Астрид: свет, что не боится ночи

Ссоры с Люпином продолжались уже почти без передышки. Начиналось всё, как правило, с мелочей. С пары резких фраз. С его привычного спокойного тона, от которого Астрид временами хотелось что‑нибудь в него запустить. Римус говорил мягко, терпеливо, почти никогда не повышал голос — и именно это раздражало сильнее всего. Будто он заранее был уверен, что прав. Будто её вспыльчивость — просто возраст, который однажды пройдёт и перестанет быть проблемой. Астрид категорически не нравилось, что он пытается ограничивать её действия, следит за каждым шагом и каждый раз смотрит так, словно ждёт, когда она снова ввяжется во что‑нибудь опасное. Хотя где‑то очень глубоко она понимала: Римус действительно прав. Она ещё слишком молода для настоящих боевых операций Ордена, слишком неопытна и слишком импульсивна. Но понимание ничего не меняло. Сам факт того, что он давил на неё своим возрастом, опытом, этим бесконечным взрослым спокойствием, постепенно разрушал всё между ними куда сильнее любых споров. Астрид ненавидела моменты, когда рядом с ним ощущала себя не партнёром, а кем‑то, кого нужно защитить, удержать, остановить. Ненавидела то особое выражение в его глазах — чуть мягче, чуть внимательнее, но всё равно сверху вниз. С каждым разом это ощущение становилось всё острее, словно между ними незаметно вырастала стена, через которую уже не получалось докричаться. Последняя ссора вышла особенно отвратительной. Римус снова отказался брать её на одно из заданий Ордена. Сначала он объяснял всё привычно аккуратно: «слишком опасно», «мы не можем рисковать тобой», «мы справимся сами», — и Астрид, устав слушать осторожные формулировки, сорвалась окончательно. — Ты вообще слышишь себя? — резко спросила она тогда. — Или тебе настолько нравится решать всё за меня? Он чуть прищурился, но голос остался всё таким же ровным: — Я пытаюсь не дать тебе погибнуть. — Нет, Римус, — её голос дрогнул от злости, — ты пытаешься контролировать мою жизнь. Он устало провёл рукой по лицу, словно уже десятый раз за вечер проделывал этот жест. — Астрид… — Не надо вот этого тона. — Какого именно? — он не повышал голос, не оправдывался, только ещё немного опустил плечи. — Этого. Спокойного. Будто ты разговариваешь с ребёнком, который опять устроил истерику. На несколько секунд повисла тяжёлая тишина, вязкая, неприятная. Римус чуть сжал губы, как будто хотел что‑то сказать, но в итоге ничего не произнёс. Только отвёл взгляд, словно признавая, что спор зашёл в тупик и любые слова сейчас будут хуже молчания. И именно это почему‑то ударило больнее всего. После смены в Мунго, вымотанная до предела, с гудящей головой и раздражением, которое никак не желало отпускать, Астрид даже не пыталась вернуться домой. Дом казался продолжением их последнего разговора — пустым, холодным и полным невысказанного. Ноги сами понесли её к Гриммо, туда, где шум хотя бы мог заглушить собственные мысли. Дом Сириуса постепенно превращался в штаб Ордена Феникса. Людей там теперь было столько, что временами становилось трудно понять, кто вообще живёт в этом доме постоянно, а кто просто появляется здесь сутками напролёт. На кухне почти всегда кто‑то шумел, спорил или пил чай, в коридорах сновали люди, сверху доносился топот, двери хлопали, а старый дом, казалось, недовольно скрипел на всех сразу, но всё же терпел. И в этом странном, нервном, почти военном хаосе у Астрид удивительным образом появилось ощущение уюта. Особенно благодаря Уизли. С появлением Молли дом словно начал оживать не только шумом, но и чем‑то гораздо более тёплым: запах пыли постепенно вытесняли ароматы еды, пряные, домашние, такие, которые в старых домах обычно ассоциируются с праздниками. Бесконечные крики портрета миссис Блэк теперь хотя бы частично перекрывались голосами большой семьи — громкими, живыми, с постоянными перебранками и смехом из‑за двери кухни. Но, несмотря на весь этот хаос, у Астрид удивительным образом появилось ощущение уюта. Но, несмотря на весь этот хаос, у Астрид удивительным образом появилось ощущение уюта. С Молли они сошлись почти сразу — легко и как‑то совершенно естественно. И это было даже немного забавно, учитывая, сколько лет подряд её безуспешно пытались вытащить на семейные праздники Уизли. — Когда‑нибудь ты всё‑таки обязана приехать на Рождество, дорогая, — в который раз заявляла Молли, расставляя тарелки на кухне с таким видом, будто вопрос уже давно решён за всех. — Я уже устала слушать от мальчиков, какая ты замечательная, и ни разу этого не проверить лично. Астрид только усмехнулась, облокачиваясь на столешницу. — Боюсь, после такой рекламы я не оправдаю ожиданий. — О, поверь мне, — невозмутимо отозвалась Молли, — у нас там половина семьи совершенно не оправдывает ожиданий, и ничего, живём. — Мам! Возмущение Фреда и Джорджа донеслось синхронно из другого конца кухни. Молли лишь отмахнулась полотенцем, даже не оборачиваясь. Астрид невольно улыбнулась. Ей нравилась эта атмосфера — шумная, хаотичная, местами совершенно безумная, но настоящая. Здесь никто не пытался говорить шёпотом о войне, никто не ходил с траурными лицами круглые сутки. Люди уставали, спорили, раздражали друг друга, смеялись, пили чай посреди ночи и продолжали жить так упрямо, будто назло всему происходящему вокруг. Даже Сириус на фоне всего этого выглядел легче. Не счастливее — до этого, кажется, было ещё слишком далеко, — но живее точно. Хотя раздражённо цокать языком во время уборок он так и не перестал. Особенно когда дело доходило до злосчастной кладовки. Откуда Кикимер вообще продолжал вытаскивать весь этот хлам, не понимал никто. Казалось, дом сам порождал новые тёмные артефакты каждый раз, стоило им закончить с очередной полкой. — Клянусь, моя матушка собирала проклятые вещи с тем же энтузиазмом, с каким другие собирают марки, — мрачно сообщил Сириус, наблюдая, как Астрид осторожно подцепляет длинными щипцами подозрительную серебряную шкатулку. — Она шевелится, — после паузы заметила девушка. Сириус немедленно сделал шаг назад. — Тогда вообще её не трогай. Астрид покосилась на шкатулку. — Поздно. В следующую секунду та издала мерзкий скрипящий звук, крышка дёрнулась, и они оба одновременно шарахнулись в разные стороны. — Великолепно, — пробормотал Сириус, прижимая ладонь к груди. — Если нас сегодня проклянёт фамильный сервиз Блэков, я даже не удивлюсь. — Ты сейчас звучишь как человек, который вырос в этом доме. — Это худшее оскорбление, которое я слышал за последние месяцы. Особенно важно было разбирать подобные вещи, пока поблизости не было Кикимера. Стоило домовику заметить, что кто‑то прикасается к имуществу семьи Блэк, как он впадал в состояние, близкое к религиозному ужасу, и начинал причитать так, будто они собственноручно уничтожают древнейшее сокровище магической Британии. Столько тёмных артефактов Астрид не видела за всю жизнь. Некоторые вещи выглядели откровенно жутко — вроде старого медальона, от которого буквально веяло чем‑то тяжёлым и неприятным. Некоторые казались просто опасными, особенно те, что начинали шевелиться без причины. А отдельные предметы хотелось немедленно выбросить в Темзу и никогда больше о них не вспоминать. Именно во время этих бесконечных уборок Астрид всё чаще замечала на себе взгляды Джорджа. Не наглые. Не слишком очевидные. Но постоянные. Иногда она ловила его взгляд через всю комнату, и он тут же делал вид, что ужасно заинтересован содержимым очередной коробки. Иногда оказывался рядом слишком вовремя — помогал поднять что‑нибудь тяжёлое, забирал опасные вещи у неё из рук с видом человека, совершающего подвиг, или начинал шутить именно тогда, когда у неё окончательно портилось настроение. И хуже всего было то, что это работало. А ещё хуже — что Молли всё прекрасно замечала. К огромному ужасу Астрид. Разумеется, о её отношениях с Люпином Молли ничего не знала. Для неё Астрид была просто умной, красивой девушкой подходящего возраста, которая почему‑то слишком часто оказывалась рядом с её сыновьями. А значит, ситуацию следовало немедленно брать в материнские руки. — Фред, дорогой, помоги мне наверху, — как‑то подозрительно невинно сказала Молли во время очередной уборки. Фред медленно поднял голову. — Почему именно я? — Потому что Джордж уже занят. — Чем именно? Молли с самым серьёзным видом кивнула в сторону Астрид: — Общением. Джордж в этот момент едва не подавился чаем. Фред посмотрел сначала на мать, потом на брата, потом на Астрид — и расплылся в совершенно издевательской ухмылке. — А, понял. Не смею мешать общению. — Фред. — Уже ухожу, — совершенно не раскаиваясь, отозвался он. — Не разрушайте тут атмосферу. К ещё большему ужасу Астрид, не только Молли Уизли заметила взгляды Джорджа на неё. Но и Люпин. Он и раньше догадывался о симпатии одного из близнецов к подруге, но теперь мог воочию убедиться, что не ошибся. Джордж слишком часто оказывался рядом. Слишком внимательно слушал. Слишком легко вызывал у Астрид улыбку в те дни, когда она вообще ни с кем не хотела разговаривать. Римус при этом не делал ничего. Как будто просто оставил всё на самотёк. Он не выглядел раздражённым, не задавал вопросов, не пытался вмешиваться, не бросал на Джорджа тяжёлых взглядов. Максимум, что позволял себе, — едва заметно поджимал губы, когда заставал их очередной разговор на кухне. И это задевало Астрид сильнее любой возможной сцены ревности. Потому что ревность хотя бы означала бы, что ему не всё равно. А это спокойствие… это вечное, взрослое, почти болезненно сдержанное спокойствие снова поднимало то чувство, от которого у неё внутри всё начинало кипеть. Будто Римус уже заранее смирился с тем, что однажды она уйдёт к кому‑то моложе, проще и нормальнее него. И, что было ещё хуже, будто считал это правильным. В тот вечер они столкнулись в коридоре почти случайно. Дом уже постепенно затихал: где‑то наверху хлопнула дверь, на кухне ещё слышались приглушённые голоса близнецов, а старая лестница под ногами привычно поскрипывала так, словно осуждала всех, кто по ней ходит. Астрид как раз возвращалась в свою комнату, когда Римус вышел из библиотеки с несколькими потрёпанными папками в руках. Он выглядел так, словно провёл там не один час: пальцы ещё сжимали края папок крепче, чем нужно, плечи были чуть напряжёнными. — Ты ещё не спишь? — спокойно спросил он. И снова этот тон. Будто между ними ничего не происходило. Будто последние недели не состояли из постоянных ссор, недосказанности и напряжения, тяжёлой пеленой повисшего между ними в каждом разговоре. — Очевидно, нет, — сухо ответила Астрид. Римус чуть нахмурился, уловив знакомые нотки раздражения. — Тяжёлый день? — Нормальный. Он несколько секунд молчал, внимательно глядя на неё. По‑старому внимательно. С тем самым терпеливым вниманием, от которого ей когда‑то становилось спокойно, а теперь только усиливалось ощущение, что её осторожно удерживают на расстоянии. Почти физически ощущая, как внутри поднимается очередная волна злости, Астрид поймала себя на том, что снова не выдерживает его взгляда. Потому что он опять смотрел именно так. Спокойно. Устало. Слишком понимая. — Что? — резко спросила она. — Ничего. — Нет, ты сейчас опять начнёшь. — Начну что? — Смотреть на меня так, будто я сейчас взорвусь. Уголок его рта едва заметно дёрнулся. — А разве нет? — Вот именно об этом я и говорю. Она раздражённо провела рукой по волосам и отвернулась, собираясь уйти, но Римус тихо произнёс: — Ты в последнее время почти не разговариваешь со мной без раздражения. Астрид коротко усмехнулась. — А ты заметил? — Астрид… — Нет, серьёзно, Римус. Ты либо читаешь мне нотации, либо делаешь вид, что всё нормально. Других вариантов у нас больше нет? Он на мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь подобрать слова, и только потом выдохнул: — Я не делаю вид, что всё нормально. — Тогда почему ты ведёшь себя так, будто тебя вообще ничего не волнует? Что‑то в её голосе заставило его чуть напрячься. Пальцы крепче сжали папки. Он медленно опустил их на подоконник рядом, словно давая себе время. — О чём именно ты сейчас? Астрид скрестила руки на груди. — О Джордже. Тишина легла между ними почти сразу. Снизу донёсся громкий смех Фреда, за ним — голос Молли, но здесь, в полутёмном коридоре, всё это звучало глухо, как из другой части мира. Римус несколько секунд просто смотрел на неё. — И что с Джорджем? — Вот это я и имею в виду! — раздражение снова прорвалось наружу. — Тебя вообще это не волнует? — А должно? Она резко вскинула голову. — Ты сейчас серьёзно? Он отвёл взгляд к лестнице, будто там внезапно появилось что‑то чрезвычайно важное. Плечи слегка опустились. — Он хороший парень, — тихо сказал Римус. — И относится к тебе хорошо. Несколько секунд Астрид молча смотрела на него. — Невероятно. — Астрид… — Нет, подожди. То есть это всё? Вот так? «Он хороший парень»? — она говорила ровно, но каждое слово резало. Он чуть сжал губы. — Я правда не понимаю, чего ты от меня ждёшь. — Хоть чего‑нибудь, — почти шёпотом выдохнула она. — Хоть какой‑то реакции, Римус. Он молчал. Тишина затягивалась, и с каждой секундой становилось всё труднее делать вид, что она не понимает очевидного. Он уже был где‑то дальше от неё. Может, из‑за страха. Из‑за вины. Из‑за того, что в глубине души всегда считал их ошибкой. Но между ними больше не оставалось того, что раньше давало ей чувство нужности. Римус тяжело выдохнул и наконец произнёс: — Ты заслуживаешь кого‑то лучше меня. Астрид застыла. Потом коротко, почти беззвучно рассмеялась. — Вот. Конечно. Он нахмурился. — Что? — Ты даже сейчас всё решаешь за меня. Римус провёл ладонью по лицу, как будто хотел стереть усталость вместе с этим разговором. — Я просто пытаюсь быть честным. — Нет. Ты пытаешься заранее убедить себя, что тебе будет не больно. Он резко отвёл взгляд, линия челюсти напряглась, но отступать уже было некуда. Слишком долго они оба убеждали себя, что ещё можно обойтись парой спокойных разговоров. Астрид медленно покачала головой. — Знаешь, что хуже всего? — тихо сказала она. — Я уже не понимаю, мы ещё вместе или просто держимся из привычки. — Астрид… — Не надо. Голос прозвучал спокойно. Без злости. Без крика. И именно от этой спокойной усталости в его взгляде впервые мелькнул настоящий страх. — Я думаю… нам нужно остановиться, — медленно произнесла она, глядя ему мимо плеча. — Хотя бы ненадолго. Тишина после этих слов стала тяжёлой, почти осязаемой. Римус смотрел на неё, как будто пытался найти хоть какое‑то правильное слово, но так и не нашёл. — Пауза? — тихо переспросил он. Астрид кивнула. — Потому что сейчас мы только раним друг друга. Он долго молчал. Потом очень медленно опустил голову. И это молчаливое согласие оказалось больнее любой ссоры. Астрид ещё несколько секунд стояла в коридоре, не сразу понимая, куда вообще собиралась идти. Где‑то внизу хлопнула дверь кухни. Донёсся смех близнецов, голос Молли, тяжёлые шаги — дом жил своей обычной жизнью, равнодушной к чужим разговорам и чужим катастрофам. Она медленно выдохнула и пошла вперёд почти машинально. — Ну наконец‑то. Ещё один человек решил бродить по дому среди ночи, как неприкаянный дух. Астрид остановилась. Портрет Вальбурги Блэк висел в нише с приоткрытыми занавесками. Старуха смотрела на неё внимательнее обычного, и в её лице было странно мало привычной ярости. Астрид устало прислонилась плечом к стене напротив. — Только не начинайте. — Какая нежная, — фыркнула Вальбурга. — Вид у тебя такой, будто с похорон вернулась. Астрид отвела взгляд. Вальбурга некоторое время молча её рассматривала, а потом неожиданно спросила уже спокойнее: — Поссорилась с оборотнем? Уголок рта Астрид дёрнулся в слабом подобии улыбки. — Вы ведь его терпеть не можете. — Это не делает меня слепой, — старуха сощурилась. — У него всегда такой вид, будто он ждёт момента, когда всё окончательно развалится. Астрид ничего не ответила, потому что именно это сейчас и казалось правдой. Вальбурга раздражённо поджала губы. — Мужчины из этой семьи вообще отвратительно умеют удерживать рядом тех, кого любят. Астрид медленно подняла на неё глаза. Вальбурга почти сразу нахмурилась, словно поняла, что сказала лишнее. — Не смотри на меня так. — Как? — Будто сейчас начнёшь меня жалеть. Не советую. — Я и не собиралась. — Вот и правильно. Дом тихо скрипнул где‑то наверху. Вальбурга долго молчала, потом вдруг сказала, глядя мимо Астрид: — Сириус всегда был уверен, что я его ненавидела. В голосе не осталось привычного презрения — только усталость, очень старая и въевшаяся глубоко внутрь. — Он был невозможным ребёнком. Упрямым. Шумным. Вечно спорил, вечно шёл наперекор. Смотрел на этот дом так, будто задыхается в нём, — сухая усмешка тронула её губы. — Наверное, так и было. Астрид промолчала. Ей казалось, если сейчас перебить её хоть словом, Вальбурга снова спрячется за криком и оскорблениями. — Но я любила его, — резко произнесла старуха, будто сама злилась на эти слова. — Мерлин, конечно любила. Он был моим сыном, — последняя фраза прозвучала значительно тише остальных. — А потом он ушёл, — на мгновение Вальбурга прикрыла глаза. — После этого дом словно опустел. Даже когда в нём ещё были люди. Она медленно провела пальцами по подлокотнику нарисованного кресла. — А Регулус остался. Хороший мальчик. Правильный. Слишком старательный, чтобы хоть раз сказать, чего он на самом деле хочет, — что‑то в её лице едва заметно дрогнуло. — Я думала, если один сын всё ещё рядом, значит, не всё потеряно. Тихий смешок прозвучал почти зло. — Какая глупость. Астрид почувствовала, как неприятно сжалось что‑то под рёбрами. — Когда мне сообщили о его смерти, я долго не могла понять, почему дом стал таким пустым, — медленно произнесла Вальбурга. — А потом поняла, что к тому моменту потеряла его гораздо раньше. В коридоре снова повисла тишина. Старуха отвернулась первой. — Иди спать, девочка, — сухо бросила она. — У тебя своих бед хватает. Но теперь Астрид слышала в её голосе не только раздражение. За ним было что‑то гораздо тяжелее. Старое чувство, которое за столько лет так и не стёрлось вместе с портретной краской.