Хроники Климэнда. Том Первый. Падение Империи.

      А помнишь, как мы академии мечтали о приключениях и спасении мира?

Я вот помню, как ты мечтательно рассказывал о том,

что мы достигнем высот Первого Клинка!

Но скажи мне, что мы получили, отказавшись оставаться в земля Заокеанья?

Мы увидели грехи наших предков. Поняли, какого это,

умирать за веру собственным идеалам.

Я боюсь, друг мой.

Когда настанет час, от которого будет зависеть наша жизнь: сможем ли мы выстоять?

Сможем ли сражаться так же, как и во времена нашей молодости?

Я боюсь того, что каждый из нас, давно не та юная душа, готовая сражаться и бежать рассвету навстречу.

Я знаю, что мы прольём кровь в чужой войне.

И от этого страшусь ещё больше.

Я не верю в Богов. Но верю в то, что мы сами творим свою судьбу.

Отрывок из письма Тэмара Сурана, бывшего графа Карден-Холла,

к его другу, Силдуру Каору, Великому Мученику Пантеона Новых Богов.

Конец Эры Мифов.

***

      Легенда о Заточении Ненасытного — Старого Бога, Отца Лжи, Смерти Света, Скверного Повелители — гласила, что они, три избранника, что пришли на земли Зантара с Олридом Старым, проделали долгий, тернистый и кровавый путь, но до врат добрался только Зеллан сын Алдира.              Тэмар, сын Сурана, Избранник Адэонесы, умер первым. Он отдал свою жизнь, чтобы Силдур и Зеллан прошли через бездну со Скверной. Он смело ринулся в зияющую пучину, чтобы навсегда уничтожить Скверну — субстанцию, уничтожавшую саму материю, не оставляя ничего, что могло бы переродиться, исходящую и оскверняющую мир из Тёмного Разлома, что нашёл своё место в костях Прародителя всех драконов — Эдхута. Воспользовавшись древним заклятием, он превратил её в чистейшую водную гладь.       Силдур, избранник Дуратхара, умер вторым. Он дал Зеллану время, задержав тени и саму Тьму, чтобы позволить другу добраться до врат. Он смело бился с исчадьями Ненасытного. Даже когда они проникли в его сознание, в его душу, искажая воспоминания, искалечивая разум, Силдур продолжал сражаться до последнего своего вздоха.       И лишь Зеллан сумел принять и исполнить своё предназначение. Собрав всю силу, он сумел запечатать Ненасытного в Цитадели из костей Эдухта. Она, Цитадель из Тела и Души первого Дракона, стала для первого Старого Бога тюрьмой. Однако и Зеллан отдал свою жизнь, чтобы гнев Ненасытного не высвободился и не уничтожил мир. Так гласит эта древняя легенда…

***

      Давно это было. Слишком давно. Три избранника трёх Старых Богов заточили Ненасытного в Цитадель Эдхута, принеся высшую жертву. В разных легендах и преданиях разных народов их имена разнятся. Но тот, кто был заточён между временем и пространством помнит всё, без исключения. Каждую долю каждой секунды и каждое сказанное слово. Оковы Трёх Святых со временем ослабли, но не спали полностью. Он не мог шагать по земле в своём истинном обличии, лишь частичкой своей великой мощи он может воздействовать на тех, кого посчитает достойным. Время от времени к нему приходили.       Его жена, что смотрела на него и молчала. Сын, что призирал его, и дочь, что сочувствовала ему. Ненависть разъела его изнутри, а когда она дошла до сердца и души, впустила в них ярость, которая сделала его безумным. На смену ярости, пришёл гнев. Стены Цитадели Эдхута вне времени и пространства с каждый днём содрогались, колонны, державшие потолок, трещали по швам. Но пока было рано. Пока данное обещание держат он будет томиться в этих стенах.       Аэрон Тай-Фер был четвёртым Старым Богом, Забытом отцом. Первым, среди равных и оклеветанным создателем. У него было много имён, что навсегда забыты. Имена, поглощённые скверной, которую он же и создал. Мирана Тайрин’Лит была его возлюбленной. Он помнил светлую любовь, что поддерживала в нём рассудок. Но сейчас любви не было, была ненависть и осадок от подлого предательства. Но вот она вновь его навестила. Свет священного огня в кромешной тьме, которая расступалась под её парящими шагами. Он поднял на неё свой взор, стоя на коленях. Она продолжала молчать. Смотреть и молчать, напоминая о предательстве, самим своим существованием показывая, как он был глуп. — Ты пришла. Снова. На этот раз ты долго отсутствовала. Любовь моя. — Я не обязана тебя навещать. — Шепчет Мирана, сковывая горло Тай-Фера своими огненными руками, почти что хохоча от радости и причиняемой мужу боли. — Что, не скажешь ни слова о том, как провела эти долгие холодные века? Будешь молчать? Будешь пытать меня, как и всегда? Всем своим видом показывать, как ты меня призираешь? Что для тебя я был никем, и останусь ни кем? — Не думай так, Аэрон. Лучше терпи. — Мирана касается губами его скверных и кровавых губ, стискивает руки на шее, обвивает его тело огненной цепью и целует, когда метал впивается в божественную плоть, разрезая скверные мышцы. Мирана хохочет, языком слизывает кровь с губ Тай-Фера и продолжает его пытать. — Молчи, любовь моя. Так лучше. Что, не помнишь, как я спасал нашу дочь, когда твои любимые смертные решили казнить её в угоду их лживым кумирам и пророкам? Не помнишь, как они клеймили нашего сына, на части разрывая его и закапывая в раскалённый песок? Как они его пытали на глазах сестры?! Но ты верила в них, верила, что они образумится, что вернутся на путь истинный, верила, что вновь воззовут к нам и будут молить о прощении. — Аэрон кричит, что есть силы, когда Мирана дотрагивается до его груди пламенной рукой, медленно выжигая чёрную кровь, вытекающую из ран. — Неужели ты забыла, как они отдали нашу дочь морским водам; как они бросили нашего сына умирать? Я пришёл в последний момент! Я спас нашу дочь, спас сына, но мне пришлось показать свой истинный облик, обратить свой гнев на них! Обратить гнев на наших детей, которых мы защищали от внешних богов! Они покусились на руку, что кормила и заботилась о них, ты же знаешь, что непослушный скот режут! Мирана! — Мирана позволяет Аэрон передохнуть, вновь поцеловать себя кровавыми губами. — Молчи, Аэрон. Так лучше для нас обоих. — Шепчет Мирана, касаясь рукой его сердца, огнём выжигая боль и страх, оставляя лишь призрачную эйфорию от воспоминаний былой жизнь и любви. — Я увидел их истинную личину, извращённую лицемерием и вероломством, предательскую, полную неоправданной жестокости ко всем, кто хоть как-то отличается от них. Ненависть к самим себе в них полыхала ещё больше. Я наслал на них Скверну, мор и чуму, но ты, «любовь моя», и моя дочь и мой сын, объединились против меня, предали того, кто готов был убивать и миловать ради вас. Но вы не могли вмешаться, боялись, что смертные обратят свою скверную личину против вас. Вы избрали мессий, героев и послали их на убой! — Аэрон кричит, кусает губы Мираны, пьёт блаженные капли божественной крови, упиваясь стонами бывшей жены и пошлой радостью в её золотых, как пламя, глазах. — Ты предал нас всех, Аэрон. — Шепчет Мирана, вырывая часть его души, сжигая её в пламени, оставляя лишь сгусток скверных мыслей, что вновь рвётся к сердцу Тай-Фера. — Надеюсь, ты помнишь, как умирал твой избранник, как его, Зеллан, да? Помнишь, как он мучился, запечатывая врата Эдхута? Помнишь, как его изнутри разъедала боль, словно кислота, проникая и уничтожая не только его тело, но и душу, воспоминание за воспоминанием, чувства и память?! Знаю, что помнишь. Ты разделила эту боль с ним, ибо сама до постыдной радости любишь причинять другим боль. Как только Кровь Дракона и Лок-Хай’Эреда окрапит землю Цитадели оковы Эдхута падут! Тогда, Климэнд узнает правду и станет свободен! — Его крики вновь сотрясли стены крепости, огонь исчез, и он вновь остался наедине с самим собой и ненавистью. Мирана исчезла в вспышке огня.       Ненависть. То, что придавало ему силы. То, что заставляло Аэрона Тай-Фера жить в стенах это проклятой Цитадели. Память со времени увядает, как цветок, оставляя мёртвый стебель. Ненависть и есть этот стебель. Когда цветок — самое доброе и искренне увядает, оставляя за собой горечь потерь и ошибок, что сделали его таким, какой он есть, останется лишь стебель из смерти. Однажды его навестил и Дуратхар. Змей явился из неоткуда, шипя и извиваясь. Ненасытный молчал, ожидая первых слов сына, что должен был стать его наследником. — Отец, что с тобою стало? Где тот гнев, где та ярость? Ты вновь заперт здесь. В какой уже раз? Десятый? Сотый? Тысячный? Куда запропастился тот, которого боялась сама Мирана? — Слова его были словно яд, что просачивался в вены, отравляя и изничтожая изнутри. Хуже Скверны только призрение сына. — Ты слышишь это, сын мой? Слышишь, как скрипят цепи, которыми меня сковали? Слышишь, как стены трещат? Чувствуешь, как тьма просачивается через эти трещины, повелеваясь моей воле? Ты боишься. Ты не можешь сдержать дрожь страха и тень сомнения. Тебе кажется, что ты поступил правильно, помогая сестре и матери? Может быть и так, но в глубине своего лживого сердца, ты знаешь, что это было напрасно. Ты ни кому не желаешь смерти, ты хочешь знать всё обо всех, чтобы манипулировать ими, играть, как марионетками. Ты врешь, потому что не способен на правду. — Аэрон улыбается, когда его сын кричит от злобы. — Врешь! Ты слаб! Ты не способен сбросить оковы адамантита, окроплённые божественной кровью! — Выбросил Змей. Он хотел напугать Ненасытного, но вызвал лишь смех и гоготание, от которого содрогнулись стены Эдхута — его кости и чешуя. — Я же твой отец! Я тебя породил, и я убью тебе за предательство! — Великий змей молчал. Крайний раз он окинул Ненасытного взглядом, который был полон ненависти и презрения. Позже он исчез, оставив Ненасытного вновь наедине с тьмой и ненавистью.       Да, ненавистью! Он ненавидел свою проклятую жену и сына, что предали его, бросили на съедение тьме, забыв о том, как он любил их, как он защищал их. Они забыли, спрятали воспоминания в самые тёмные закоулки памяти, отреклись от него, ненавидя и призирая, желая смерти. Разве так поступает семья? Пусть даже и божественная.…       Но только одна не желала ему смерти, его дочка, у которой было самое доброе сердце во всём этом загнивающем мире. Но он прогнал её, невольно, в порыве гнева и ненависти ко всему миру и самому себе, приказал ей уйти. Как бы он хотел вновь услышать её голос, но как только он её видел, в памяти всплывали краткие моменты того, как она поддержала мать и брата, отрёкшись от родства с отцом.       Может быть, он и по полному праву ненавидел её. Он имел полное право ненавидеть их всех. Тьма отозвалась тишиной, подтверждая его мысли. Стены цитадели затряслись и тут же затихли. Оковы дрогнули и сию же минуту сковали его ещё крепче… Его время скоро придёт.

***

Кровогорье. Земли близ Амхарской провинции.

Седьмая эра. Двести девятый год.

      Солнце уже опустилось за горизонт, и все от совсем юных ребят, до стариков, полных жизни, запели, пускаясь в пляс. Песня «Последний пляс в тенях», у аст’кайменов звалась иначе, они называли её «Последний час», молодые ребята её не очень любили, песня рассказывала о тех временах, когда храбрые легионеры, да и любой уважающий себя воин, шли в свой последний бой.       Да и саму песню в империи пели в самый тёмные времена, когда и вправду необходимо было идти в последний бой. Но молодым она не нравилась из-за своего темпа и смыла, ведь обычно её надо слушать, а не танцевать под её исполнение.       Аст’каймены в который раз запели эту песню, у этого жизнерадостного народа редко встретишь поистине печальные песни, «Последний пляс в тенях», или «Последний час», была именно такой. Слова её были и печальны, и веселы одновременно. Под эту песню, словно под бравый марш барабанов легиона, солдаты шли умирать.       С невиданной силы костры запылали, поднимая искры к небу, окутывая палатки ярким огнём.       По всему лагерю разошёлся пожар. Палатки и всё, что в них находилось, горело ярким пламенем.       Люди бежали, кто куда, кто подался к реке, что протекала рядом, кто искал спасения в лесу, из которого табун аст’кайменов недавно вышел. Чёрный дым пожарища, что клубился в ночное небо, был виден за несколько лиг отсюда. Женщины, мужчины, старики, даже дети пытались спасти свои пожитки, сражаясь с пламенем не на жизнь, а на смерть. Огонь окутывал кожаный палатки и те полыхали, словно были политы маслом или жиром. Фургоны, в которых обычно перевозились все вещи, вместе с лошадями уже при первых признаках отогнали в чистое поле, для сохранности. Горел недавно обустроенный привал, еда, одежда и прочие пожитки странствующих аст’кайменов. Праздный и веселый народец сейчас яростно сражался за остатки своих вещей, в один миг, привал с песнями, танцами и сказками превратился в сущее пекло, словно сам Келтрик, или как его звали аст’каймены — Огненный Клык, решил спалить один из караванов странствующего народа. Но перед пожаром они веселились. Плясали. Пока не пришёл человек в чёрных доспехах, украшенных лавовым орнаментом.       Паника охватила абсолютно всех, но возможно, с пожаром можно было справиться, если бы не хохот. Этот зловещий хохот, холодное хлопанье и бряцание латных доспехов. Когда огонь перекинулся на две рядом стоячие палатки, из их согревшего основания вышла тень, обернувшаяся мужчиной в чёрных доспехах, что приросли к костям. Нельзя было понять, что выгравировано на этих доспехах. Мужчина, чьё лицо было искорежено и иссушено, замолчал. Именно в этот момент все бросились бежать. Даже те, кто бывал на войне, те, кто славился храбростью, все бежали, пред ними предстал Падший или как они его звали, Таешарен. Таешарен, проклятый, с древнего наречия. Слово, что часто используется, дабы окрестить кого-то злым человеком, братом Ненасытного. У Падшего не было времени гоняться за ними, затмив огонь тьмой, он оставил целым лишь один шатёр, увешанный оберегами и прочими побрякушками из костей дракона, грифона и веток винограда. В шатре, присев на колени, сидел старик, одетый как шаман, в шкуру грифона и разные обереги. Падший стоял пред ним в полный рост, однако старик лишь приоткрыл глаза, показывая, что гостя он не боится. Первым заговорил Падший, — Вот мы и встретились старый враг. — Прохрипел Падший присев на корточки. — Долго же ты меня искал. — Отозвался старик. — Кто ты, слуга Ненасытного? — спросил старый муж. — Карин Кикспаргх. — Ответил он. Старик сжал зубы и обратил взор на противное и ужасное лицо Падшего, затем спросил. — Чего ты хочешь? — Старик держал в руках меч в серебряных ножнах. Падший посмотрел на меч и брезгливо отшагнул назад, выхватывая свой клинок. Старик в одно мгновение поднялся и ловко вынул меч из ножен. Темный металл лезвия заставил Падшего показать единственную эмоцию — страх перед освященным клинком из адамантита. Но страх сменился на злость и ярость — Долго же ты жил среди этих крыс, старик! — Прошипел Падший, обнажая свой клинок.       Старик не стал ждать. Проведя серию атак, из положения сверху вниз, нанося мощные рубящие удары, заставляя Падшего отступить из шатра на открытую местность, он начал бой.        Огонь уже успокоился, и два воина бились на пепелище. Мужчина не давал Падшему возможности опомниться, святой адамантит бил проклятый орнаментный доспех Падшего, принося ему боль и ожоги. Однако каждая рана моментально заживала, и вскоре старый воин устал, переходя из атаки в оборону. Соприкасаясь, два клинка, святой и проклятый, источали искры огня. Падший бил яростью, силой и неестественной мощью. Старый воин не мог долго сопротивляться его атакам. В нём не было крови дракона, или силы богов, но в нём был праведный гнев и многолетний опыт. Падший брал вверх. Он не чурался наносить подлый удары, подножки и неожиданный, рискованный финты и выпады с уязвимых положений. На его стороне была сверхъестественная сила и нечеловеческая ярость, пропитанная ненавистью абсолютно в каждом движении. Старый воин припал на колени, поняв, что битву он проиграл. Падший выбил святой клинок из его рук и прислонил проклятое острие к горлу противника. Но Падший остановился, вернул меч в ножны и отошёл на пять шагов назад, встав на одно колено, склонив голову к земле. Дым, что ещё окутывал некогда полный жизнью лагерь, принял форму мутного призрака с голодными красными глазами. — Ты долго сопротивлялся. — Прошипела тень. Старик гордо поднял голову и плюнул её под ноги, если они у неё были. — Член Ордена А’хорант. Тот, в чьих жилах течет благословение сестёр Нерана, пал на колени пред тем, с кем поклялся биться до смерти. Какие же вы жалкие глупцы, раз верите в то, что предназначены биться с моими слугами. Хотя, стоит дать тебе поблажку, до твоего возраста редко кто доживает, и редко кто будет жить с бродягами… — Хохотал Падший. — Чего ты ждешь, отродье! Руби! — Старый воин перебил тень, и был готов принять смерти. — Тот, кто заточён в Цитадели Эдхута не может быть свободен, пока соблюдён Пакт Проклятых! — Вновь прокричал старик. — Скоро оковы падут, но убивать тебя нет смысла. Ты донесёшь послание до своих братьев. Передай им. — Тень оказалась за его спиной, и тихо шепнула ему а ухо. — Настанет день, когда солнце затмит крылатая тень, тишину разорвёт рёв и Лок-Хай’Эред падёт, не успев возродиться! — Тень исчез в миг, а с ней исчез и Падший. Стрик прислонил лоб к земле и застыл в молитвенной позе. — Боги, помогите всем нам… дайте силы… — Старик посмотрел на небо и понял, что больше не может прятаться, что от судьбы не убежать, её можно только принять.

***

Рок’Яндар.

Седьмая эра. Двести девятый год.

      Эта ночь в горах Баордар была необыкновенной спокойной и тихой, для этих-то мест. Ветер завывал на вершинах скал, сгоняя с них снег. Звёзды были как всегда прекрасны. Остриё Юмкары приближалось к Глазу Дракона. Грифон расправлял Крыло, а Змея подползала к Воину. Красный дракон наблюдал за этим уже несколько часов, и заполнив свою тоску по свободным полётам, взмыл в небо и направился к самой высокой скале, толи за просьбой и советом, толи за предостережением. Размах его крупных и длинных крыльев был способен затмить часть солнца.       Прилетев на самую высокую скалу, красный дракон приземлился рядом с драконом, чешуя которого была белоснежна, подобная бриллиантам, а шипы и когти были чёрными, как эта ночь. Красный почтительно склонился перед белым. — Мурсолькар, Балкрас Бронегрыз — Голос белого дракона, пожелавшего гостю мирного неба над головой, был подобен голосу Великого Змея. Балкрас склонил красную голову с золотыми шипами. Его голос был похож на гром: — Нархильпаль, Рахварион Мудрый. — Балкрас поделал Рахвариону славной битвы; драконы обратили свой взор к небу. Вновь говорить начал Балкрас, гордо, порывисто, будто он был в бою: — Ты чуешь это? Ощущаешь своей чешуёй? Слышишь в завываниях ветра? В волнах моря? В криках битв? Пламя, внутри тебя, что разжигает рогтмурголар, нашу первородную кровь? Скоро мы вновь будем покровительствовать над такойра, над всем смертным родом! — Неужели ты не понимаешь? Наш род не готов! Ещё слишком рано! — Ответил Рахварион, оскалив пасть. — Нет, не рано! Сейчас самое время, такойра… смертные… разобщены, они готовы перекусить друг другу шею! Мы можем быть сплочёнными, сильными, вновь стать Ка’Джор’Вар! Царями Неба и Земли! Нужно лишь повести одну сторону к победе! Стать для них Вар’Хал’Дар! Повелителями закона и порядка! И тогда, мы вновь будем править ими и вернём Наделасторан! — Рахварион отрицательно рыкнул, мотнул головой, испуская из ноздрей дым и ответил: — Нет, я не стану частью твоего безумного плана! — Прорычал старый мудрец. — Но как же так? Ты один из мудрейших нашего рода! Неужели ты будешь сидеть в стороне? Только Дюжина Мудрейших видела самого Баордара Первородного и ты был удостоен такой чести! Неужели ты хочешь скрываться здесь до окончания времен? А как же величие нашего рода? Как же право править всем этим миром, ведь мы вечны, а такойра лишь песчинка во времени! — Возмущённо и обиженно закричал Балкрас, своей обидой содрагая небеса и горы. — Баордар Первородный был нашим отцом и братом Дюжины Основателей! Брат мой, это не наш путь! Мы можем побороть свою природу и достичь большего, и мы должны помочь самим себе и другим расам! Нам нужен Брундайовад! Тот, кто крылат без крыльев! Нам нужен Наследник Нерана! — Рахварион говорил сдержано и учтиво, соблюдая правила гостеприимства, зная, что его собеседник ещё юн, даже по меркам драконов. Балкар же вспылил, поднявшись на задние лапы и зарычал, испуская пламя из пасти: — Брундайовад! Жалкий такойра, что смеет называться нашим братом? Как только он объявиться, я перекушу ему шею и сожру с потрохами! — Драконы больше не говорили. Лишь кивнули другу друг. Балкрас поблагодарил Рахвариона за гостеприимность и улетел куда-то на юг.       Рахварион знал, что за проступки Балкраса придётся платить всему роду драконов. Может показаться, что ему было всё равно, но Рахварион мечтал о том, чтобы его род вновь стал Ка’Джор’Вар. Но познав сквозь время битвы, победы и поражения, приобретения и утраты, приняв и обуздав свою гордую и страшную природу, он понял, что его роду нужно развиваться и становиться чем-то большим. Некоторые считали, что они должны шагнуть назад и пробудить в себе первородную кровь и установить Тиранию на весь Климэнд. Род драконов тоже был разобщён…