Канарейка

       Все те слова, что произносила Нателла, отзывались горькими каплями кислоты, разъедавшими нутро Журналиста. Он не мог поверить, что всё происходящее — правда, за которой он так стремился, и её получение ударило под дых чёртовыми кирзачами со всего маху. Дыхание от этого спёрло до дыры в груди, и спокойная Нателла, так ярко контрастировавшая с его состоянием, даже веселила немного, если вспоминать, каким беспечным он был до того, как оказался в этом подвале, и переход был настолько резким, будто бы он вдохнул воду, что обожгла его лёгкие, и теперь только и остаётся идти на дно с полными сожаления внутренностями, ведь вода даже не вода, а слёзы, которые он, незаметно для себя, начал ронять, тревожа командно сделанный макияж. Раньше он думал, что путанам тоже в радость сеять хаос и беспредел, но то, что предстало перед ним, когда он оказался среди этих самых путан, в давящих четырёх стенах, пропахших сыростью, перевернуло его мысли с ног на голову.        Нателла, тут же заметившая это, выкинула тлеющий окурок под ноги, растоптав подошвой, и медленно поднялась с места, подходя к Журналисту. Встала перед ним, и тот потянулся к ней, словно к матери, утыкаясь носом в мягкий живот. Журналист, задрожавший в тихом плаче, обвил руками талию Нателлы, а та водила пальцами по его спине, вырисовывая невидимые узоры и танцуя на выпирающих позвонках. Она гладила его, хилую и трясущуюся фигуру, словно ангел-хранитель, спустившийся с небес, и Журналист, не контролируя себя, рыдал всё громче от очередного ужалившего осознания того пиздеца, в котором он оказался, и до того представшая пред ним настоящей стервой Нателла вмиг переметнулась в ряды святейших, став для него, потерянного в этой ситуации, видавшим всевозможные ужасы гидом, готовым поддержать и грубым словом, и нежными объятиями, разрывать которые не хотелось.        — Но конечно, если у тебя хватит мужества или, наоборот, не хватит мозгов, можешь попытаться бежать, и при должной удаче тебе это может удаться, — слова, выскакивавшие с её губ, вселяли надежду. — Но у Него глаза и уши везде, так что прячься хоть в Сибири — если Он захочет тебя найти — обязательно найдёт. Лида у нас была, как сейчас помню, такая худая-худая, как спичка, но не от болезни, рыжая до невозможности и вся веснушчатая, явно солнцем поцелованная… Была… — второй раз повторила она то ли в попытках самостоятельно осознать сказанное и перемешать с реальностью, то ли для пущей драматичности. — Она такая, как ты была, наивная, тоже рыдала долго, когда поняла, во что влипла… Да хотя все мы тут рыдали, но она уж особенно выворачивающе, и мы с канарейками решили помочь ей улететь из гнезда, не разбившись… Но нам не повезло, не знаю, может карта не так легла, но точно на следующий день после того, как Лида не вернулась от клиента, Его овчарки наяривали целую миску даже не порубленной туши, — Нателла замолкла от того, что ком встал в горле, и говорить не хотелось совершенно, но на такой ноте эту историю оставить было нельзя. — Но ты не подумай, птичка моя, что я тебя запугать пытаюсь, чтобы ты оставила все попытки выбраться обратно, в нормальную жизнь, нет… Я просто хочу, чтобы ты осознавала риски, если вдруг захочешь повторить за Лидой, понимаешь? Я в этой дряни варюсь уже не первый год и каждая девчонка, что сюда попала, стала для меня чуть ли не родной дочерью, и терять любую из них мне больно…        Повисшее молчание, разбавляемое только крутившейся уже третий раз подряд «Dancing Queen» всё тех же ABBA, помогало не сойти с ума. Нателла, сама уже державшаяся от того, чтобы заплакать, продолжала успокаивать разрыдавшегося Журналиста, а внутри него сейчас пошло трещинами всё осознание мироздания таким, каким он его себе представлял. Теперь ему хотелось выпустить этот материал не затем, чтобы пресечь деятельность банды «Железные рукава» на корню, а затем, чтобы освободить бедных канареек, которых он запер в этой вонявшей плесенью каморке. Он до сих пор не особо представлял, что ждёт его теперь, как и других девочек, не совсем понимал всю систему, но раз некоторые из путан коротают время здесь, а другие работают, то это всё действовало по принципу замены: когда одну, стоявшую, например, на шоссе у леса, подбирает какой-нибудь мужик, на её место отправляют другую, а та уже возвращается в притон. Или же, схема немного другая: на каждый день составлена своя компания из трёх-четырёх девушек, стоящих у всё того же пресловутого леса, и подъезжающие мужчины имеют право выбора спутницы и забирают понравившуюся с собой, пока остальные, кого не выбрали, стоят дальше.        — Ладно, не нужно слёзы ронять, получится у тебя всё, если захочешь, — и ласково, совсем не так, как в первый раз, схватила за подбородок, потянув лицо Журналиста на себя, чтобы заглянуть в глаза, ещё мокрые от слёз. Другую ладонь разместила на щеке, вытирая большим пальцем влажные дорожки, а затем сделала то же самое с другой стороны. — Мы тебе всегда поможем, но вот нам — не надо, мы уже привыкли и без такой жизни теперь сложно… Мы же тут все зависимы: кто от наркотиков, кто от алкоголя, кто от простого секса, и есть тут у нас такие, кто продает себя скорее ради удовольствия, кто-то боится вернуться в обычную жизнь такой морально разложившейся, кто-то боится вернуться туда из-за страха перед наказанием за совершённые убийства, а кому-то и некуда уже возвращаться… — она замолкла так, будто последнее, что произнесла — произнесла о себе, а не о ком-то из сидящих в комнате. — Но ты только не пугайся, мы не ради веселья мужиков кромсаем, только из нужды особой, когда много себе позволяют, уроды… Не давай себя в обиду и будь стойкой, ладно?        Журналист неуверенно кивнул, чувствуя некое спокойствие, и даже проникся теперь к Нателле, которую раньше считал бездушной, надменной и циничной потаскухой. Проникся он и к упомянутым в разговоре ранее Лиде и Сашке, которых стало жалко до клокочущего сердца и иголок под ногти, которые не столько страшно вытащить, сколько не хочется, чтобы помнилось всегда. Нателла неуверенно наклонилась, и дрожь в её теле, передавшаяся и Журналисту, заставила того усомниться в твёрдости и сформированности её характера, который она показала до этого. А то, что произошло после, вообще привело к ударившему в солнечное сплетение шоку — Нателла оставила на лбу Журналиста терпкий и полный тепла поцелуй, а потом поглядела на него, раскрасневшегося настолько, что щёки теперь не выделялись на фоне бледного лица, и улыбнулась так по-доброму лукаво, будто лисица. Журналист улыбнулся в ответ, не представляя, через что ей пришлось пройти и кого потерять… Да и не только ей, всем тем девочкам, которым отсюда уже не позволяет выбраться присосавшаяся пиявками привычка и нужда.        — Давай makeup твой поправим, а то Он может сюда в любой момент заявиться и начать выбирать, кого поставить на трассу, — Нателла потянулась за тушью и помадой, чтобы снова привести Журналиста в порядок — его макияж смазался о её одежду крупными пятнами. Ласково и ловко, она проделала всё снова, но когда стала наносить вишнёвую помаду, остановилась, глядя на задранную голову Журналиста. — А ты хоть раз в жизни целовалась, там, не знаю?.. Парень был у тебя хоть какой-нибудь, с которым вы букетно-конфетный период перешагнули? — и провела по тонким губам пальцем, чуть наклоняясь к зардевшему лицу.        Журналист, понимая, к чему всё идёт, прищурился от томного дыхания Нателлы, медленно приближавшейся к его губам. И только та коснулась их своими, как внутри него что-то взорвалось таким фейерверком из паточной приторности, что даже щёки свело. Внизу живота завязался тлеющий кострами узел, от которого все внутренности невозможно пульсировали, и осознание себя собой, как и все предыдущие проблемы, улетучились вмиг, оставляя только забившую нос «Наташу» и привкус табака. Нателла целовала его нежно, но в меру страстно, чтобы и не отпугнуть, и кое-чему научить, слегка покусывала губы и всё улыбалась, позволяя вдохнуть кислорода. Журналист, до сих пор не опустивший руки с её талии, чувствовал жар её тела, но в своих руках ощущался только мандраж, пробивавший холодным потом, и голова так кружилась, что казалось, будто земля и-под задницы уходит. До того игравшая медленно и уныло «Dancing Queen», чью кассету, видимо, заело, стала теперь немного радостнее… Или же это восприятие её Журналистом стало не таким угнетающим, но точно ясно было одно — ему стало немного лучше.        — Не хотелось мне, чтобы твой первый поцелуй украл какой-нибудь мудак, — рассмеялась Нателла, оставляя чужие губы и следы от своей помады на них. — Ой, а ты сделай вот так сейчас, — она демонстративно подвигала губами, сжав их, — помады перемешаются, и такой классный оттенок выйдет! — Журналист так и сделал, и Нателла довольно улыбнулась, вновь потянувшись за сигаретами, и только вытащила одну, как входная дверь отворилась, и в комнату вошёл Лидер, заставив всех девочек в панике обернуться.        — Здарова, канарейки мои, — прохрипел он, оглядываясь по сторонам. — Ну как, познакомились уже с Марфой? — Журналист, почувствовавший пристальный взгляд на себе сквозь толстую спинку, съёжился в панике. Нателла, уловившая это, вышла вперёд, к Лидеру, и опёрлась спиной о стул.        — Да, — выдала она с пренебрежением и наконец закурила. — Что-то стряслось?..        — Мне что, нельзя навестить моих любимых девочек?! — спросил он, подходя ближе, и в голосе прозвучала явная угроза, после чего претворилась в жизнь — Лидер схватил Нателлу за горло, и та сделала внезапный, ахающий вдох, не услышать который Журналист не смог, и оттого сжался ещё сильнее. — Ну ладно, не будем горячиться, — он отпустил Нателлу, давая той продохнуть, и хлопнул в ладоши. — Так, ты, ты и ты, — указал пальцем на трёх разных девушек, — на трассу, мне доложили, что предыдущую партию расхватали, как горячие пирожки, — и те покорно встали с места, покидая комнату. Журналист спокойно вздохнул в облегчении — выбрали не его, но кто знал, остановится ли Лидер только на трёх? — А ты, моя милая Марфа, — пропел сладко-сладко, и Журналист чертыхнулся совсем незаметно, — будешь подарком для Марка Владимировича на сегодняшний вечер, — и, обойдя Нателлу, встал прямо перед ним, спешно натягивавшим шляпу. — Уж он-то точно прилично платит, да и ты у нас новенькая, так что… Ох, как жалко отдавать такую красоту, — он схватил Журналиста за подбородок и властно впился в губы, целуя с колкостью, а затем отпустил так же резко. — Но ты всё равно сюда вернёшься, поэтому с тобой развлечься я всегда успею. Собирайся, — выплюнул, словно кровь, — машина ждёт у выхода.        Журналист покорно встал, глядя на себя в зеркало, а потом на Нателлу, одобрительно кивнувшую ему. Сделал рваный шаг совсем рядом с ней, и та, схватив его за руку, прошептала: «Будь осторожна и если вдруг убежишь сегодня — найди меня как-нибудь, чтобы я знала, что ты жива». Посмотрела снова в самые глаза, вмиг натягивая безэмоциональность, и отошла вглубь комнаты, к той двери, из которой появилась вначале их знакомства. Журналист проводил её взглядом, полным грусти, и подошёл к двери, пока Лидер в последний раз осмотрел каморку, после чего проследовал за ним. Нутро Журналиста продолжало крутить от того, что сейчас ему придётся стать чьим-то подарком, а потом, быть может, всё это перерастёт во что-то более отвратительное, где и выяснится, что он — никакая не Марфа и уж точно не девушка. То, что может последовать за таким раскладом событий, совсем не брезжило рассветными лучами, и становилось не по себе только от осознания, во что это всё превратилось, и что теперь ему отсюда просто так не выбраться, если только сама удача не поцелует его прямо в губы.        Когда они покинули подвал, на улице и впрямь стояла машина с тем же коротко остриженным мужчиной на водительском месте, и Журналист хотел было остановиться, но чужие руки не дали этого сделать, толкнув в спину больно. Журналист чётко видел эту перемену в характере Лидера и теперь понимал, как повелась на это каждая из спрятанных в глубине подвалов девушек. Сначала он обходителен и лёгок, шутит приятно и ведёт себя по-джентльменски, чтобы уж точно не вернуться обратно с пустыми руками, и девушка сама даёт своё согласие. Хотя думалось, что даже если девушка отказалась бы от «подработки», Лидер спокойно похитил бы её, ведь по рассказам Нателлы, он чувствует себя здесь главным и делает то, что вздумается, не беспокоясь о последствиях. И Журналисту казалось, что даже не играя дурачка, он бы всё равно оказался в подвале в окружении путан — уж слишком хищно смотрел на него Лидер за те минуты разговора у рынка. И некуда было бы деться — он сам решил притвориться девушкой, чтобы попасть в притон… Ну и попал — так чего теперь недоволен?        Журналист уселся в машину, пытаясь не блевать от волнения, и крутящее органы чувство выводило из себя. Сидевший впереди мужчина о чём-то перешёптывался с Лидером сквозь опущенное окно, и оба они постоянно оглядывались на Журналиста, даже в первый раз не выглядевшего так бледно и сжато. Ну, конечно, в первый-то раз он не знал, чьи лица и какие истории ждут его за тягучим желанием узнать правду, и, если её и говорить, то теперь ему хочется только забыть всё то, что он слышал и видел. И в то же время забывать не хотелось — это было настолько ужасно и бесчеловечно, что кровь вставала дыбом, а перед глазами мелькали эти чёртовы осунувшиеся, белые, как смерть, лица, тонкие руки и безжизненные глаза. Было больно до слёз и чего-то режущего в горле, отчего хотелось разорвать собственную глотку своими же руками с особой жестокостью и захлебнуться кровью, блюя ею налево и направо, и так и подохнуть в бордовой луже, пахнущей металлом до тревожных ассоциаций.        Наконец, когда Лидер отошёл от машины и окно поднялось, машина двинулась вперёд и поехала в плавном ритме. Журналист всё ещё обдумывал всё то, что произошло с ним за сегодня — этих воспоминаний, пахнущих алкоголем, хватит теперь на всю оставшуюся жизнь с лихвой. Он не знал, что станется с его душевной организацией после таких приключений, останется ли он собой или никогда уже не вернётся к тому образу, коим начал это треклятое дело, и только странная ненависть то ли к себе, прыгнувшему на рожон, что полез сюда, то ли к Лидеру, заварившему всю эту убежавшую из кастрюли кашу, что обратил внимание не только на него, но и на тех девочек, которых зовёт канарейками, как и его теперь тоже. И от этого звучащего только его голосом слова хотелось вонзить в уши что угодно, лишь бы не слышать его больше никогда, даже если и есть возможность оглохнуть на всю оставшуюся жизнь. Хотя он отчётливо понимал, что это врезалось уже в самое нутро, докуда не добраться даже если очень захотеть, и потому это будет с ним всегда.        Не хотелось даже думать о том, что он может не вернуться домой. Не хотелось оставлять там Алису одну, которая, наверняка, холит надежды о том, как Журналист войдёт снова в контору и прижмёт её к себе. Не хотелось теряться здесь, ведь ясно, как день, было, что когда Рукава узнают не только то, что он парень, так ещё и то, что внедрился с целью шпионажа, тогда и прикончат. Пробравший холод запах морозильной камерой, и вспомнилось о том, как Рукава вправду намеревались убить его, запрятав в холодильник. И спас его тогда Инженер, а теперь никто ему не поможет, кроме него самого, и выбираться придётся только полагаясь на себя. Или, может, не особо и нужно? Может, судьба у него такая — погибнуть от рук этой банды, пустившей корни в полуразрушенный кризисом город и высасывающей все его соки? Журналист не представлял, что когда-нибудь будет думать о скорой и вполне возможной своей смерти с неким оптимизмом, и эта встреча с канарейками в подвале стала некой отправной точкой его нового путешествия.        Внезапный, звонкий стук, и машину словно кто-то боднул сзади, отчего мужчина вдарил по тормозам и, оглянувшись на Журналиста, поспешно покинул салон. Журналист, до чёртиков напуганный только что случившейся аварией, поглядел назад — в задницу их машине въехал чёртов каток, водителем которого был старый-добрый Игорь Катамаранов. Мужчина, оставивший Журналиста одного, начал препираться с не понимающим ровно ни черта Игорем, пьяно махавшим руками. Шатающийся Игорь вызывал улыбку, разогнавшую наплывшие тучи безысходности, но то, что пришло в голову Журналиста ровно после того, как он обдумал всё снова, заставило мозг заработать — он может попытаться сбежать, но двери должны быть заблокированы… Не оставили же его с открытыми дверьми? Журналист быстро проверил эту теорию, вмиг оказавшуюся на его стороне — дверь была открыта, и сейчас он мог бы предпринять попытку сбежать, но только… Зачем? Он и сам не понял, в какой момент, но почему-то осознал, что не может убежать.        Он не мог бросить тех девочек, живущих на психотропных, не мог оставить тех, кому от жизни досталось больше тумаков, чем любому за всю его жизнь, не мог бросить приголубившую его Нателлу… Но и оставаться здесь он тоже не мог — это равнозначно самоубийству, и впервые за своё существование и как человеком, так и журналистом, он не мог выбрать из двух зол, бывшими одинаковыми в одном критерии: он может умереть. В первом случае это произойдёт, если его раскроют, что случится довольно скоро, а во втором — если он не успеет убежать, и его либо пристрелят на месте, либо догонят и оттащат в притон, где раскроют и пристрелят. Пробивший страх липким потом забрался под рубашку, располагая острые когти на рёбрах, вцепляясь до пятен в глазах. Журналист положил дрожащую руку на ручку и поглядел сначала назад, оценивая обстановку, а затем в окно, вглядываясь в густой лес, в котором можно будет затеряться. Рычагом давления, окончательно заставившим его сделать выбор стал предупредительный выстрел из пистолета его водителя, и Журналист, отворив дверь, выскочил из авто.        — Я твою кочерыжку в каске сейчас превращу в месиво, слышишь меня?! — кричал мужчина, держа пистолет наведённым на Игоря и, судя по тому, что предупредительный выстрел был выпущен, водитель настроен серьёзно и стоит с настоящим оружием, а не той зажигалкой. Игорь втянул шею, пожимая плечами, и покривил губами.        — Да у меня руля нет… — пытался оправдываться он, и Журналист, поняв, что времени у него в обрез, рванул вглубь леса что есть мочи.        Запыхаясь и едва перебирая ноющими от каблуков ногами, он бежал, боясь оглянуться назад и увидеть там своего водителя с пистолетом, кричащего что-то ему вслед. И пробившая ассоциация сейчас заставила проглотить ихорозный ком, сыпавшийся кусками стекла и гнилой плоти прямо в пищевод — точно так же бежала от него Нателла, когда он стал донимать её расспросами для своего выпуска. И от этого стало сейчас так дурно, ведь вместо неё сейчас — он, а вместо него тогдашнего — водитель, который, надеялся Журналист, ещё не обнаружил его пропажу. Дыхание, о запасе которого никогда не волновался Журналист, стало иссякать, и тяжесть от нехватки кислорода вдарила по вискам мигренью, заставляя схватиться за голову. Журналист, выронив сумку из-за этого, продолжил бежать, забив на то, что было в ней — на кой-чёрт она ему сдалась, когда единственное, о чём надо печься — это его собственная жизнь, сейчас напрямую зависевшая от того, насколько быстро он умеет бежать. Казалось, что он всю жизнь проходил на каблуках — бежал сейчас, несмотря даже на то, что ботинки буксовали в отчего-то оттаявшей кое-где грязи. Журналист стащил с себя давящее на плечи пальто, мешающее как никогда, и, бросив на земле, придавил к голове шляпу с ценным видеоматериалом, добытым потом, кровью, нервами и желанием блевать.        Раздавшиеся сзади выстрелы совсем не понравились искренне верившему в то, что удалось скрыться, Журналисту, и почудилось даже, будто бы ему в спину и прилетели пули. Всё так ослабло, замёрзнув в один момент сковывающим страхом, что даже ноги подкосились, а дыхание снова спёрло до боли в горле. Он позволил себе обернуться, чтобы после того начать бежать ещё быстрее, выжимая из себя последние силы — водитель, держа впереди пистолет, гнался вслед за ним и всё щурился, видимо, пытаясь прицелиться. Журналист, примерно поняв, чего тот хочет, стал вилять из стороны в сторону, кидаясь от дерева к дереву, и всё надеялся на то, что ему хватит сил. Лес, одинаковый со всех сторон, плыл перед глазами раздвоившейся картинкой, и так крутился, что даже начинало мутить до мандража. Журналист глубоко выдохнул, всё ещё придерживая шляпу, и предпринял довольно опрометчивое решение — метнулся влево с протоптанной тропинки в надежде, что там удастся оторваться. Но выстрелы стали раздаваться прямо за спиной и крики прекратились — тот остановился, пытаясь хоть так попасть в мечущуюся цель, вернуть которую нужно теперь любой ценой. Если он сбежит, а водитель его вернётся к Рукавам без него, то не поздоровится всем и каждому, и как минимум всем канарейкам, с которыми тот уже успел завести знакомство. Подставлять их ему чертовски не хотелось, но так у него есть возможность их спасти.        Журналист, завернув на первой попавшейся развилке влево, побежал вглубь низких, голых кустиков и снова обернулся, оценивая ситуацию. Тишина, отчего-то вдарившая по ушам с остервенением, выбила из уже привычного ритма погони, и Журналист совсем остановился, прячась за толстый, покорёженный временем ствол дерева. Опёрся на него рукой, складываясь вдвое от зверской одышки, и то настолько вцепилось в его лёгкие и горло когтями, что даже челюсть разинулась в рефлекторном желании блевать, скрутившим органы железными цепями. Журналист поднял заплывшие от слёз глаза выше, на ту развилку, с которой свернул во второй раз, и ни единого звука не доносилось сейчас ни откуда, вызывая очередное дежавю, напомнившее о погоне за Нателлой. В тот раз всё кончилось тем, что ему прилетело бревном по затылку, но сейчас слепо верилось в то, что он покинет этот лес не ногами вперёд. Затихший водитель, до того выпускавший пулю за пулей, вообще не подавал признаков нахождения поблизости, и Журналист, кое-как приведя дыхание в порядок, оттолкнулся от дерева — ноющие мышцы не слушались, и если он хотя бы сможет удержаться на ногах — будет замечательно.        Журналист прошёл глубже, туда, где ни разу ещё не был и, быть может, тут и спряталась от него Нателла, которую и обвинят теперь в его пропаже. Бедная, бедная Нателла, Он и так не с особой любовью одарил тогда её цепкой рукой на шее, сдавливающей до хрипа, а теперь вообще позволит себе дикость и изобьёт её… А может, изобьёт и Катюху, и даже Сашку… Даже Сашку, которую было жалко ему до трясучки, она и так получила от этой жизни звонкую оплеуху, а сейчас получит ещё больше, ведь если Лидер начнёт ставить банки — и Он уже не остановится, и никто Его не остановит — боязнь получить и по своей репе будет приоритетной. Журналист остановился посреди неведомой до сего дня поляны и упал на первый попавшийся пень, поднимая голову в дымную, заволокшую тучами высь в глупых попытках найти своё местоположение. Он глубоко выдохнул, потрепав прилипшую к груди рубашку, чтобы не доставляла дискомфорта, после чего, положив руки на драгоценную шляпу, стянул её с себя вместе с мокрым насквозь париком. Обдавший голову холод стал больно щипать за щёки и уши, впиваясь даже колкими зубами, и Журналист поглядел на блеснувший объектив, разбить который захотелось в то же мгновение.        Пробившая тремором злоба заставила сдавить поля шляпы до побеления костяшек и больно давящих на ладони пальцев. Заведя руку назад, чтобы выместить сейчас эту ненависть то ли к себе, то ли ко всему с ним приключившемуся, Журналист сжал челюсть до заходивших желваков и скрипа зубов. Захотелось рыдать, а потом разбить всё своё лицо, не оставив живого места, превратить в кровавое, бескостное месиво, чтобы потом нельзя было опознать… Но рука не опускалась в броске — её удерживало то, что материал, заснятый на спрятанной в шляпе камере, может спасти тех, кого до определённого времени он ненавидел. Он не знал досконально каждую из девушек, не знал Катюху или Сашку… Не знал даже Нателлу, но её слова достучались до того человеческого, что сожрал журнализм, а потом выблевал, и совесть вперемешку с отчаянным желанием помочь мучили его теперь, удерживая от попытки разбить камеру. Журналист медленно опустил руку со шляпой в ней и прижал ту к себе, взрываясь тихими рыданиями, и чётко ощутил цепкие руки Нателлы на собственном хребте, вырисовывающие невнятные узоры, но успокаивавшие в должной степени. Хотелось, чтобы она впрямь оказалась рядом и снова обняла, как тогда, в притоне, и чтобы поцеловала в лоб.