Никогда не звучавшее имя

      — Матерью-Гангой клянусь, будет ли этому конец? — Бхишма взрыкивает и встаёт — белый лев на дальних скалах. — Суйодхана, говорю тебе как хранитель трона и рода: сегодняшние выходки лишат тебя надежд на престол!       — Осмелюсь возразить, почтенный дедушка, — чёрным львом огрызается на белого Суйодхана, — надежд здесь лишился кое-кто другой. Наследником трона и соправителем моего отца я, пожалуй, останусь, раз уж мой идеальный кузен так непоправимо опозорил себя и братьев.       Махараджа качает головой и впервые в жизни не поддерживает сына на людях:       — Суйодхана, довольно, зашло слишком далеко! Твоим братьям и их жене следует немедленно вернуть свободу и их богатства! Их край отныне под властью Куру, всё остальное будет по-прежнему!       — Обязательно, отец. Всенепременно, дед. Всё это названное я возмещу. Но не сию же минуту, о, вот уж нет, не сразу. Пусть сперва разойдётся молва об истинном лице безупречного праведника Юдхиштхиры. Именем этой ходячей добродетели меня, помнится, всегда упрекали в несдержанности, в несовершенстве?       — Суйодхана, остановись!       — Вот он, ваш любимчик, запряг ореховых лошадок и продулся в пух, спустил владения и богатства, просадил родных и даже самого себя! И хочется вам того или нет, но придётся признать, что игрок и слуга для императорского трона не годен! Что сыновья обесчещенной женщины не наследуют!       Это куда больше, чем заурядная месть за всё накопившееся... Упрочение новой власти. Бесповоротное, вернее убийства, устранение соперников. О Суйодхана, они ведь не были соперниками тебе, не хотели ими быть...       — Евнухи, сезамово семя, ячменная лузга! — Сушасана дополняет счёт оскорблений. — Всем известно, что у четверых из пяти нет своих детей!       — Сыновья, сыновья, — c тоской взывает старый махараджа, — эта игра стала невольным испытанием для всех, и никто его не прошёл. Юдхиштхира, мой Суйодхана, Карна, которого я так часто звал сыном… никто из вас. Не выдержал его и никто из нас, старших потомков Куру. И только один голос я расслышал сегодня… Драупади, лучшая из женщин, достойнейшая из невесток, я непременно должен наградить тебя. Подойди ближе, попроси старого человека о даре. Если у тебя есть сейчас просьба, выскажи её поскорее.       Эта настойчивость неспроста, и я понимаю, зачем махарадже именно я, как он хочет вмешаться, не оспорив решений своего любимого первенца.       — Просьба есть, о царь!       Подвывания ветра и удары грома так и вторят каждому моему слову, здесь, в глубине дворца, во внутренних покоях, где ничего подобного не должно быть слышно, и мне приходится напрягать связки:       — Меня, царевну Панчалы, императрицу Индии, вашу же невестку, в этом зале назвали ставкой в игре, а когда проиграли, то объявили рабыней! Нет единства мнений, законно ли это сделано! Пусть подтвердит махараджа, что я свободна!       — Я охотно подтверждаю это, во всём совершенная, — слепец величаво наклоняет седую голову, отягощённую диадемой Хастинапуры. — Твоя приверженность закону похвальна, ты поистине заслуживаешь дара, не одного дара!       — Но, царь! — тут же продолжаю я. — Плохо, когда у свободной женщины муж — невольник. Плохо, когда сыновья свободной женщины зовут отцами рабов. Пусть четверо моих мужей, Арджуна, Бхима, Накула и Сахадэва, тоже будут освобождены.       Это Юдхиштхира слышит. Это по справедливости, хвалят меня его глаза, взгляд, в котором, огненной лавой обрушиваясь в ледяную реку, смешивается нестерпимый стыд за себя — и гордость за меня. Я это заслужил.       — Ты попросила о втором благе, Драупади, — махараджа кивает одобрительно. — Это твоё желание тоже будет исполнено царём. Есть ли ещё просьбы?       — Есть, последняя, главная, — поскорее говорю я. — Пусть будет по той же причине освобождён мой муж Юдхиштхира, старший из сыновей Панду, самый почитаемый, тот, кого мне нужно было назвать отдельно от его братьев.       Наверное, и в следующих перерождениях мне не забыть, в какие лучистые алмазы превратились глаза Царя Справедливости за миг до того, как ладони и влажные от испарины волосы вновь заслонили его лицо.       — Вот это женщина! Что за стойкость, что за верность! Когда ещё увидишь, что прекрасная дэви не ввергла в беду, а спасла от беды пятерых мужчин?       Надо же — Карна. Язва и пересмешник, но умеет словами не только наносить и растравлять раны. Так значит, хоть твоё сердце равнодушно к внешним совершенствам, золотой панцирь не защищает его от красоты чужого поступка, от благородства врагов? Разглядел меня наконец? В любом случае — слишком поздно, Карна, ты уже ничего не изменишь.       — Нет! — с вернувшейся яростью говорит Суйодхана, от которого ускользает месть, чей замысел не исполняется до конца. — Нет, отец, нет же, нет! Раз вы освобождаете их прямо здесь и сейчас — пусть убираются в изгнание! Пусть скитаются, скрываются, бродят неузнанными!       — Драупади, по закону и по правде возьми своего мужа Юдхиштхиру, — указывает вперёд незрячий царь.       Я подбираю из груды одежды широкую императорскую уттарию и возвращаю её на плечи Дхармараджи, он содрогается всем телом и так сильно, словно я накинула ему на шею не зелёную парчу, а древесную змею.       Далёкий голос продолжает неистово кричать:       — …А если их узнают — пусть тогда их изгнание длится ещё столько же!       — Суйодхана, мы не на подмостках и не на ходулях, чтобы всерьёз обсуждать такое!       — Вот их, всю эту бешеную стаю жёлтых псов вы оставите на свободе? Отпустите назад в их Кхандаву? После того, что здесь произошло? Отец, вы понимаете, что это означает войну? Понимаете, что вы только что погубили наше Куру?       — Не я, это ты губишь себя и царство! Проси большего, Драупади, — вновь поворачивается он туда, где слышал мой голос. — Проси ещё.       Назвать следующими наш город и землю, со склонённой головой принять отнятое из рук этих людей?       — Ничего не стоит просить сверх меры. Теперь, когда мои мужья свободны, все возможные блага они добудут сами.