Астрид: свет, что не боится ночи

Они с Люпином поссорились. И в первый раз это было настолько серьёзно, что у Астрид ещё долго сводило желудок от одного воспоминания. А ведь вечер начинался почти идеально. Все произошло после Святочного бала. Астрид заранее договорилась с Римусом, что через камин посетит его дом поздно вечером, уже после танцев. Свою часть сделки она, надо признать, честно выполнила — несмотря на то, что голова у неё гудела от накопившейся усталости, слишком громкой музыки и подозрительно бодрящих напитков. Последние, по последнему подозрению Астрид, были очень похожи на алкогольные. Слишком похожи. Когда девушка наконец вывалилась из камина в гостиной Люпина, она громко чихнула, спотыкаясь о край ковра. Её шатнуло, и она едва не ухватилась за ближайшую книжную полку. Волшебной палочкой она быстро смахнула копоть с платья и лица, пытаясь придать себе приличный вид. Всё-таки не хотелось являться к мужчине, который ей… нравился, в образе чумазой болотной нечисти. Из кухни доносился мягкий свет и умопомрачительные запахи — жареного мяса, трав, свежего хлеба. Там же слышался тихий лязг посуды: Римус что-то переставлял, накрывая на стол. Астрид, морщась от колющих каблуков, стянула туфли и босиком, почти бесшумно, прокралась по тёплому полу к кухне. Люпин стоял к ней спиной, сосредоточенно сервируя стол: аккуратно ставил тарелки, насыпал что-то из миски, привычно поправлял салфетки. Он был в простой рубашке с закатанными рукавами, и от этого казался почти домашним — непривычно и приятно одновременно. Он сначала не заметил постороннего присутствия. Астрид, воспользовавшись моментом, резко шагнула вперёд и закрыла ему ладонями глаза. Люпин тут же напрягся, плечи подались вверх, но, услышав её голос, почти сразу расслабился. — Так легко к тебе подкрасться, — прошептала она ему на ухо, чувствуя запах его одеколона и чего-то тёплого, пряного — корицы, наверное. — Я дал тебе фору, — улыбнулся Римус, осторожно отнимая её руки от своего лица и поочерёдно целуя каждую в костяшки пальцев. На этом моменте девушка густо покраснела. Галантных мужчин она встречала крайне редко, чаще — неуклюжих, грубоватых или чересчур самоуверенных. Такое внимательное, бережное отношение всё ещё казалось ей чем-то чужим, чуть ли не театральным, и от этого — смущающе-приятным. — Ты выпила? — спросил он мягко, вглядываясь в её лицо внимательнее, чем ей хотелось бы. — Чувствуется запах? — рассеянно спросила Астрид, уже отворачиваясь, чтобы рассмотреть стол — как спасительный объект для смены темы. — Есть немного, — признался он, уголки губ едва заметно дрогнули. — Значит, это был всё-таки алкоголь, — протянула девушка, закатывая глаза и направляясь к раковине. — Не буду тебя целовать, пока не почищу зубы. — Это не обязательно, — спокойно ответил он, чуть приподнимая бровь. — Просто удивился. Люпин наложил ей еды, пока Астрид приводила себя в порядок — ополоснула рот, пригладила растрёпанные после бала волосы, выпрямила помятое платье. Мир всё ещё слегка плыл перед глазами, но уже не так навязчиво. Возвращаясь к столу, она поймала себя на том, что ощущает странное, тёплое чувство — будто её здесь действительно ждали. Она села за стол и с настоящим восторгом посмотрела на блюдо перед собой: золотистая запечённая индейка, румяная, сочная, с хрустящей корочкой; рядом — гарнир, соус, аккуратно нарезанные овощи. Всё выглядело так празднично. — Ты настоящий волшебник! — искренне восхитилась она, с аппетитом принимаясь за индейку и почти забывая про усталость. — Были сомнения в этом? — усмехнулся Люпин, но, почувствовав лёгкий пинок под столом, расхохотался уже открыто: — Я пошутил. Астрид ела быстро. За все время, проведённое на балу, она почти ничего не съела. Люпин сидел напротив, не торопясь. Он ел меньше, чем она, больше смотрел. — Как бал? — полюбопытствовал он наконец. - В мое время таких мероприятий не проводили. Она пожала плечами, отрезая кусок индейки. — Шумно. Красиво. Очень много людей, которые вдруг решили, что умеют танцевать. — Ты умеешь, — тихо сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как факт. — Сегодня… вроде бы получилось, - она хмыкнула и отвела взгляд к тарелке. Римус чуть прищурился, будто заметил в её голосе что‑то новое. — Напомни, с кем ты была? — спросил он после короткой паузы. — Кажется, ты упомянула, что с кем-то из сыновей Артура Уизли. Астрид пожала плечами, но на этот раз улыбка вылезла сама, предательски. — С Джорджем Уизли. Люпин не изменился в лице. Практически. Только взгляд стал чуть пристальнее, а пальцы на мгновение задержались на краю бокала. — Джордж, — повторил он негромко. — Один из близнецов. И как… прошло? Астрид выдохнула, и будто бы вместе с воздухом выпустила из себя накопившееся за вечер возбуждение, которое никак не могло улечься. — Он… — она закатила глаза, подбирая слово, — невозможный. В хорошем смысле. Представляешь: все вокруг стараются выглядеть серьёзными, чинными, как будто их за это премируют, а он… он танцевал так, словно это единственное, ради чего вообще стоило прийти. Хотя в начале он был довольно притихший, будто не в своей тарелке. Люпин смотрел на неё молча. В этом молчании было что‑то плотное, тревожное. — И ты… довольна? — спросил он, будто пытаясь найти правильный тон. Не осуждающий. Не равнодушный. — Конечно, — ответила она почти с вызовом и тут же добавила честнее, тише: — Мне кажется… он пытался мне понравиться. Слова слетели легко, как признание, которое не должно было ранить. Она даже не подумала, что может ранить. Но Люпин откинулся на спинку стула чуть сильнее, чем нужно, и его взгляд стал… старше. — Он хороший парень, — сказал Римус. Астрид насторожилась. Внутри что‑то сжалось — заранее, ещё до смысла. — Да, — подтвердила она. — Я заметила. Люпин опустил взгляд на стол, словно там, между тарелками и салфетками, лежал ответ, который он не мог произнести прямо. — Астрид, — начал он осторожно, — ты молодая. Она нахмурилась. — Ты сейчас серьёзно? — Я не… — он тяжело выдохнул и поднял на неё глаза. — Ты не должна тратить свою молодость на… на человека вроде меня. Слова прозвучали ровно. Почти привычно. Как будто он повторял их не в первый раз — может быть, даже не в первый год. Астрид почувствовала, как у неё в горле поднимается горячая волна. — На оборотня, — добавил Люпин, будто это всё объясняло. — У тебя есть выбор. Уизли… он может дать тебе нормальную жизнь. «Нормальную». Это слово ударило сильнее, чем «оборотень». Астрид резко отставила вилку. Металл звякнул о тарелку — громко, неуместно. — Вот так, значит? — её голос дрогнул, но не от слабости. От ярости. — Ты меня позвал. Ты договорился со мной, Римус. Ты ждал меня здесь. Ты приготовил ужин. Ты… — она сглотнула, пытаясь не сорваться, — ты целуешь мне руки. А теперь предлагаешь мне… выбрать Уизли? — Я предлагаю тебе не… — он остановился, как будто испугался собственного продолжения. — Не ошибиться. — Ошибиться? — она встала так резко, что стул скрипнул по полу. — То есть я — ошибка? Это ты сейчас пытаешься сказать? Люпин поднялся следом, но не шагнул к ней. Остался по другую сторону стола — как будто стол был не мебелью, а границей, за которую ему нельзя. — Я пытаюсь сказать, что мне нечего тебе предложить, кроме… проблем. — Кроме себя, — выдохнула она. — Кроме того, что ты есть. Он опустил глаза. И в этом жесте было всё то, что она ненавидела больше всего: привычка считать себя виноватым заранее. Привычка отказываться. Привычка вычёркивать себя из чьей‑то жизни «ради её блага», не спрашивая, чего она хочет. — Астрид… — начал он снова, и это прозвучало как попытка сделать шаг назад. Как попытка снова снять с себя ответственность за то, что уже произошло между ними. И вот тогда внутри у неё что‑то рвануло. — Нет, — резко сказала она. — Не надо. Не надо вот этого. Не надо делать вид, что ты благородный, а я — девочка, которая не понимает, во что лезет. Её голос сорвался. В конце фразы вместо злости проступила дрожь. — Я понимаю, — продолжила она уже тише, но с той же яростью. — Я понимаю, кто ты. Я понимаю, что у тебя бывает. Я понимаю, почему ты исчезаешь и молчишь, почему не смотришь в глаза иногда. Я всё понимаю, Римус. Глаза защипало неожиданно резко. Слёзы выступили сами — не красивые, не сдержанные. Настоящие. Тяжёлые. Слёзы потекли. Она пыталась их вытереть ладонью — неуклюже, зло, будто могла стереть не влагу, а унижение. — Ты опять… убегаешь, — прошептала она. — Даже стоя передо мной. Люпин наконец обошёл стол. Быстро, будто решился. Он остановился рядом, осторожно, словно боялся, что одно неверное движение — и она отпрянет. — Астрид, — сказал он глухо. — Посмотри на меня. Она покачала головой, зажмурившись, и слёзы потекли ещё сильнее — от усталости, от злости, от того, что ей было слишком важно, а ему — слишком страшно. Римус мягко взял её за плечи, не сжимая, просто удерживая в пространстве, как якорь. — Прости, — сказал он тихо. — Я… я правда хотел, как лучше. Но ты права. Это нечестно. Она всхлипнула, пытаясь вдохнуть ровно, но дыхание ломалось. юпин осторожно притянул её к себе. Сначала неуверенно, как будто спрашивал разрешения каждым сантиметром. Потом крепче, когда почувствовал, что она не отталкивает, а наоборот — цепляется за его рубашку пальцами, как за единственное устойчивое. Он гладил её по волосам, по спине, медленно, терпеливо, пока её дрожь не стала тише. — Я не хочу выбирать за тебя, — произнёс он наконец. — И не хочу притворяться, будто мне всё равно. Мне не всё равно. Она подняла на него мокрые глаза. — Тогда не говори мне про Уизли, — хрипло сказала она. Люпин смотрел на неё долго. В огне камина отражалась усталость на его лице — и что‑то ещё, почти болезненно нежное. — Хорошо, — сказал он наконец. — Не буду. И, будто не доверяя словам, он сделал то, что было проще любых обещаний: взял её ладонь и повёл — медленно, без музыки, но так, словно музыка им была не нужна. В кухне было тесно для танца, стол мешал, стул цеплял за колено, но Римус всё равно положил руку ей на талию, а другую — осторожно соединил с её пальцами. — Ты всё-таки умеешь, — прошептал он, и на этот раз это было не просто утверждение. Она всхлипнула напоследок и, почти смеясь сквозь слёзы, уткнулась лбом ему в плечо. Они покачивались в медленном, неловком ритме — между столом и камином, между страхом и теплом. И постепенно в ней отпускало. А потом он наклонился и поцеловал её. Сначала коротко — как будто проверял, можно ли. Потом глубже, увереннее, с той тихой жадностью, которая появляется только тогда, когда человек слишком долго себе запрещал. Астрид ответила сразу — яростно, отчаянно, как будто этим поцелуем можно было заставить его перестать убегать хотя бы сегодня. Огонь в камине потрескивал всё так же тихо. Но теперь здесь снова было уютно. И Астрид наконец почувствовала это.

***

Астрид стояла вместе с остальными целителями у кромки, где снег был утоптан сапогами преподавателей, чиновников из Министерства и тех, кто вечно при деле, когда дело пахнет риском. На ней была плотная мантия с подкладкой, варежки и шарф до подбородка, но это не помогало: холод пробирался туда, куда ткань не добиралась — под кожу. Ей не понравились испытания Турнира с самого начала. Не потому что она была трусихой — нет. Она была реалистка. Она видела тогда, в больничном крыле, цену этого всего. Помнила ожоги, оставшиеся у детей на спине, на руках, которые наверняка не исчезнут без следов, превратившись в шрамы. Рядом с ней мадам Помфри была собрана, как всегда: палочка в руке, губы плотно сжаты, глаза бегают по поверхности озера, будто она могла заранее увидеть, где именно кому станет плохо. Чуть поодаль — двое целителей из Св. Мунго. Один, молодой, нервно поправлял перчатки каждые десять секунд. Другой, постарше, держался с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, повидавших слишком много странных травм и переставших удивляться. Сигнал к началу прозвучал не так торжественно, как должны звучать такие вещи. Свисток — короткий, пронзительный. И сразу — движение. Чемпионы один за другим шагнули к воде. С берега всё выглядело почти даже… красиво. Озеро серебрилось под бледным зимним солнцем, зрители шумели на трибунах, флаги трепыхались на ветру. Но целители смотрели иначе. — Держи пальцы тёплыми, — тихо сказала Помфри Астрид, не оборачиваясь. — Замёрзшие руки — бесполезные руки. Астрид кивнула и снова спрятала пальцы в карманы, сжимая заранее приготовленные согревающие грелки. Её палочка была под рукавом, близко к ладони — привычка, которую она приобрела уже давно. Чемпионы исчезли под водой. И вот тут началось самое отвратительное — ожидание. Время тянулось долго. Зрители пытались развлекать себя криками и догадками, преподаватели сохраняли лица, достойные школьных плакатов, а у кромки озера стояли те, кому потом принимать мокрые, посиневшие тела и делать вид, что всё это — нормальная часть образовательной программы. Астрид смотрела на гладь воды и ловила себя на профессиональном, почти циничном интересе: как они решат проблему кислорода? Как защитят лёгкие? Как поведёт себя магия в ледяной воде? Сколько у человека есть времени? — Если кто-то выйдет с судорогой, сразу вяжем мышцы, — пробормотал один из целителей Святого Мунго, скорее себе, чем им. — И не давать ему резко дышать. Астрид кивнула автоматически. Судороги. Переохлаждение. Вода в дыхательных путях. Паника. Это было честнее любых драконов: вода не устраивает шоу, она просто забирает. Минуты складывались в десять. Потом — в пятнадцать. Помфри уже почти не двигалась, только крепче сжимала палочку. И вдруг поверхность озера взорвалась. Из воды русалки вытащили чемпионку из Шармбатона. Она знатно наглоталась воды и долго не приходила в себя. Дамблдор сказал, что ее потрепали гриндилоу. Девушку приняли на себя целители Мунго. Прошло ещё полчаса. Слева от неё, чуть в стороне от преподавателей, стояли двое мужчин. Римус Люпин держался внешне спокойно — руки сложены за спиной, плечи прямые, взгляд прикован к озеру. Но Астрид слишком хорошо знала его, чтобы обмануться. Он не моргал почти. И слишком часто сглатывал. Рядом — Сириус Блэк. В отличие от Люпина, он не пытался выглядеть хладнокровным. Он ходил взад-вперёд по утоптанному снегу, чёрная мантия взметалась от резких движений, пальцы то сжимались в кулаки, то запускались в волосы. — Сколько уже прошло? — резко спросил он, даже не глядя на неё. — Достаточно, — коротко ответила Астрид. Гарри всё ещё не появлялся. Один чемпион вынырнул — не он. Второй — тоже не он. Их вытаскивали, согревали, стабилизировали. Работа шла быстро, чётко. Астрид двигалась автоматически: проверка дыхания, согревающие чары, осмотр зрачков. Но каждый раз, поднимая голову к воде, она искала только одну фигуру. — Он слишком долго там, — процедил он сквозь зубы. Сириус остановился у самой кромки льда. — Он упрямый, — тихо сказал Люпин. — Если кто-то внизу в беде… Он не договорил. Астрид повернулась к ним. — Под водой холод не спрашивает, упрямый ты или нет, — сказала она ровно. — У него есть предел. Сириус резко посмотрел на неё, и в этом взгляде было всё: страх, ярость, бессилие. — Я не должен был соглашаться на это, — прошептал он, больше себе. — Это безумие. Они дети. Люпин шагнул ближе к нему, положил руку на плечо — крепко, удерживающе. Сириус дёрнул плечом, но не сбросил руку. На озере стало слишком тихо. Даже трибуны притихли — толпа чувствует тревогу раньше, чем понимает её причину. Астрид уже мысленно перебирала худшие варианты: судороги, потеря ориентации, задержка дыхания дольше допустимого, запутавшиеся водоросли. Она почти физически ощущала, как холод сжимает грудную клетку, как лёгкие начинают гореть. — Если через минуту его не будет, я иду, — сказал Сириус хрипло. — Ты не знаешь, где искать, — резко ответила Астрид. — И замёрзнешь быстрее, чем найдёшь. — Мне всё равно. — Мне — нет. Он посмотрел на неё так, будто только сейчас вспомнил, что она здесь не зритель. Люпин всё ещё не отрывал взгляда от воды. — Он выйдет, — сказал он, но голос звучал натянуто. — Гарри не из тех, кто сдаётся. Секунды растянулись до болезненности. И вдруг поверхность озера вдалеке взорвалась. Чёрная макушка. Резкий вдох. Плеск. — Это он! — выдохнул Сириус, и в его голосе было столько живого, что у Астрид перехватило дыхание. Но радость длилась меньше секунды. Гарри тащил за собой двоих. — Мерлин… — прошептал Люпин. Астрид уже бежала. Лёд под ногами скользил, ветер бил в лицо, но она видела только мальчика, который упрямо тянул других к поверхности, даже когда собственные движения становились рваными. Когда они добрались до кромки, Гарри выглядел так, будто его самого едва удерживает сознание. — Осторожно! — крикнула Астрид. Сириус был рядом мгновенно, опускаясь на колени прямо в мокрый снег. Он не касался — ждал её сигнала, но взглядом держал Гарри так, словно мог вернуть его силой одной воли. Люпин помог вытащить детей, действуя быстро, с той собранностью, которая появляется, когда страх приходится отложить. — Дыши, Гарри, — сказал Сириус глухо, и это было не приказом — мольбой. Астрид проверила пульс — быстрый, но есть. Лёгкие — перегружены, но реагируют. Кожа — ледяная. — Он переохлаждён, — коротко бросила она. — Но держится. Помоги мне. Люпин опустился рядом, их пальцы на секунду соприкоснулись — холодные оба. Они работали слаженно: согревающие чары, сушащие, мягкая стимуляция дыхания. Гарри закашлялся, выплёвывая воду, судорожно втянул воздух. Сириус закрыл глаза на мгновение — всего на мгновение — и Астрид увидела, как по его лицу пробежала тень, почти трещина. — Ты идиот, — прошептал он хрипло, наклоняясь ближе. — Но ты мой идиот. Гарри попытался что-то сказать, но вместо слов снова закашлялся. — Потом, — резко сказала Астрид. — Говорить потом. Она оглянулась — остальные «заложники» были живы, но именно этот момент, этот лишний риск, который Гарри взял на себя, вытянув не только своего, но и чужого, — вот он и заставил двоих взрослых мужчин, и ее саму поседеть ещё на год. Когда Гарри наконец стабилизировали достаточно, чтобы передать его в лазарет, Сириус не сразу отпустил его руку. — Я думал… — начал он и не договорил. — Он слишком похож на Джеймса, Астрид поднялась, чувствуя, как напряжение отпускает медленно, неохотно. Все были живы. Но она видела, как Сириус всё ещё смотрит на озеро так, будто оно лично задолжало ему объяснение. И как Люпин, внешне спокойный, незаметно сжимает кулаки в карманах мантии — словно пытается удержать нечто гораздо более хрупкое, чем собственное равновесие.