все в вине

— Господа, сегодня у меня в доме не состоится собрание, — Рылеев зашел в приемную Князя Трубецкого, сходу озвучивая плохую новость. У него красный кончик носа и скулы, а руки крепко вцепились в меховую шапку. — Что нам теперь делать? — Миша опускает глаза в пол и, кажется, тянется за трубкой, но, так и не закуривая, снова поднимает глаза на друзей, — верней, где нам теперь собираться? — Мы можем перенести встречу. Днем раньше, днем позже, ничего не изменится, — Каховский, всегда находящийся где-то в стороне, теперь навис темной тенью за плечами Паши. — О, мой друг, не будь так уверен в этом, — Кондратий снова на что-то намекает, и хочет сказать, но, как и любой поэт, вместо простых понятных слов выплевывает лишь завуалированные строки. — Так что вы предлагаете в такой безвыходной ситуации? — Пестель ухмыляется своей хулиганской улыбкой, и, наверное, на нее бы обратили внимание, но сейчас надо решить проблему, потому что завтра все может изменится.       Трубецкой еще немного мнется в стороне. Он прекрасно знал, что в его доме рады гостям, особенно если устроить небольшой прием. — Сегодня в поместье Трубецких будет небольшой бал, после него мы можем провести тайное собрание… — Его перебивает Рылеев, которому, кажется, неизвестно ни о каких правилах приличия. — Когда все разъедутся, разумеется? — Да-да, конечно, а как же иначе? Неужто вы решили увеличить численность нашего общества? Или может сразу сдать нас всех полиции? — Теперь гаденько улыбается Сергей, мстя за прерванную речь. Кондратий начинает учащенно дышать и сжимает губы, готовя злобный ответ, но его прерывает Муравьев-Апостол, который встает между ними, поворачиваясь лицом к Сергею: — Мы согласны, так будет гораздо легче скрыть наши настоящие намеренья, — попытку успокоить двух друзей можно считать удачной. Сережа вздыхает и мгновенно остывает. Рылеев демонстративно повернулся к Трубецкому боком и что-то расспрашивал у Пестеля про подготовку Южного общества.       На улице сегодня шел снегопад, постоянный и нескончаемый. Крупные хлопья снега падали на землю, мешая хорошей видимости и заставляя дворников работать в два раза усерднее, а людей сидеть дома. Такая погода была не нова для Петербурга, в котором вечно идут дожди и к туману тут давно привыкли.       К вечеру погода стремительно меняется, яркое послеобеденное солнце освещает город, но не греет.       Солнце постепенно сменяется яркой луной, ее не будет видно из-за вновь начавшейся снежной бури. Гости будут добираться до красивого поместья чуть дольше чем положено, при входе будут жаловаться на «ужаснейшую погоду» и выпивать бокал за бокалом, якобы, чтобы согреться. Молодые люди будут неустанно приглашать прекрасных дам на танец, а девушки, не отказывая себе в возможности пошуршать дорогими тканями, будут соглашаться. Обычный бал среди таких же балов. Как только все гости начнут уставать от твиста, от сплетен, танцев и выпивки, станут разъезжаться, учтиво ссылаясь на позднее время. Постепенно красивый парадная опустеет, на нем не останется ни одной кареты, но в небольшом обеденном зале все еще будут гореть свечи и еще кое-где.       Несколько мужчин за длинным столом сидели с бокалами шампанского в руках, они уже довольно долго вели споры о каком-то пункте из конституции. Можно ли его туда включать, справедливо ли вообще это решение? Насколько людям это важно.       Речь шла и о русской правде. С этим документом так же все не так понятно и просто, как и с конституцией Никиты Муравьева, поэтому споры могли продолжаться долго, часто приводили к побитым блюдцам, пьяным признаниям, шутливыми датами восстания и обещаниями изменить все. Но ни разу не доходило до дуэлей. — Так кто же возьмет на себя роль цареубийцы? — Пестель улыбается и крутит в руках стакан, в котором еще плещется недопитое вино. Он осматривает взглядом всех, вдруг притихших, друзей. Кто-то отрешенно рассматривает подсвечник, а некоторые, даже не соизволив оторваться от разговора друг с другом, продолжали говорить. Один Каховский, сидевший за дальним краем стола, смотрел исподлобья точно на Пашу. — Это, безусловно, очень ответственная роль, — пустой комментарий Миши Бестужева-Рюмина отпускается в свободный полет и повисает в воздухе. — Так может самый младший и возьмет на себя эту роль, — громко произнес Рылеев, до этого бурно обсуждавший с Трубецким новые стихотворения, а потом чуть тише, поднимаясь со своего места и проплывая мимо Миши, бросил, — отличная возможность проявить себя и доказать свою верность тайному обществу.       Все внутри будто сжалось, сердце заколотилось, как бешенное, грозясь сломать ребра. Миша опустил глаза в пол и задумался. Он прекрасно понимал на что шел, когда соглашался вступить в тайное общество, Сережа его сразу предупредил, что такой исход возможен и даже очень вероятен, и что нужно быть готовым отдать свою жизнь за тайное общество, ради России, но теперь, сидя здесь, совсем близко к Сереже, ответ кажется сложным. Он ведь почти зажил, зажил по-новому после всех этих заграничных походов и юности, прошедшей в суровых условиях, кажется даже влюбился. Страшно подумать, если кто-то из его друзей узнает в кого. В Муравьева-Апостола, так безрассудно и не взаимно. У Миши начала кружится голова, он поднял глаза и встретился взглядом с Сережиным. Муравьев, кажется, тоже волновался и абсолютно не хотел, чтобы его Мишель стал цареубийцей, самый молодой, чистый и такой невинный. Даже несмотря на все эти походы и военные действия, Сережа все равно считал его молодым мальчиком, возможно своим мальчиком. Но сам понимал, что Миша с его буйным характером, не примет его. Хорошо если только пошлет, а ведь и до дуэли может дойти.       Все что смог сделать Сергей взял Мишу за руки и посмотрел как-то по-особенному, как только он умеет. В темных глубоких глазах молодой подпоручик увидел надежду. Может, разрешение любить?       Но только Миша хотел переплести их пальцы, Серёжа тут же убрал руку, будто отдернул, испугавшись чувств мальчика, и теперь сам смотрел в пол, стараясь больше не видеть Мишиных глаз. Слишком страшно было вываливать всю правду, но это казалось столь необходимым именно сейчас, будто это последний день, когда они могут вот так открыто поговорить. Рассказать про все свои ошибки. Про все свои чувства. — Прости, давай позже поговорим, — Сережа все еще смотрит на узорчатую скатерть и будто чувствует взгляд Бестужева-Рюмина на себе, последние капли спокойствия улетучиваются из голоса старшего. Теперь Миша, неуверенно закусив губу, проводит рукой от плеча до самой кисти и почти шепчет: «Хорошо». Кажется, хочет, что-то добавить. Что-то подбадривающее, но в итоге просто убирает руку и обводит глазами небольшой зал, в котором продолжается разговор и теперь на роль цареубийцы претендовал сам Кондратий. Рядом сидящий Трубецкой что-то говорил ему таким же тихим голосом, как и сам Бестужев-Рюмин несколько секунд назад. — За бравое дело и умереть не страшно, — говорит поэт с нотками смеха. Как будто и не осознает того, что собирается убить императора, словно и не почувствует никакой душевной тяжести после того, как спустит курок, как упадет мертвое тело, глаза постепенно помутнеют, и кожа станет серой. — Дорогой Кондратий… — Хватит, — не громкий, но сильный голос Каховского разносится по всей комнате, отражаясь от стен. — Довольно споров. Я убью императора.       Прерванный на полуслове Пестель, теперь не решается продолжить свое предложение с очередной просьбой уступить ему это место. Кандидатура определена и смысла спорить больше нет, вопрос исчерпан.       Каховский смотрит на Бестужева, смотрит долго-долго. Так, чтобы глаза заболели. Пожирает взглядом каждую его частичку. Красивые русые волосы, которые будто светятся на солнце, выразительные темные брови, которыми парень так красиво играет, беззаботно флиртуя со всеми. Наконец карие глаза, такие теплые и будто всегда улыбчивые. Петя определенно болен, болен Мишей. Нечего даже на что-то рассчитывать, все что он может — это наблюдать, сидеть где-то подальше от этого солнечного мальчика и наблюдать, чтобы не испортить его, не очернить своим проклятым одиночеством. Ни одна его любовь не оправдывается, каждая вырастает откуда-то из груди и тут же ломается с диким хрустом.       Каховский видит, как Миша реагирует на фразу, брошенную Рылеевым. Сразу понимает, что поэт сказал какую-то колкую ересь, потому что Миша опустил глаза, даже упавшая на лицо челка говорила о какой-то тревожности. Он видел, как побелели кончики пальцев руки, в которой Бестужев держал бокал. Как только Каховский собрался подойти и спросить у Миши, что же такого ему бросил господин литератор, Муравьев-Апостол дотронулся до свободной руки Миши, пресекая желание Каховского на корню. Бестужев-Рюмин сразу очнулся. Перестал нервничать, перестал сжимать несчастный бокал. Что произошло? Что этот подпоручик мог сказать? Успокоил?       Честно говоря, Петр не испытывал особо положительных чувств к Муравьеву. Не только до этого момента, а уж после и тем более. Если бы он врал себе о том, что не любит Мишу, то возможно и смог сказать, что всего лишь волнуется за младшего, но ведь сам понимал, что ревнует. Самое страшное, что он не имеет на это никого права, даже малейшего, снова должен молчать в своем темном углу переваривая самого себя.       Суматоха за окном привлекает внимание всех. Кто-то подходит к окну, замечает темную карету и выходящего из нее жандарма. Он направляется к парадному входу. Шепот предупреждений проносится по комнате. Все, не сговариваясь, бросаются в разные комнаты. Трубецкой утягивает за руку Кондратия по коридорам в глубину поместья, не спрашивая разрешения последнего, оно ему не нужно, потому что он знает, что поэт последует за ним в любом случае.       Миша подскакивает, снова начиная немного нервничать, бокал падает на пол и распадается сотнями острых осколков. В помещении уже нет Рылеева, Трубецкого, Каховского. На периферии зрения он видит Пашу и спиной чувствует взгляд Сережи, который явно чего-то ждет.       Мелькает на подкорке мысль. Может хоть сейчас удастся поговорить, наконец сказать о всех своих чувствах. Прекратить эти недокасания, недовзгляды, поедающие его изнутри. Миша разворачивается спиной к Паше и смотрит прямо в глаза Сергея. Он проходит в совершенно противоположные двери от тех через которые ушли Кондратий и Сергей. Муравьев следует за ним, не говоря ни слова. В сердце тая надежду наконец открыться, и даже если это плохо кончится, другого шанса у него не будет.       Паша смотрит им в след, в голове ни одной нормальной мысли. Он кривит губы, хочет развернуться и уйти из этого поместья пока не поздно, пока еще есть время дать по тормозам. Но сам подходит ближе к столу, берет полупустой стакан и смотрит на снежную пургу за окном, кажется он несет в себе тревогу, и в голове всплывают какие-то старые сказки про царицу Маару, старославянские сказки о смерти.       Сделав последний глоток, он отставляет бокал на стол и уходит за Мишей с Сережей, он не выдержит этой слащавой утопии. Потому что для него отношения с Сережей все еще живы.       Открывая одну дверь за другой, Павел, наконец, вламывается в не-пустую-комнату. Он видит, как Миша самозабвенно цепляется за Сергея, как тот обнимает Бестужева за талию и целует. Словно удар под дых он смотрит на этих двоих. — Я вам не мешаю? — ядовитая горечь теперь по всей комнате. Она в воздухе, и Паша в ней как рыба в воде. Мужчины отрываются мгновенно, поворачиваются к нему. Смотрят непонимающее, почти испуганно. Как молодые и глупые влюбленные, но уверенно продолжают держаться за руки. — Мешаешь. Прошу, уйди, — Сережа старается говорить это спокойно, но выходит как-то свистяще. На выдохе. Он понимает, почему Паша говорит с такой интонацией, но Паше его понимание не сдалось. С момента их расставания прошло не так много времени, а он уже целует Мишу. Если вспоминать все события, то и расстались они из-за Сережи, потому что Сережа полюбил другого. — Нет, прости. — Паша грубо отказывает, выплевывая заготовленные слова, и подходит ближе. Миша делает шаг назад, будто боясь и прячась за Сережей. — Чего? Я просто возразил, еще даже ничего не сделал. А ты уже за него прячешься? Этого достаточно, чтобы разозлить Бестужева. Вспыльчивый юноша. Сережа всегда любил таких. Мишель, не отпуская руки Сержа, теперь сам лезущий на рожон, поддаваясь на очевидную провокацию, угрожающе произносит: — Прошу вас не лезть не в свое дело, господин Пестель, — стальные нотки не могли скрыться от Паши. Но в душе вызвавшие тревожность, снаружи отозвались ухмылкой. — Я что-то смешное сказал сейчас? — Да нет, прошу простить, подпоручик Михаил Бестужев-Рюмин, — Паша проходит мимо парочки, задевая плечом Мишу. Мужчина уже собирается повернуться к Пестелю и, наконец, выяснить что происходит, но к горлу оказывается приставлен нож, а одна из рук скручена сзади. Свободной рукой Миша пытается убрать от себя руку Паши с серебряным ножом, выхваченным им так ловко. Полковник прижимается как можно ближе и что-то злобно шипит.       Внезапный выстрел и звук бьющегося стекла прерывает его слова, лицо искажается в гримасе боли, и рукой с ножом он инстинктивно пытается схватится за голову. Но горячая кровь течет сначала по лезвию, переползает на руку, доставая до манжетов военной формы, и чей-то полузадушенный крик отражается от полупустых стен.       Тело выскальзывает из хватки поручика, и Миша падает на колени, хватаясь руками за горло. Пытается зажать кровоточащую рану, но в глазах быстро темнеет, и он, уже почти теряя сознание, валится на пол.       Паша жмурит до искр глаза, приступ контузии заставил его отойти к стене и долго глубоко дышать, чтобы вернуться в прежнее состояние. Когда он наконец открывает глаза, перед ним Миша с чем-то красным в районе шеи. Лежит на коленях у Сережи, он гладит Мишеля по волосам и что-то шепчет. Потом особенно чувственно утыкается в район шеи залитой кровью.       Миша подыхает прямо сейчас, а Паша слышит шаги и, хватая Сергея за шкирку, утаскивает подальше от окровавленной любви.       Бегом пересекая несколько темных комнат, Паша останавливается в той, где горят свечи. — Прости, я не хотел, чтобы так вышло, — Пестель тараторит и теперь пытается взять руки Сережи в свои и поцеловать, но Муравьев резко выдергивает свои руки из плена чужих и отворачивается, прячет застывшие дорожки слез и презрение, застывшее в глазах. Пустота теперь оплакивала любовь, похороны внутри Сережи с открытым гробом.       Паша быстро перебирает руками, обнимая Сережу. Будто все еще боится, что тот сбежит от него, не оставив даже запаха. Пестель со спины обнимает Сергея, то зарываясь носом в шею, то утыкаясь лбом между лопаток, руками пытаясь расстегнуть множество пуговиц на мундире и панталонах. Муравьев стискивал зубы, злился, венка начала пульсировать на виске, проступили желваки в районе челюсти. Сережа опирался руками в стену дорогого гобелена и думал о Мише.       Он все еще видел серебро ножа на тонкой юношеской шее и алую чуть густую жидкость. Сергей так и остался в той комнате, где сейчас только тело молодого подпоручика с перерезанным горлом и пустым взглядом. Паша не дал Муравьеву даже прикрыть глаза возлюбленному.       Сейчас, зажатый между своим бывшим и тканью стены, Муравьев-Апостол не осознавал происходящего. Едва чувствовал. Теперь ему было все равно, что там происходит с его телом, его переполняла злость, которая не давала боли утраты перехватить контроль над ослабевшим телом.       Пестель все-таки стягивает с него одежду и, обвивая его одной рукой вдоль торса, второй начинает оглаживать колечко мышц, будто в первый раз, будто ничего не знает. Сережа под ним не выгибается, а горбится еще больше, чуть не ударяясь лбом о стену. Разжимая кулаки, хочет сжать мягкую простынь как раньше, но только обдирает короткими ногтями жесткую поверхность и чуть не воет от боли, разъедающей изнутри. Сопротивление бесполезно.       Паша сначала пытается успокоить. С какой-то грубой нежностью целует плечи и шею Сережи, но, когда слышит тихое подавленное «Миша…», приходит в бешенство. Руки сильнее впиваются в тело. Сжимая мягкую плоть, оставляя иссиня-красные синяки. Шею Сережи начинает больно щипать, Паша теперь резко впивается зубами в каждый оставленный засос. Не зализывая выступившую кровь, оставляет новые отметки, входит резко, забыв обо всем, теперь насилующий темноволосого парня только ради самого насилия, едва ли своего собственного удовольствия. О Сереже, зажатым под ним, он уже не думал. Утробный рык смешивался с подавляемым воем и заполнял темную комнату. Пламя свечей истошно трепыхалось, грозясь потухнуть, так умирала светлая и чистая душа Сережи, так умирал в руках Пестеля Муравьев-Апостол.       Вспышка боли наконец возвращает Муравьева в сознанье, когда Паша слишком резко входит, задевая чувственную точку внутри. В голове мелькают все кадры снова, прокручиваясь бешенной каруселью, глаза у Сергея тоже вспыхивают как два ярких факела, он дергано пытается обернуться и найти глаза Паши, но тот слишком увлечен, чтобы заметить хоть что-то. Хищные глаза подпоручика метаются по комнате, спина сама собой выпрямляется, словно пружина, пусковой крючок револьвера, мужчина, уже забывшийся в своих ощущениях, не замечает. Сергей в момент, когда Паша выходит, чтобы последний раз толкнуться и кончить, полностью вжимается в стену, соскальзывая с чужого члена, и разворачивается всем телом, отодвигаясь в сторону. Когда Паша вместо того чтобы ткнуться лбом между лопаток крепкой спины, больно бьется о стену, злобно матерится, пытается выпрямиться, но приближающийся оргазм не дает этого нормалью сделать, поэтому чуть оторвавшись от стены он почти падает, но его больно ударяют головой, что-то холодное прикладывая к виску, голова кружится, а в глазах пятна. Он стоит на коленях со вставшим членом и сотрясением головного мозга.       Когда наконец Паша может хоть что-то различить, он фокусирует зрение на фигуре Сергея, тот стоит с медным подсвечником в руке, который приложен к виску Пестеля и сейчас обжигает холодом сплава. Вторая рука сжата в кулак, из-под ногтей, кажется, пойдет кровь — так сильно белеют костяшки мужчины. Он стоит чуть сгорбленный, готовый к любому выкиду со стороны бывшего любовника, глаза его все также кажутся звериными и решительными, любое его действие действительно может стать последним для полковника. Муравьев покусывает губы, словно борется с желанием прибить Пашу этим же подсвечником. Забить до смерти, так чтобы кровь брызнула, как тогда Миши, чтобы он умирал также долго, как и юноша, истекающий кровью с недорезанной глоткой на руках у Сергея. Муравьев облизнул пересохшие губы.       Твердые шаги донеслись из-за закрытых дверей, кто-то очень быстро шел в эту комнату, разрезая тишину темных коридоров, темная тень двигалась навстречу своей цели, словно пуля, выпущенная в правильное время. Тень на секунду замерла, решая входить или остаться незамеченным наблюдателем. Но промедление не длилось дольше секунды. Тяжелые двери распахнулись, озаряя светом фигуру Каховского.       Он шагнул в комнату, отвлекшись на свет небольшого подсвечника, стоявшего на письменном столе, Петр не сразу увидел тело на полу и валяющийся рядом с ним сломанный подсвечник. Он подошел ближе, трупов ему уже приходилось видеть, поэтому шаг остался уверенным, а руки не тряслись.       Каховский опустился на одно колено. Тело лежало на животе, лица он не мог увидеть, но как только он перевернул его тут же отдернул руку, губы мужчины скривились, ему захотелось отвернуться и забыть о том, что он только что увидел. — Снова в меня чем-то тыкают. Сколько можно то? — чуть пришедший в себя Паша, перевернувшись с живота на спину, откинул голову назад, пытаясь хоть как-то остановить носовое кровотечение, которое оставил ему Сережа напоследок. — Ты… — Каховского едва не распирало от желания собственными руками придушить полковника, этого контуженого, лишившего его Миши, не дав даже какого-то жалкого шанса подступиться к мальчишке. Он все видел: как затрясся нож в руке Пестеля, как его в последний раз передернуло от приступа контузии и кровь струйками потекла сначала с ножа, потом плавно перебралась на руку мужчины, как медленно намокали рукава и как брезгливо потом бросил столовое серебро на стол Пестель. — Из-за тебя… Миша…       Слова вылетали как выстрелы, обрывками и кусками. Тяжелыми и обличающими, но Паша все прекрасно понял даже, будучи приложенным о стену и с разбитым виском. — Я всего лишь хотел вернуть то, что потерял. Пестель поднял взгляд прямо на Каховского, он уже не скалился, а Петя все время, сохранявший серьезное непроницаемое лицо, внезапно нахмурился и бросил короткий взгляд на карман, в котором покоилось оружие.

***

— Вы же ведь прекрасно понимаете, что слова Каховского ошибочны, им нельзя верить, — Кондратий стоял напротив Трубецкого и, кажется, оправдывался. Но выглядело это так, словно сам Сергей его уже в чем-то обвиняет, а сам стоит молча. Сжав губы в тонкую полоску, он даже ни о чем не просил рассказывать. Он не хочет знать, пытается оправдать Кондараша, ведь он поэт. А все поэты ветреные и свободолюбивые, нельзя ведь заставлять человека любить кого-то одного, тем более себя. Но ведь нельзя же и врать тому, кто так отчаянно любит. Князь прикусывает губу, сердце бьется тяжело, отдаваясь болью в грудной клетке. Наконец он смотрит в глаза Кондратию, и глупая правда вскрывает ему вены прямо тут, прямо сейчас. Среди бесконечного желания быть прощенным, он находит страх быть раскрытым, светлые глаза метаются из стороны в сторону, а рука все еще в руке Сергея холодная, как после мороза. Но они в теплой комнате с узорными зеркалами, в которых отражается он сам и Рылеев, сейчас внезапно замолчавший. Видимо, аргументы закончились.       Каховский, пред тем как уйти из зала, в котором проходило собрание, схватил за рукав Трубецкого и вкрадчиво сказал, что Кондратий излишне долго смотрит на Пестеля. Конечно, Сергей бы и слушать не стал, если бы сам иногда не подмечал этого, а теперь стоит перед поэтом и молчит, не знает с чего начать, как подступиться к скользкой теме ревности. В повисшей тишине звучит вопрос:  — Почему вы молчите?       Сережа наконец поднимает голову и смотрит на мужчину, тот уже не знает, что говорить, что думать, поэтому просто смотрит на него. Вытаскивает руку из руки князя и тихо отходит к одному из зеркал. Опирается на него руками и горбит спину. Его лица не видно. Но он готов спорить на что угодно, что у поэта раскалывается голова, он сам себя довел до такого состояния, самолично, а он ведь даже молчал.       Трубецкой подходит к все еще своему поэту и приобнимет со спины. — Это не так важно, это твое дело, — он произносит это тихо, стараясь успокоить и не навредить. Кладет голову на неширокие плечи. — Я… — Кондратий медлит, но теперь смотрит через зеркало прямо на него. Борется с какими-то своими внутренними бесами. — Глупо с моей стороны, то есть я не хотел предавать тебя, я совершил ошибку, но теперь, я уверен, что это была ошибка. Сначала я правда считал, что разлюбил тебя. Как будто это так легко. Это произошло, когда мы поссорились из-за какой-то ерунды, ты тогда чуть повысил на меня голос…       В небольшой комнате осталось всего два человека, все остальные члены тайного общества спешно покинули дом Кондратия Рылеева. В этот зимний вечер никто не выпил и капли шампанского, споры шли горячее обычного. Каждый был не согласен и желал поспорить. Пару раз чуть не началась драка. Ни одно стихотворение не зазвучало, Кондратий Рылеев снова говорил о необходимости восстания, чуть ли не революции, Трубецкой спорил, говорил про мир, про возможность без крови провести реформы. Договориться в конце концов, прийти хоть какому-то компромиссу, Рылеев не знает, чего этим хочет добиться князь, что на него так повлияло. Война, быть может? Такая гуманность не была по душе и Пестелю, также прошедшему войну и побывавшему на поле боя. Паша в этом споре занял одну с Рылеевым позицию. Так ничего толком не решив, один за другим начали расходиться, говоря о каких-то срочных делах на ночь глядя, что за нелепица? Но пусть лучше уходят, никакого смысла продолжать собрание нет, оно действительно может привести к дуэлям, спорам. А им это ни к чему. Шаткая организация, основанная на дружбе и идеях, может рухнуть карточным домиком.       Рылеев подходит к окну, от которого веет холодом петербургской зимы, и складывает руки поперек груди, смотрит на отъезжающие экипажи и уходящих друзей, не может досчитаться еще одного. Красивая карета все еще стоит возле его дома. Он оборачивается и видит, что Сергей не собирается уходить, с только ему присущей упертостью не покидает комнаты. — Почему вы еще не ушли, князь? Вас ждет семья, — Рылеев не хочет выдавать своих чувств, он устал, действительно устал, как устают люди после долгих мероприятий, где им достается главная роль. Сейчас он опустошен и думать не хочется от слова совсем. — У меня есть вы кроме семьи, — Трубецкой смотрит с надеждой и кажется хочет извиниться. За что только? За свои мысли? Нет, убейте, слушать это он не намерен, когда каждое слово любимого человека ложится поперек твоего собственного. — Но вас нет у меня, — грустно заключает господин литератор и только жестче добавляет, — Вас ждут. После этой горькой фразы Трубецкой разворачивается на пятках сапог, и, поставленным военным шагом, уходит из его дома, а Кондратий надеется, что из жизни. — Прости, я был тогда неправ. — Я тоже виноват, глупо было так упорствовать.       Кондратий разворачивается лицом к Сергею, теперь аккуратно берет лицо в руки и, приподнимаясь на носках, едва уловимо целует, прикрывая глаза. Сережа, будто боясь сделать что-то не так, одной рукой проводит по затылку поэта, перебирая и путаясь в коротких кудряшках, а вторую руку кладет на талию. Звук разбившегося окна заставляет их отскочить друг от друга, на секунду все замирает. Глухой стук, чей-то вскрик, топот чужих ног. — Что это? — Кондратий, все еще стоящий около зеркала, бегает расширившимися от страха глазами по лицу князя ища ответа. — Звуки борьбы, я полагаю, — мрачно заключает князь, — значит, полицейские уже добрались до кого-то… Я должен пойти и узнать, кого еще не поймали. — Тебя тоже могут схватить, — Кондратий волнуется все больше, теперь снова подходя ближе к Сереже. — Тебя тоже. Но я не могу, нам нужно собраться, иначе нас по одиночке выловят и к утру останется пустое поместье и исчезнет тайное общество. — Ты прав, хорошо. Значит, нужно как можно скорее найти остальных, я пойду искать хоть кого-то, собираемся здесь как можно скорее. — Несмотря на явный страх за него, Кондратий все равно решает поступить так. Сергей надеется, что любимого не тронут, даже если задержат. Пусть только коснутся мраморной кожи поэта. Полный решительности Трубецкой направляется в комнату, находящуюся недалеко от столовой, где, как ему показалось, разбилось окно.       Кондратий сжимает руки в кулаки и уходит в противоположную сторону от князя, надеется, что все его товарищи живы. И может быть эти звуки оказались ложными. Но все его надежды и мысли растворяются, как только он заходит в полутемную комнату с красивым гобеленом на стенах. Перед ним Паша. Паша со спущенными штанами, кровью из носа, из краешка губ, дрочащий Паша. Кондратий испуганно прикрывает рот рукой, надеясь остаться незамеченным и на ватных ногах пятится обратно к двери, но упирается затылком во что-то.       Дверь, чуть приоткрытая захлопывается, перекрывая пути к отступлению. Первая мысль загнанного зверя: мне конец.       Потому что Рылеев оборачивается и видит наставленное на него дуло револьвера. Человек, который его держит, оказывается Каховским. Мужчина в темном костюме делает шаг навстречу Кондратию, не убирая оружия от головы поэта, загоняя того к стене, у которой сидит уже кончивший Пестель, теперь застегивая испачканную одежду, и краем глаза наблюдающий за действиями мужчин. — Что тебе от него-то надо, или ты у нас на всех претензии имеешь? — Пестель скучающе смотрит на перепуганного Рылеева и почти сочувствует. — Заткнись. — Зло бросает Каховский Пестелю, а сам прожигает дыру в Кондратии, как будто чего-то ждет.       В конце концов Рылееву это надоедает, как только он понимает, что стрелять в него не будут. Он небрежным движением руки отодвигает пистолет от лица и произносит с интонацией человека которого уже достали: «Что тут произошло?» — Наш цареубийца безответно влюблен. — Глухой смех Пестеля на заднем плане неимоверно бесит, еще секунда — и Петр застрелит это ничтожество, не выдержав еще одного едкого комментария в сторону Миши или его самого. — В кого же, позвольте узнать? — Рылеев смотрит то на Пестеля, то на Каховского, надеясь хоть от кого-нибудь из них услышать ответ. Петр слишком сильно сжимает челюсти, так что желваки начинают бегать по лицу. — В Михаила, — чуть помедлив проговаривает Паша и не дает поэту задать следующий вопрос, отвечая на него, — Он в курсе, что Миша любил Сережу Муравьева. — То есть любил? А сейчас неужто нет? Или они теперь вместе? — Он его убил. — Что за бред вы несете, Пестель? — Каховский смотрел на него взглядом полного, нескончаемого презрения. Будто от этого что-то могло поменяться. На периферии зрения Пестель замечает, как сильно меняется Кондратий в лице, без того большие глаза раскрываются еще больше, брови сначала поднимаются, но тут же опускаются, губы смыкаются в тугую полоску. Он недоволен, возмущается. Паша краем уха слушал, что их дражайший господин литератор влюблен в Трубецкого и теперь прекрасно понимал, что натворил Каховский. Внутри него готовилась обличающая тирада. Паша скучал. — Да как вы посмели? Сейчас вы хотите сказать, что не делали этого? — Он подходит чуть ближе, Каховский отступает, предчувствуя бурю. — Решили попрактиковаться перед исполнением основной задачи? — Это все ложь и клевета, я не имею никакого отношения к этому убийству, — Петр, сохраняя последние капли покоя в душе, смотрел прямо в глаза Рылеева, находя в них лишь презрение к себе и почти нечеловеческую бурю эмоций Кондратий прервал поток гадостей, но теперь Каховский уверен, что он вот-вот продолжится и боится, что у него не хватит сил сдержаться, чтобы не нажать на курок — Да бросьте, Петр, хотите сказать это не из-за вас у меня случился приступ контузии? Несмотря на напускной тон игривости, Пестель оставался на этот раз серьезен, он изначально считал, что это может быть только Каховский, излишне агрессивный и с маниакальной любовью уйти из жизни.       После признания на счет Миши он перестал сомневаться вовсе. — Вы… — Петя на секунду замолчал, будто боясь того что начнет заикаться. — Это вы приставили к его горлу нож, из-за вас он подвергся такому риску. Сердце в груди Пети колотилось как бешенное, каждое слово отдавалось болью, а голова кружилась от давления в комнате, ему казалось, что теперь что-то может изменится, как будто эти слова оправдают его перед покойником. Руки его тряслись как бы сильно он не старался контролировать их. Теплая рука Кондратия опустилась на его плечо, но Каховский практически сразу постарался ее стряхнуть, его глаза уже начали слезиться. И едва заметные мокрые дорожки потекли по щекам, задевая усы.       Рука Пети потянулась за несчастным оружием, с которого все началось. — Вы правы, это … — он говорил чуть слышно, он был в отчаянье, и пустота, теперь навсегда поселившаяся в душе, тихо шептала только одно. — Нет, стойте, не смейте, — Кондратий кинулся к нему пытаясь выхватить пистолет. Тишина ночи, прерывалась лишь редкими криками неспящих детей в огромном поместье, в котором чуть видно горели восковые свечи. Каждая из них таяла все быстрее. К утру половину из них заменят служанки. А пока молчаливые полицейские осматривают дом, их настораживают странные звуки.       Выстрел оглушает помещение, противный запах пороха расползается по комнате. Мертвое тело Павла Пестеля скатывается по стене и опускается с глухим стуком. Кондратия передергивает, он оборачивается на звук удара головы о стену и снова смотрит на Петра. Пустые глаза. Шорох сзади. Тихий шепот. — Уходи. — Я знаю, что ты потом все расскажешь Сереже Муравьеву. Он мне этого никогда не простит, если узнает. Но он не узнает, — Паша, раненный куда-то в район живота, теперь опирается о дубовый стол и угрожающе направляет пистолет прямо в затылок Кондратию. Поэт быстро оборачивается и загнано успевает подбежать к закрытым дверям комнаты и открыв их, сделать первый шаг, прежде чем почувствовать острую боль в пояснице, а заем и в районе сердца. Упасть в чьи-то мягкие объятия, чтобы большие руки обняли и приняли, а потом поднять глаза и встретится взглядом с родными карими глазами.

***

      Трубецкой направлялся в обход нескольких комнат, он чуть не налетел на полицейских, но вовремя спрятался в тени и теперь, пытался найти хоть кого-то.       Он упускает момент, когда в его руках оказывается истекающий кровью поэт. В его спине две дыры, в его теле две пули. В сердце Сергея уже сотня.       Сережа сжимает мужчину в объятиях, берет лицо в руки, на губах Кондратия невинная улыбка. Он тяжело шепчет: — Нет, нет, не оставляй, не смей. — Все будет хорошо.       Сергей в последний раз касается губ любимого и жадно вдыхает воздух, чувствуя, как затихает сердце поэта. Как перестает вздрагивать тело, больше не нуждаясь в дыхании. На глаза наворачиваются слезы. Шаг назад, еще один — и пол пропадает под ногами. Паша стоит в руке с еще горячим от выстрела пистолетом и видит, как два тела падают с высокой лестницы, спотыкаясь о каждую мраморную ступень, покрытую красным ковром, как следы бордовой крови тянутся вплоть до подножья лестницы. Самая романтичная смерть — умереть, сплетя руки, застыть в вечности в обнимку друг с другом.       Крупная дрожь прошла по всему телу полковника. Он стоял, замерев на несколько минут, его движения будто сковывала невидимая сила, которая мечтала насладится этим мигом.       Он развернулся на девяносто градусов и, прихрамывая, пытаясь не обращать внимания на рану, лишь зажав которую он надеялся избежать сильного кровоизлияния, направился найти хоть кого-нибудь в этой ночной темноте поместья с двумя новыми потухшими свечами.       Ему не важно, что Каховский еще жив и в любой момент может напасть, теперь он точно не станет церемониться. Но живой мертвец, коим являлся Павел, не придавал этому особого значения. Теперь было уже все равно.       Его мысли прерываются шорохом тканей. Кто-то отчаянно старается быть незаметным. Паша останавливается в середине коридора. Лунный свет из окон испещряет коридор и придает ему вид настоящего мертвеца. В проеме, куда вел коридор, появляется фигура. Пестель не видит лица, даже не может толком определить рост, человек стоит в тени и не высовывается на свет. Мужчина не двигается, опасаясь спровоцировать агрессию, только старательнее вглядывается в очертания человека; он уже сомневается в том, что это человек. Может у него все-таки начались галлюцинации, может на самом деле он был уже мертв, убит Каховским и выкинут со второго этажа поместья в холодный снег Петербурга.       Паша все еще не двигается, но фигура делает резкий выпад и тело само по себе отшатывается назад. Петель видит закушенную нижнюю губу Сережи и сдвинутые брови, точно также как перед тем как мужчина его ударил до потери сознания. Волнение нарастало где-то внутри и поднималось клубами дрожи к самому горлу Павла.       Муравьев-Апостол накинулся на Пестеля и повалил его на пол, не оставляя тому и шанса. Его крепкие руки легли на горло мужчины. Он давил как мог, в голове мельтешили картинки с Мишей. С темным гобеленом, кровью и обезумевшим Пашей; он уже не видел ничего перед собой, слезы закрывали обзор. Тело под ним брыкалось, из глотки вырвался несвязный хрип, но вскоре все затихло. Сергей не проронил ни слова, скупое молчание теперь всегда будет с ним, вместо разговоров с Мишелем.       Позже он слез с трупа полковника и отправился куда-то далеко, вдоль по длинным коридорам.       Сережа медленно брел, еле волоча ноги от усталости и морального недомогания. Первым он натыкается на мертвого Петю и чуть не спотыкается о переломанные руки полицейских, их тела скручены, в парочке голов дырки, а сам Каховский лежит, будто на ритуальном столе, раскинув руки в стороны, с распоротым животом и колотой раной в ноге. Следующими, на кого он натыкается, оказываются Рылеев и Трубецкой. Они лежат внизу вместе, взявшись за руки, явно умерли одновременно. Он искренне сочувствовал им, и совсем недавно, но по ощущениям когда-то очень давно, переживал за их отношения, потому что сам знал, насколько бывает сложно найти понимание.       Случайно наткнулся на придушенного Пашу, хотя один только его вид вызвал у него омерзение. Сам помнил, как тот в его руках хватал ртом воздух и бился. Муравьев быстро прошел мимо, стараясь не видеть и не вспоминать.       Последним, кого он застает, оказывается Миша, кровь уже залила треть комнаты и впиталась в ковровое покрытие. Глаза, даже не прикрытые, начали мутнеть, Сережа подошел ближе и, опускаясь на одно колено, сначала аккуратно прикрыл веки, и зачем-то взял холодную руку в свою, пока еще теплую.       Долго-долго сидел в темноте и вспоминал.       Рассвет. Солнце поднималось над северной столицей. Труп мерно покачивался на громоздкой люстре.       Потухли все свечи одна за одной.       Заголовки пестрили мрачными некрологами, полными пышных фраз о героях войн и походов.