Никогда не звучавшее имя

      И тут Бхима, так и оставшийся полуобнажённым, выходит из теней и нарочито медленно, вразвалку, играя мускулами, движется по неравномерно освещённому залу. Дед Бхишма тут же делает короткую условную отмашку, и стража бегом срывается со своих мест у дверей и выстраивает живую стенку между Бхимой и махараджей, отгораживая от нас заодно и всех остальных — Видуру, Бхишму, Викарну, Сушасану, Шакуни, Суйодхану с Карной…       — Поведайте мне, недалёкому и не слишком сведущему Врикодаре, уважаемые знатоки законов, могу ли я высказаться в этом собрании благородных людей, — предлагает Бхима, пройдясь вдоль этого строя, как тигр вдоль деревенской изгороди. И его голос тоже звучит в сабхе едва ли не впервые, доселе никогда этот любитель кухни не рвался выступить здесь по вопросам управления государством.       — Твои права восстановлены, сын мой Бхимасена, и ты можешь говорить, — определяет Дрона.       — О Суйодхана, о Сушасана! — Бхима поворачивается к обоим названным. — Да удостоятся мои слова вашего внимания. Почтенный старший брат Суйодхана, за то, как ты приказал поступить с нашей женой, не помня родства и закона… — и на этом нас сметает нечеловечий, ракшасий рёв: — …клянусь забыть родство и закон и прикончить тебя как бешеную собаку! — он бьёт по своему бедру. — Уже сказал — перебью тебе бёдра, сокрушу кости! — Бхима вытягивает перед собой громадные стиснутые кулаки и потрясает ими, сосуды в его глазах полопались, оскал жуток, побуревшее лицо нечеловечески искажено, а слова теряются в рёве и рыке. — А ты, Сушасана, радость Куру! Ты поносил её, схватил за волосы, занёс руку над её одеждой! Клянусь, что буду пить твою кровь, красную, как шелка Драупади! Что разорву твою грудь!       — Что такое, муж ракшаси и сам ракшаса? — запрокидывается от хохота Сушасана, ни крохи не устрашённый.       — Мало тебе? Я всех твоих братьев прикончу одного за другим — каждого, кто здесь стоит, кто принимает участие в этом поношении! Я посмертьем своим клянусь, что исполню всё это!       — Бхимасена, опомнись! Если считаешь, что здесь произошло нечто противное справедливости, повелеваю отдать дело на суд старших…       — А я убью Шакуни, — хрипловатый, как со сна, голос. Этот даже не обещает — этот без прикрас сообщает о будущем. Горцы суеверны, и насмешка разом сползает с лица Шакуни.       — Санджая, это же голос моего племянника Сахадэвы? — Дхритараштра беспомощно поворачивает голову вправо, влево. — Сахадэва, ты ли это сказал, мальчик мой? Остановитесь, семья, сыновья!       — А ты — мой, Карна, — серебряно возносится над собранием призыв, неповторимый и неодолимый, как небесная песня гандхарвов. — Знаю, нам не добраться до твоего драгоценного друга Суйодханы, пока ты дышишь и держишь лук. Но душа твоя обмелела, когда ты оскорбил чистоту и целомудрие женщины. И поэтому в честном бою, один на один, стрела против стрелы, искусство против искусства и оружие неба против оружия неба, я возьму твою жизнь. Время миру узнать, кто из нас первый лучник Арьяварты!       — Всегда ждал этого, Арджуна, — Карна, оказывается, умеет улыбаться от сердца, и что это за улыбка! Словно пригоршню золота метнули поверх россыпи серебра. — Теперь недолго, надеюсь?       Но Арджуна отвечает Карне не словами. Он поднимает руку, в которой зажат кусок песчаника, отломанный от плинта ближней колонны, и медленно крошит его в кулаке на мелкие частицы. И ведёт этой рукой, рассыпая перед собой песчинки, ведёт, медленно перечёркивая этим движением своё лицо, свою безумно-светлую ответную усмешку — как стрела перечёркивает лук... Эти песчинки каждый в сабхе понимает без объяснений: так они полетят — стрелы Арджуны. Без счёта. Без возврата. Без милости.       — Стоять, безумцы! — свирепеет дед Бхишма, видя, как делает шаг вперёд Накула. — Прекратите! Следующему, кто захочет здесь в чём угодно поклясться, сломаю хребет собственными руками!       Тогда старший из двух младших, весёлый прожигатель жизни, любитель загонять диких зверей и трепать ручных, тот, кто и с сыном возится как со щенком, поворачивается ко мне и обещает своё «убью» молча, одними глазами, одной мне.       Юдхиштхира наконец оживает. Медленно поднимает непокрытую, растрёпанную голову.       — Бхишма, дед, позвольте мне говорить, — он сглатывает и выталкивает слова, словно раненый выплёвывает кровь. — Я никого не пообещаю убить, ведь только я… навлёк на себя, на своих лучших в мире братьев… и на неё, на Драупади… столько несчастья. Во мне — корень всех зол. Причина всех бедствий. Я… совершил… страшный грех, и поэтому я больше не останусь ни в Хастинапуре, ни в Индрапрастхе. Я ухожу в изгнание… и я…       — Один раз уже уходил — до первой попутной сваямвары!       — До следующей невесты Арджуны! Кто тебе поверит?       — «Не останусь в Индрапрастхе?» Гляньте, какое великодушие! Ты проиграл Индрапрастху, она больше не твоя!       — Что ж, меня вполне устраивает! Бхарата вздохнёт свободнее без тебя, святоша!       — Повелеваю: стой, внук! Не даю тебе благословения уйти!       — Пусть уходит, — воздевает окутанную парчой руку Шакуни. — Поверьте, досточтимый, у этого несчастного нет лучшего пути. Пусть кончит отшельником.       — Какое бесславие, какой позор… — Видуре, вероятно, представляется, что он сетует шёпотом. — У нас, в великой Хастинапуре, столице мира, городе городов… Столько поколений без междоусобиц… Перед лицом великого Бхишмы, а ведь он когда-то пожертвовал правом на трон, лишь бы не внести раскол в семью… Столь просвещённая, столь сплочённая, лучшая из царских династий…       Самый рьяный знаток ритуалов и речей, не исполнив ни единого ритуала, не прощаясь ни с кем, не поднимая глаз на родных, подобно прокажённому, подобно неприкасаемому, неверными шагами ищет дорогу к выходу. Двоюродный дед голосом как в бою приказывает ему не дурить и вернуться — Юдхиштхира не оказывает повиновения старейшему в роду. Бхима растерянно медлит, но Арджуна не колеблясь срывается с места и следует за старшим. Поравнявшись с Бхимой, он говорит ему три слога — моё имя, и Бхима поднимает меня на руки и несёт по сумрачным переходам, галереям и дворикам, словно слон схватил меня своим хоботом и уносит по воздуху. Перед нами я вижу спину Арджуны, все его мускулы страшно напряжены, каждый волосок на теле вздыблен, его невидимая ноша больше, чем ноша Бхимы. В груди Бхимы ворочается бессловесный рык, он притискивает меня к себе так, что впервые в жизни его руки причиняют мне боль — и чем мне больнее, тем безопаснее. Накула и Сахадэва нагоняют нас, я прислоняю голову к плечу Бхимы, чтобы посмотреть на них, Сахадэва идёт с остановившимися глазами, словно пытаясь прямо сейчас вырвать ответ у потустороннего мира, на прекрасном лице Накулы застыла насмешка над собственной готовностью к самоотречению.       Последние лепестки лотоса смыкаются вокруг меня. Их благоухание дороже сердцу, чем гордость, власть, сокровища и блага.       Мы вшестером уходим в чём были, из дворца, из города и из царства. Семейной сцене суждено завершиться без нас. Семья Панду удаляется в третье уже по счёту добровольное изгнание. На улицах обманывающие зрение сумерки, хотя до заката ещё много часов. На огромный город за нашей спиной готова рухнуть чёрная гора грозы, страшно заливаются лаем и воем собаки и шакалы, в небесах сверкают беззвучные, без грома проблески, словно это днём летят метеоры, люди попрятались, а те немногие, кто остался на улицах, с ужасом смотрят вверх, они нас не видят, и у нашего ухода нет свидетелей.