и чтобы проснуться он смог только завтра, а там уже начать свою новую жизнь, ведь после той погони и зубьев капкана в своей ноге он и впрямь будто заново родился. И отварчик этот, бывший на вкус точно еловые шишки, мутил рассудок, но делал это в хорошем смысле, перемешивая воспоминания и делая так, что плохие просто-напросто стирались. Неизвестно — навсегда или нет, но точно стирались, оставляя голову безжизненным пустырём, выжженным войной или чем похуже, но от этой пустынности становилось даже легче, и бывшая ещё более белой нога, обёрнутая бинтами во второй раз, совсем уже не болела. Журналист оглядывал себя, и вещи, напоминавшие о притоне, хотелось сжечь.        — А Вы мне… — обратился он, не слезая с кровати, к уже собиравшемуся уходить Гвидону, остановившемуся в дверях с тазиком воды и пакетиками сушеных трав.        — Вещей тебе нормальных дать? Это можно — дело нехитрое и несложное, пойду подыщу что тебе сойти может, но на особую модность ты не надейся, я другое носить люблю, — и вышел из комнаты, хлопая дверью.        Журналист, оставшийся один в очередной раз, поддался лёгкостью мыслей и снова завёл ту шарманку, играющую только «Dancing Queen», и в её медленном, гнетущем исполнении всплыла Нателла с её глазами-бусинками, и такими красивыми, что любо-дорого глядеть. Он совсем не понимал, что вызвала в нём эта женщина, до того вызывавшая только отвращение с желанием перекопать всё её грязное бельё, чтобы потом ткнуть в лицо и рассмеяться ядовито, глядя на то, как она ошарашена своим проигрышем. Но теперь, когда она предстала ему совсем другой… Она определённо вызывала в нём жалость к себе и своей судьбе, но отчего-то эта жалость не была обычной жалостью, когда ты проходишь мимо бездомных животных, зная, что не можешь забрать их домой, или мимо просящих милостыню людей, зная, что в твоём кармане всего пара рублей — и те нужны тебе, чтобы добраться домой на транспорте, а не пешком по опасным закоулкам. Эта жалость была такой, что зажигала другие, совсем другие чувства, до того не испытываемые ни к кому, и от этого ты словно забывал себя, изучая заново, но это изучение было таким приятным, что даже щёки рдели раз за разом. Журналист упал на мягкую подушку, глядя на выползшую из-за облаков луну и не мог убрать из головы Нателлу, будто вросшую намертво, и, на деле, даже и не хотелось — она так гармонично смотрелась в его мыслях, что даже представлялась реальной. Он хотел бы коснуться её настоящей хотя бы в самый последний раз, чтобы увидеть её лицо не в воспоминаниях, а наяву. Но всё это уж слишком напоминало сладкий сон, чтобы быть правдой, а уж особенно то, что он к ней чувствовал.

***

       Поутру, Гвидон, как и обещал, выпроводил Журналиста через лес к шоссе, перед этим налив с собой ещё немного отварчика, и тот настолько помог, что Журналист шёл спокойным шагом, редко-редко опираясь на выданную Гвидоном палку. Журналиста разъедало осознание того, что ему удалось так сбежать, и никто не заподозрит его в том, что Марфа — это он, а не кто-нибудь ещё, а другим девчонкам не удастся провернуть то же самое и сбросить груз этих жутких воспоминаний. Единственное, что будет напоминать ему о произошедшем — камера, которую он постоянно проверял в собственном кармане вручённой Гвидоном куртки, ну и шрамы на ноге, обещавшие зарасти совсем скоро. Но кто срастит шрамы его души, если те, пульсируя, так и кричат о том, что будут кровоточить всю его оставшуюся жизнь и даже загноятся, если на то будет причина? Кто скажет ему, что всё будет хорошо, когда на деле хорошо уже не будет никогда? Кто удостоверит его в том, что он сделал всё правильно, бросив Нателлу и других девочек на растерзание Лидеру? Кто обнимет его в те моменты, когда его снова накроет неизбежная волна воспоминаний?        Мелькнувшая впереди, у самой трассы, фиолетовая шуба заставила сердце биться чаще. Журналист, совсем забыв о своей больной ноге, рванул вперёд, что есть мочи, и оказался подле оврага, выше которого и находилось шоссе, в считанные секунды. Фигура, одетая в эту шубу, будила в нём те чувства, что вчера беспокоили его наравне с разъедающим стыдом и ненавистью к себе, и несомненно, должна оказаться Нателлой, о которой он думал всю ночь и стыдливо прятал взгляд, будто она смотрела на него укоризненно и недовольно в желании высказать пару ласковых. Журналист спрятался за тонким деревцем, выглядывая на скучавшую на месте девушку, ходившую туда-сюда с сигаретой меж пальцев, и всё не решался подойти — может, она не хочет видеть его теперь… Но ведь сама просила подать знак, как только сбежит… Просила. Но не его — Марфу, к которой прониклась сочувствием, а не к нему, Журналисту, пытавшемуся её поймать.        Но он всё же сделал рваный шаг — не мог остаться в стороне, когда она была так близко, и упустить её считал самой большой ошибкой, даже большей, чем-то, что и свело их вместе, и притон теперь не казался таким уж и плохим, но сути своей совсем не поменял. Журналист поглядел опять на неё, развернувшуюся в другую сторону, и шагнул снова, чувствуя, как пропускает удар сердце и как ухает вниз куда-то до невозможности. Медленно, не торопясь, поднялся по крутому оврагу, и замер, когда на горизонте показалась едущая машина — сейчас, быть может, Нателла уедет с каким-нибудь мужиком, и он потеряет её, но раз так случилось, то мешать тому не нужно — не время, видать, им встретиться, а потому Журналист сдал назад, наблюдая за тем, как увеличивается приближающаяся машина. Сердце изнывало, и ком в горле встал солёный-солёный, и всё так заверещало, вдарив по ушам, что не верилось в происходящее. Машина, что могла увезти от Журналиста ту, что будила в нём странные чувства, ехала, не сбавляя скорости, и не остановилась даже после того, как Нателла махнула рукой. Это стало новой отправной точкой, и Журналист взбежал вверх по оврагу, останавливаясь прямо за спиной Нателлы.        — Ну и иди ты нахрен, урод!.. — в сердцах выкрикнула она проехавшей мимо неё машине и, услышав шорохи позади себя, обернулась, округляя глаза. — Опять ты, Журналюга? — и поморщилась в отвращении. — Без камеры сегодня? А че… — и замолкла, заметив отсутствие усов. — Ты?!        Журналист кивнул, не скрывая улыбки и засиявших слёз. Нателла напрыгнула на него с объятиями и только прижала крепко-крепко, как тут же отпустила.        — Ты как выбралась? И что с тобой, чёрт дери, произошло?! — и только сейчас Журналисту удалось заметить синяки на её лице, цвет которых говорил о свежести. Нателла это заприметила, тут же уводя взгляд, словно говоря о том, что это неважно.        — Со мной всё хорошо, — рвано выплюнул Журналист, — это я, я всегда таким был. А вчера… Вчера притворялся не собой, чтобы заснять материал для нового выпуска, да поздно опомнился, куда влип. Сбежал, когда мы в аварию попали, вам с канарейками что, не рассказывали?        — Нет, Он просто кричал, что ты убежала… Убежал. И тумаков нам таких надавал, а мне в особенности, но это неважно, понимаешь?.. — Журналист приблизился к ней опять, кладя руку на сине-красную щёку. — Что за материал? Для чего?        — Раньше я просто хотел остановить Рукава, и этот материал мне бы очень помог, но теперь я хочу использовать его, чтобы вызволить вас… И Катюху, и Сашку… И тебя тоже. Я знаю, что и первое моё желание включало такой пунктик, но после встречи с вами я понял, что нужно было ставить на первое место, и здесь, — он достал маленькую камеру, — здесь компромата выше крыши, они и через миллиард лет с нар не слезут…        — Я же просила… Не нужно нас спасать, понимаешь? Не нужно. Да, жалко девочек, которым туда ещё предстоит попасть, но если всю лавочку прикроет милиция, нам потом станет ещё хуже, чем в притоне… Я не хочу, чтобы Он трогал моих девочек, не хочу, чтобы закрывал в подвале без еды и воды, не хочу, чтобы держал перед привязанными овчарками, клацающими челюстями у самого носа… И тебя Он тогда найдёт, ведь обязательно избежит наказания и расквитается по всем счетам, а я и тебя терять не хочу… Я же всегда тут буду, а пропаду — так туда мне и дорога, забудь об этом всём и живи, как раньше.        Повисло молчание. Журналист понял, что эти слова Нателлы были вполне оправданы, понял, что она уже говорила о том, что они не хотят, — да и не могут, — вернуться в нормальную жизнь. А он повёлся на этот героизм, хотел выглядеть рыцарем в белых латах, а получилось как обычно.        — А Он тебя обыскался, — улыбнулась Нателла, нарушая тишину, — даже все канавы посмотрел — запал ты ему куда надо, видимо.        Вдали показалась ещё одна машина, на этот раз остановившись самостоятельно, и Нателла отошла в сторону, нагибаясь к открывшемуся окну. Потом поглядела на Журналиста, снова перевела взгляд на потенциального клиента и, кивнув, отбежала от машины, подходя к Журналисту.        — Чувства-чувствами, а дневную норму зелёных я выполнить должна, поэтому, мне пора ехать. Пожелай мне не остаться в этой траве, — улыбнулась Нателла, указывая на овраг. — Пожелай мне удачи.        Журналист понял, что отвечать на это не нужно — только улыбнулся в ответ, и всё это было так кинематографично, что даже дыхание спёрло и показалось, что сейчас из-за спины покажется команда операторов, и съёмка окончится, но их собравшаяся воедино теперь судьба только начнётся. Журналист позволил себе заключить Нателлу в объятия грубым рывком в порыве страсти и поцеловал её румяную щёку, отпуская обратно к подъехавшей машине. Они встретятся. Обязательно встретятся ещё раз, но тогда Журналисту уже не понадобится переодеваться в девушку или кого-то спасать.

 — Я хотел бы остаться с тобой, просто остаться с тобой, Но высокая в небе звезда зовёт меня в путь. Пожелай мне удачи в бою. — В. Цой, Кино — Группа крови