Астрид: свет, что не боится ночи

Май подкрадывался стремительно и почти незаметно. Если почти вчера по утрам на подоконниках лежал иней, то теперь в распахнутые окна больничного крыла тянуло влажной зеленью и сиренью. Школьный двор постепенно оживал, студенты стали громче смеяться, дольше задерживаться у озера. Только для Астрид время будто замедлилось — растянулось в вязкую, повторяющуюся ленту. После Святочного бала её жизнь стала однообразной и сузилась до нескольких маршрутов: больничное крыло — ее комната — редкие прогулки по пустым коридорам поздним вечером. Иногда — беседы с Люпином. Иногда — разговоры с Сириусом. Иногда — совместные встречи. Поначалу такой расклад её более чем устраивал. Чёткий график, понятные задачи, никакой лишней суеты. Работа забирала силы и свободное время, к сожалению. До поры до времени, Астрид это даже нравилось. До поры до времени. В последнее время девушка стала всё чаще ловить себя на мысли, что их отношения с Люпином движутся примерно в никуда. Нет, они не ссорились, не отдалялись резко. Просто… постепенно, с каждым днём, растворялись в повседневности. Она, как уже было сказано, почти всегда находилась на работе. Больничное крыло требовало большого внимания — простуды, травмы, нервные срывы перед экзаменами. Отлынивать и лениться не получиться, да и Астрид к этому не стремилась. Все чаще к концу дня у неё гудели виски и ныло между лопатками от однообразной позы лебедя, склонившегося над очередным больным. Люпин тоже нашёл работу. Признаться честно, это стоило ему огромного труда и нервов. Работа тоже была непростая — что‑то, связанное с архивами. Пыльные папки, старые протоколы, бесконечные свитки. Он пропадал там до позднего вечера, возвращался уставший, с чернильными пятнами на пальцах и отсутствующим взглядом. Их посиделки возле камина, которые до этого были по три раза в неделю теперь сократились до одного. И это в лучшем случае. Они встречались редко — и говорили о погоде, о студентах, о текущих делах. Все было слишком аккуратно и правильно. Единственной настоящей отрадой и хоть каким‑то разнообразием оставались её периодические посиделки с близнецами Уизли. Фред и Джордж врывались в её размеренную жизнь, как фейерверк в тёмную комнату. Они приносили коробки с новыми изобретениями, шептались заговорщицки, демонстрировали очередные «вредилки» с горящими глазами. В их обществе Астрид невольно оживала. По старой привычке она разбирала составы зелий, подсказывала, как сделать эффект устойчивее или, наоборот, безопаснее — и ловила себя на том, что ей нравится этот азарт, эта лёгкая незаконность их затей. Иногда приходил один Джордж, от чего в больничном крыле, на большое удивление мадам Помфри, становилось тише. Он всё ещё шутил — но мягче. Больше старался слушать её, чем говорить. Мог принести чай, усесться напротив и завести разговор о чём‑то нейтральном, но важном: о будущем, о страхах, о том, каково это — чувствовать, что ты обязан быть сильным. Он правильно предполагал: бесконечный юмор может утомлять. Астрид ценила это — его умение вовремя стать серьёзным. Иногда, провожая его взглядом, она ловила странное ощущение: будто в её жизни что‑то медленно меняется. Не рушится — просто смещается. Иногда, оставаясь одна в своём кабинете после отбоя, Астрид позволяла себе роскошь думать уже не о чужих ранах, а о собственных. Здесь мысли о Люпине, которые в течении дня могли крутиться в голове, приобретали более чёткую форму. Она всё чаще ловила себя на неприятной и почти досадной мысли: ей следовало думать головой, когда она позволяла этим отношениям начаться. Да, ей было это почти больно признавать. Нужно было думать не сердцем, не внезапным порывом — головой. Однако это все же была первая влюблённость, где их поцелуй в кабинете и его недосказанность заставляли ее сходить с ума от безысходности. Дело было вовсе не в том, что он оборотень. Этот факт она приняла ещё давно и без героизма. В её жизни и без того хватало сложных обстоятельств, и отчасти благодаря Люпину она постепенно перестала бояться чужой природы. По крайней мере, она перестала думать обо всех оборотнях, как особо опасных для общества существах. Его превращения не казались ей трагедией — трагедией казалась повседневность. Расстояние. Оно возникло не в милях, а в паузах. Возникало и в редких встречах. В «увидимся позже», которое всё чаще означало «не сегодня». Они оба были заняты, оба уставали, оба старались быть разумными взрослыми людьми. И, возможно, в этом и заключалась проблема. Астрид не жалела, что согласилась на предложение помогать в этом году мадам Помфри, ведь она за этот короткий срок набралась неоценимого опыта, даже не смотря на то, что эти обстоятельства фактически вредили ее отношениям. Когда они только начали сближаться в конце лета, всё казалось проще: доверие, осторожные прикосновения, долгие разговоры. Но стоило вернуться к рабочему ритму — и между ними снова вырастала невидимая стена. Она ещё и никак не могла переступить черту, которая засела в ее неразумной голове. В её памяти он всё ещё оставался профессором Люпином: спокойным, собранным, с лёгкой усталой улыбкой и привычкой складывать руки за спиной. Даже когда он сидел напротив неё без мантии преподавателя, даже когда говорил мягче и тише, чем на уроках, — в её сознании оставалась дистанция. Она ловила себя на том, что зачастую выпрямляется в его присутствии. Подбирает слова. Не позволяет себе быть резкой или нелепой. Сдерживает язвительность. Именно это происходило во время их индивидуальных встреч. Она будто хотела показаться ему взрослее своего возраста. Показать себя не той, кем является. Безусловно, Астрид итак была не по годам развита и умна, но юношеская непосредственность все ещё присутствовала. И это выматывало. Иногда ей хотелось, чтобы он сделал что‑то безрассудное — перебил, рассмеялся громче положенного, поцеловал её, не спрашивая. Но Люпин был зачастую слишком тактичен. Слишком осторожен. Слишком привык держать дистанцию — ради неё же. Они оба ходили по тонкому льду вежливости. Астрид начинала понимать: проблема не в его природе и не в предрассудках мира. Проблема в том, что их отношения постепенно родились в неправильных обстоятельствах — среди школьных стен, обязанностей и чужих взглядов. Теперь они будто не знали, кем быть друг для друга вне этих ролей. Она не хотела признаваться себе в этом, но с каждым днём это становилось очевиднее для ее глаз: чувства можно начать с импульса, но удержать их одними разговорами и редкими встречами — почти невозможно. Иногда ей казалось, что она в этих размышлениях не одна. Это не выражалось прямо. Люпин не делал признаний, не заводил тяжёлых разговоров о «нас». Он вообще редко говорил о том, что касалось его лично. Но в их диалогах стали появляться едва заметные трещины — такие, которые видит только тот, кто всматривается слишком внимательно. Он перестал говорить о том, что ей нужно себе найти кого-то помоложе после их ссоры. Однако все равно начал чаще упоминать Джорджа. Астрид сначала старалась не придавать этому значения. Не ругаться же постоянно, Мерлинова борода. Близнецы были заметны, их невозможно было не замечать. Но со временем в этих репликах появилась странная систематичность. Люпин не просто говорил о Джордже — он будто осторожно ощупывал почву. В этом не было ревности. И именно это тревожило сильнее всего. Если бы Люпин злился, если бы позволил себе хоть раз сорваться, резко оборвать разговор или холодно отреагировать на имя Джорджа — всё стало бы проще. В ревности есть эгоизм, а значит — желание удержать. Но Люпин не удерживал. Он… отступал. Почти незаметно. Почти благородно. Иногда он начинал разговор о Джордже так, будто искренне хотел поддержать: — Он внимателен к тебе, — произнёс он однажды спокойно, глядя в сторону, а не на неё. — Это редкое качество. Или: — У него впереди гораздо больше… простых возможностей. Слово «простых» он выделил едва заметно. Астрид сначала не понимала, что именно её задевает в этих фразах. Они звучали разумно. Даже заботливо. В них не было ни упрёка, ни скрытого раздражения. Но в них была дистанция. Будто Люпин аккуратно, шаг за шагом, перекладывал невидимую ответственность с себя — на обстоятельства. На возраст. На будущее. На неё саму. Он не говорил: «Тебе лучше с ним». Он говорил: — Ты заслуживаешь лёгкости. И в этих словах уже содержалось его отсутствие. Астрид начала замечать закономерность: стоило ей устать, пожаловаться на бессонную ночь или признаться, что не знает, куда движется их жизнь, — он мягко переводил разговор в сторону возможностей, которые у неё есть. Возможностей вне него. — Ты слишком молода, чтобы ограничивать себя, — произнёс он однажды, и голос его звучал так спокойно, что почти усыплял. Слишком молода. Слишком. Он не ревновал Джорджа. Он как будто… освобождал для него место. И делал это так осторожно, что внешне всё выглядело как забота. Только Астрид всё яснее чувствовала: за этой заботой скрывается страх. Не страх потерять её — а страх не справиться. Не выдержать. Не соответствовать. Быть тем, кто однажды станет для неё тяжёлым грузом. Люпин всегда предпочитал уйти первым — хотя бы морально. Иногда ей хотелось встряхнуть его. Сказать, что она не просит за неё решать. Что она не хрупкая фарфоровая статуэтка, которую нужно заранее уберечь от сложной жизни. Но вместе с раздражением приходило и другое понимание: возможно, он делает это неосознанно. Это его способ избегать ответственности за чужую судьбу. Если она сама выберет более «подходящую» жизнь — значит, он не станет тем, кто её лишил. И от этого становилось горько. Потому что выходило, что она единственная, кто всё ещё пытается удержать их историю в настоящем времени. А он уже осторожно переводит её в прошедшее.

***

Сириус появился за день до последнего испытания. Не письмом, не через камин — лично. Просто возник на дорожке к замку, будто всегда имел право так делать. Высокий, чуть похудевший, с тенью усталости под глазами — и всё с той же упрямой усмешкой, в которой неизменно читалась смесь дерзости и готовности к бою. Ветер трепал его тёмные волосы, мантия была распахнута, словно он спешил и не счёл нужным приводить себя в идеальный порядок. Он настоял на том, что будет присутствовать как крёстный Гарри. И спорить с этим было бессмысленно. Дамблдор пытался спорить, хотел, чтобы Гарри на его последнее испытание сопровождала семья Уизли, но Сириус наотрез отказывался от этого. Пускай приезжают, но это его общение с крестником. Астрид с улыбкой осознала, что это неосознанная ревность, ведь семейство Уизли занимало особое место в сердце Поттера. Астрид встретила его у входа в замок. На мгновение они просто смотрели друг на друга — слишком много событий вместилось в последние месяцы. — Ну что, спасаем мир по расписанию? — тихо усмехнулся он, окинув взглядом башни. — Я думала, ты где-то на море, — сухо заметила она. — Без подвигов, без драм, без газетных заголовков. — Я пытался, — невинно развёл руками Сириус. — Но мир без меня начинает скучать. — Скромность по‑прежнему не твой конёк. Они обменялись короткой улыбкой — той самой, лёгкой, без надрыва, где за иронией скрывалась искренняя привязанность. Он усмехнулся, но потом вдруг стал серьёзнее — едва заметно. — Слушай… — он провёл рукой по затылку, что для него было редким признаком неловкости. — Я хотел попросить. Астрид насторожилась. — Это уже звучит устрашающе. — Не перебивай старших, — буркнул он автоматически, но без резкости. — Я хочу, чтобы ты была рядом. На поле. Со мной. И с Гарри. Она моргнула. — Разве ты не собирался занять весь передний ряд, распугать журналистов и грозно молчать? Я думала, что ты согласишься на то, чтобы рядом с тобой и Гарри была Молли Уизли. — Собирался, — кивнул он. — Но… — он чуть пожал плечами. — Когда начинается что‑то по‑настоящему важное, я предпочитаю, чтобы рядом был кто‑то, кому я доверяю. Он произнёс это просто. Без пафоса. — У тебя есть Люпин, — осторожно заметила Астрид. Сириус хмыкнул. — Лунатик будет занят тем, чтобы выглядеть разумным и не нервничать. А мне нужен кто‑то, кто скажет: «Блэк, прекрати сходить с ума», — и при этом останется, — он посмотрел на неё прямо. — Пожалуйста, Астрид. Слово прозвучало неожиданно мягко. Она на секунду потеряла дар речи. В этом «пожалуйста» не было привычной бравады — только честность. И внезапное осознание: среди всех людей, которым Сириус мог бы доверить стоять рядом в такой момент, он выбрал её. Не Люпина. Не Дамблдора. Не Молли. Её. — Ты понимаешь, что сейчас фактически признаёшь меня голосом разума? — медленно произнесла она. — Не преувеличивай, — фыркнул он. — Ты максимум — голос, который орёт на меня, когда я собираюсь натворить глупостей. — Значит, старшая сестра? — Скорее младшая, которая почему‑то ведёт себя старше, — усмехнулся он. Она покачала головой, но улыбнулась. — Хорошо. Я буду рядом. — Вот и отлично, — быстро сказал он, будто боялся, что она передумает. — И если я вдруг решу перелезть через ограждение и лично проверить лабиринт на прочность — ты меня остановишь. — Я тебя оглушу. — Вот за это я тебя и ценю, — расхохотался Сириус. Они обменялись коротким, почти заговорщическим взглядом — в нём не было ни намёка на неловкость или напряжение. Только та редкая, почти родственная близость, которая рождается после совместно пережитых бурь. Вместе они проводили Гарри к полю, где уже возвышался лабиринт. Стены из живой изгороди поднимались выше человеческого роста — плотные, тёмные, будто слишком густые для обычных растений. Ветер проходил сквозь них странно — не шелестел, а глухо шуршал, словно внутри что‑то перемещалось. Астрид почувствовала неприятный холод под рёбрами. Сириус держался спокойно, но его взгляд всё время скользил по периметру — оценивающе, настороженно. Гарри старался выглядеть уверенным — подбородок чуть выше, шаг твёрже обычного. И от этого становилось только тревожнее. — Если что‑то покажется странным — не геройствуй, — тихо сказала Астрид, поправляя воротник его мантии. — Ты никому ничего не обязан. — Даже ради славы? — попытался пошутить Гарри. — Славу обсудим потом, — мягко сказал Сириус. — Главное — возвращайся. Гарри кивнул. Слишком быстро. И в этот момент в стороне вспыхнули магические камеры… Журналисты, допущенные на территорию, поймали удачный кадр: знаменитый крёстный, молодая сотрудница школы рядом, их почти синхронное движение к Гарри. Кто‑то окликнул Сириуса по имени, кто‑то громко задал вопрос о его «реабилитации» и планах. Сириус коротко выругался сквозь зубы, но было поздно. Астрид ощутила, как вокруг них сгущается внимание — липкое, оценивающее. Заколдованные объективы жужжали, перья сами царапали блокноты. — Сириус Блэк! — Мисс Мур! — Вы теперь официально вместе? — С какого момента всё началось? Астрид замерла на долю секунды, не сразу осознав, что именно они спрашивают. Потом смысл догнал — и по спине прошёл холод. Сириус инстинктивно шагнул ближе, почти заслоняя её плечом от камер, но это только усугубило ситуацию. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — Вы поддерживали мистера Блэка ещё до оправдания? — Ваши отношения начались во время судебного процесса? — Это правда, что именно вы настояли на пересмотре дела? Астрид почувствовала, как к щекам приливает тепло — не от смущения, а от внезапной неловкости и злости. Всё, что было тяжёлым, болезненным, важным — свели к дешёвой сенсации. Сириус коротко выдохнул сквозь зубы. — Вы серьёзно? — холодно бросил он, но его тон только подогрел азарт. — Так вы подтверждаете? — С какого момента вы пара? Астрид поймала его взгляд. В нём не было ни раздражения на неё, ни сомнения — только молчаливый вопрос: «держишься?» Она кивнула едва заметно. — Мы не пара, — чётко сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я давала показания, потому что это было правильно. Не потому что это романтическая история для ваших колонок. — Но вы сопровождали мистера Блэка сегодня… — И стоите рядом сейчас… — Я ее семья, — перебил Сириус резко. И, чуть помедлив, добавил спокойнее: — И она моя. Фраза прозвучала двусмысленно — слишком тепло, слишком искренне для сухого ответа. Журналисты мгновенно уловили это. — То есть вы подтверждаете близкие отношения? — Это началось до суда? Астрид на секунду растерялась. Сириус заметно напрягся. Его пальцы едва заметно сжались в кулак. — Она спасла мне жизнь, — сказал он глухо. — Потому что сказала правду. Попробуйте хоть раз написать именно это. Наступила короткая пауза. Но затем вспышки продолжились. — Значит, между вами что‑то есть? — Это больше, чем благодарность? Астрид почувствовала, как неловкость становится почти физической — будто их обоих вытащили на сцену и заставили оправдываться за то, чего никогда не было. Она вдруг отчётливо осознала: каждый его шаг ближе к ней, каждое защитное движение сейчас будет трактоваться одинаково. Сириус склонился к ней чуть ближе, понизив голос: — Хочешь, я превращусь в пса и разгоню их? Это будет эффектно. Несмотря на всё, она едва не улыбнулась. — Не смей, — тихо ответила она. — Это только подтвердит их теорию. — Тогда просто идём, сестрёнка, — сказал он громче, нарочито отчётливо. — Иначе нас завтра поженят на первой полосе. Слово прозвучало нарочито почти вызывающе. Он аккуратно взял её под локоть — не интимно, а по‑родственному, твёрдо и защитно — и повёл прочь от вспышек. В этом жесте не было ничего романтического. Только привычка прикрывать спину. Римус Люпин стоял чуть поодаль, среди преподавателей и приглашённых гостей, когда вспыхнули первые магические камеры. Сначала он не придал этому значения — журналисты всегда тянулись к громким именам. Но затем он услышал вопросы. Его взгляд автоматически нашёл Астрид. Она держалась ровно — слишком ровно. Подбородок чуть выше, чем обычно, плечи напряжены. Сириус шагнул к ней ближе, инстинктивно, защитно. Римус почувствовал, как внутри что‑то неприятно сжалось. В последние недели между ним и Астрид уже возникла тонкая, почти невидимая трещина. И надо сказать, что Люпин почти специально ковырял эту трещину, давая ей возможность для лучшего. Но сейчас, глядя, как вспышки отражаются в её глазах, как Сириус берёт её под локоть и уводит прочь от толпы, Римус ощутил странную, глухую боль. Он боялся не Сириуса — он знал его слишком давно, чтобы подозревать нечто подобное. Он боялся того, что общественное внимание сломает Астрид быстрее, чем любые их внутренние трудности. Завтра её имя будут склонять в газетах. Её фотографию напечатают рядом с именем Блэка. Её показания превратят в «жест преданной женщины». «Ты правда думаешь, что это тебя не заденет?» — подумал он, глядя на неё. Он заметил, как она на секунду отвела взгляд в сторону — короткий, почти незаметный жест усталости. И понял: задело уже. Римус медленно выдохнул. Между ними и без того становилось сложнее. Он всё чаще чувствовал себя человеком слишком осторожным, слишком медленным. Слишком привыкшим отступать, чтобы не причинить вреда. А Сириус — наоборот. Всегда шаг вперёд. Всегда громко. Всегда рядом. И сегодня именно он стоял рядом с ней под вспышками. Люпин прикрыл глаза на мгновение. Ему хотелось подойти, встать с другой стороны, закрыть её от вопросов, сказать журналистам что‑нибудь холодное и точное. Но он остался на месте. Астрид стояла у деревянного ограждения поля, когда шаги за спиной заставили её обернуться. Она увидела Римуса. Он шёл медленно, чуть сутулясь, как всегда, когда был погружён в мысли. Лицо спокойное — слишком спокойное. Несколько мгновений повисла неловкая пауза — редкая и потому особенно ощутимая. — Ну что, — первым нарушил тишину Сириус, стараясь звучать легко, — нас уже поженили трижды и отправили в свадебное путешествие. Римус улыбнулся — вежливо, мягко. — Ты в порядке? — спросил он тихо, на что Астрид просто хмуро кивнула. Люпин после этого обратил свой спокойный взгляд на Сириуса. — Стоило быть осторожнее с формулировками. В воздухе едва заметно изменилось давление. Сириус вскинул бровь. — С формулировками? — С «я её семья», например. Астрид почувствовала, как внутри неприятно сжалось. Вот она — та самая трещина. Негромкая. Но уже слышная. — Римус, — мягко начала она, — он не имел в виду… — Я знаю, что он имел в виду, — перебил Люпин. Голос оставался ровным, но в нём появилась едва заметная хрупкость. — Я просто знаю, как это будет подано. Сириус нахмурился. — То есть ты злишься на меня за то, что я сказал правду? — Я злюсь не на тебя, — тихо ответил Римус. — Я злюсь на то, что завтра её имя будет на первой полосе рядом с твоим. И это будет не про суд и не про справедливость. Астрид опустила взгляд на траву у своих ног. Она знала, что он прав. И знала, что в последние недели всё чаще отстранялся не только он, но и она сама — не потому что не доверяла, а потому что привыкла справляться сама со своими проблемами. Сириус переводил взгляд с одного на другого. — Ладно, — наконец сказал он, уже без шуток. — Если кто‑то и виноват, то я. Я шагнул ближе, я сказал громко. Можете выдать мне официальное выговорное письмо. — Сириус… — устало произнёс Римус. — Нет, правда. — Он посмотрел на Астрид. — Я не подумал, что это ударит по тебе сильнее. Астрид вдруг ясно увидела их обоих — таких разных. Один — порыв, шаг вперёд, щит и вызов. Другой — тишина, выдержка, тревога за последствия. — Я не жалею о своих показаниях, — сказала она твёрдо. — И не жалею, что стояла сегодня рядом, — она посмотрела на Римуса. — Но я не хочу, чтобы это стало ещё одной причиной для нас… отдаляться. Слово прозвучало негромко, но весомо. Римус встретил её взгляд. В его глазах была та самая уязвимость, которую он редко позволял себе показывать. На ее слова он промолчал. Сириус неловко хмыкнул. — Если вы сейчас начнёте серьёзный разговор о чувствах, я уйду в лабиринт. Там хотя бы понятно, где чудовища. Астрид не выдержала — коротко рассмеялась. Напряжение немного ослабло, но не исчезло.

***

С трибун лабиринт казался почти безмолвным. Лишь изредка внутри мелькали вспышки заклинаний. Время тянулось вязко. Астрид не могла избавиться от ощущения, что всё это — слишком тихо. Слишком гладко. Стены лабиринта казались плотнее обычного. Тени между зелёных проходов выглядели густыми, почти материальными. Ловушка. Это слово настойчиво крутилось в голове. Не паника — интуиция. Тот самый холодный внутренний сигнал, который редко ошибался. Она поймала одного из организаторов, попыталась заговорить о дополнительных мерах безопасности, о странном ощущении магического фона. Её выслушали вежливо — и кивнули. — Всё под контролем. Эта фраза прозвучала слишком уверенно. Она искала взглядом Дамблдора. Его серебристые волосы выделялись среди толпы, лицо оставалось спокойным, сосредоточенным. Он наблюдал за центром поля, пальцы сложены перед собой. Обычно одного его присутствия хватало, чтобы унять сомнения. Сегодня — нет. Воздух стал тяжёлым, неподвижным. Как перед грозой, когда даже птицы замолкают. А потом всё произошло одновременно. Вспышка света — резкая, ослепляющая, не похожая на обычное заклинание, ударила в самом центре поля. Два тела, появившиеся из ниоткуда. Сириус увидел, как Астрид первой опустилась рядом с Гарри, как её движения стали быстрыми и точными. Увидел, как она проверяет Седрика — и по её лицу понял раньше, чем она что‑то сказала. Её плечи на долю секунды застыли и резко опустились. Этого было достаточно. Сириус почувствовал, как внутри что‑то рвётся. Он опустился рядом с Гарри, стараясь не смотреть на Седрика слишком долго. Если посмотрит — может не сдержаться. Если позволит себе осознать — сорвётся. Рука легла Гарри на спину. Мальчик дрожал. — Я здесь, — сказал он тихо, и собственный голос показался ему чужим. Слишком хриплым. Гарри поднял на него глаза — полные ужаса и чего‑то ещё. Вины. — Он… он мёртв… — прошептал он. Сириус сжал зубы так, что заболела челюсть. В груди поднималась ярость — чистая, ослепляющая. Не на Гарри. Не на лабиринт. На тех, кто это устроил. Рядом на колени опустился незнакомый мужчина, судя по его стенаниям, это был отец погибшего студента. Сириус тоже хотел кричать, хотел вскочить, потребовать объяснений, рвать, ломать, искать виновных немедленно. Однако он понял: если он сейчас поддастся ярости, всё станет только хуже. Поэтому он остался, став якорем для Гарри. Римус подошёл ближе, положил руку на плечо Астрид — коротко, почти незаметно, в знак поддержки. И молчаливое признание: «ты была права». Но сейчас не время для этого разговора.