Я вернусь завтра

— Актеры на сцену. В закулисном пространстве голос казался каким-то искусственным. Его звук тонул в бесконечных декорациях, расставленных по обе стороны широкого коридора, по которому спешили актеры в костюмах-шахматах. И лишь два «короля», черный и белый, неспешно следовали за основной труппой. Они грациозно шагали в одном темпе, чуть соприкасаясь локтями, а взгляды, устремленные в направлении сцены, выражали спокойствие и удовлетворение. Свободные, почти прозрачные костюмы не могли скрыть всю красоту тел. Да они и не были для этого предназначены. Каждый мускул, четко прорисованный под белоснежной, будто фарфоровой кожей одного мужчины и бронзово-золотой другого, манил взгляд. Идеальные, словно вылепленные из чистейшей глины черты их лиц привлекали внимание с первого мгновения и уже не отпускали. На них хотелось смотреть вечно. Черное и белое. Добро и зло. Они неразрывно следовали бок о бок, и, раз увидев их вместе, уже невозможно было представить друг без друга. Едва в зале погас свет и раздались первые робкие звуки скрипки, голоса стихли, и публика в предвкушении заполнила своим вниманием медленно открывающуюся жадным взорам сцену. Всего несколько световых пятен освещали глубокую темноту, и лишь отблески умело выставленного контрового света несмело обрисовывали силуэты изысканных в своей простоте декораций и актеров, застывших в невероятных, сложных для восприятия и понимания позах. Несколько мгновений ничего не происходит, и только к нежной скрипке постепенно присоединяется стройный хор других инструментов. Увертюра уверенно исполняет свое неизменное предназначение — погрузить зрителя в происходящее на сцене, безоговорочно покорить его внимание и заинтриговать. По мере развития мелодии свет постепенно оживает, переплетаясь с нотами, извлекаемыми утонченными пальцами музыкантов. К завершению увертюры весь зал словно перенесся в параллельную реальность в ожидании увлекательного действа. И лишь один человек не поддался обману, прочно уцепившись за реальность. За свою личную реальность. Взгляд карих глаз подернут пеленой волнения. Тонкие пальцы, обтянутые огрубевшей за долгие годы работы с металлом кожей, цепляются за полированные подлокотники, едва не оставляя в них трещины. Дыхание прерывается, и сердце пропускает несколько ударов. Возвращается к жизни, ведомое размеренным не громким, но настойчивым ритмом ударных. Ноздри чуть раздуваются при каждом глубоком вдохе, и лишь это выдает жизнь, все еще теплящуюся в замершем в бесконечном ожидании теле. Цепкий взгляд крадется по все еще неподвижным актерам, пытаясь отыскать знакомый силуэт. Тот, который помогал выжить там, где не выживают. Тот, который заставлял дышать, когда больше не хотелось. Тот, перед которым отступала беспощадно пожирающая боль. На мгновение пространство охватывает непроглядная тьма, а в воздухе повисает густая, давящая тишина. Юнги еще сильнее вцепляется в подлокотники кресла, изо всех сил борясь с подступающей панической атакой, парализующей, заползающей под кожу, впивающейся острыми когтями в мясо. Он уже на грани, зависает над пропастью, готовый сорваться вниз в приступе никтофобии, когда спасительный свет заливает сцену, открывая голодным взглядам огромную шахматную доску с расставленными на ней фигурами, оживающими одна за другой. В ярком свечении Юн безошибочно выхватывает копну белоснежных волос, разлетающуюся от резких движений. В памяти мгновенно всплывает исходящий от них аромат, а кожа рук все еще хранит отголоски нежности при соприкосновении с ними. Время, до этой минуты медленно ползущее, лениво растекающееся в пространстве, вдруг словно оживает, разбуженное бурей эмоций в душе Юнги, и мчится с невероятной скоростью, увлекая за собой, не давая ни на мгновение остановиться, дабы запечатлеть в памяти все еще до безумия любимое лицо, все еще до оглушительной боли желанное тело. Сцены сменяют одна другую. Разразившаяся на поле борьба проносится перед глазами Юнги, утягивая его за собой. Зло наступает, атакует безжалостно. Иногда позволяет светлой стороне почувствовать надежду, но вновь отбирает ее, настойчиво и безоговорочно. Фигуры в белом отчаянно бросаются на защиту своего короля, но падают бездыханные, сломленные беспощадным злом. И на короткое мгновение свет, льющийся на них, окрашивает девственно белые одежды в алый. Белый король мечется от одной жертвы к другой, в отчаянии пытаясь отыскать в безжизненных телах своих подданных защиту. А со всех сторон к нему подбирается тьма. И вдруг все замирает. Время словно останавливается, а сцена погружается в темноту. А когда лучи света вновь прокрадываются сквозь густую мглу, на доске остаются лишь две фигуры. Два короля заходятся в безумном танце-поединке. Все отступает, и остаются лишь идеальные тела, каждое движение которых отточено до остроты лезвия. Взгляды, пронзающие друг друга, рвущие по живому, ранящие сильнее, чем удары. И единственно возможный исход: побежденный и победитель. Покоренное добро на коленях перед завоевателем-злом. И рука, занесенная над светловолосой головой в смертельном ударе. Тишина повисает в пространстве огромного зала. Кажется, слышно даже биение сердец. Но и эти едва ощутимые скорее на подсознательном уровне звуки застывают. Секунда, две, три… Черный король медлит. Смотрит на белого сверху вниз, а алые губы искривлены в дьявольской улыбке. Ему мало видеть свою жертву побежденной. Он жаждет с головой окунуться в страх, плескающийся в испуганных глазах. Легким прикосновением он вынуждает белого короля посмотреть на него. Улыбка медленно сползает с губ зла, оставляя на них горечь от совершенного. Словно во взгляде своей жертвы победитель видит себя самого, сгорающего в пожаре собственной жестокости. И вот уже Черный король преклоняет колени перед своим врагом, сдаваясь на его милость. С покорностью готовится принять из рук того любое наказание, даже самое жестокое. И добро казнит. Жестоко казнит безграничной нежностью. Растапливая пропитавшееся ледяным холодом зло, согревая его в своих объятиях. Убивая своей всепоглощающей любовью и вновь возрождая. Но уже не зло, а отражение самого себя. И лишь обрывки черной одежды в руках Белого короля напоминают о былой сущности. С последними звуками музыки в зале повисает восторженная тишина, внезапно взрывающаяся шквалом аплодисментов. И лишь один из нескольких сотен покоренных представлением зрителей молча поднимается и выходит из зала. Выходит, чтобы завтра вернуться сюда вновь.