Киберформирование. Осколки жизни в пасти динобота

      Вехиконы разбегаются и прячутся под навесами. В лицо дует ветер, несущий в себе запахи сырости и надвигающегося дождя. Деревья звенят кристаллическими листьями, временами разбрасывая разноцветные блики на землю, пропуская сквозь себя изредка прорывающиеся меж густых тяжелых туч солнечные лучи. В уме всплыла картина опадающей огненной кленовой кроны в парке недалеко от некогда моего дома. Запах тлеющих, наполовину разложившихся первых упавших листьев, лежащих под всей этой золотой грудой, всегда сопровождал этот внешний блеск. Внутренний образ, сложенный из воспоминаний, начал постепенно накладываться на реальность. Большие стволы с раскидывающимися извилистыми щупальцами-ветвями начали заполонять всё небо, скидывая огненный лиственный дождь на пугливых вехиконов. Ливень хлынул с небес резко и неожиданно, прибивая запахи осени к земле. Сырость, расползающаяся от дождя и вмиг промокшей почвы, забирается под броню, вызывая странное чувство брезгливости и ностальгического блажества. Захотелось поёжиться, но тело не желает двигаться, растворившись в ленивом, заворожённом оцепенении. Крики, ругань, громкий шум нескончаемого потока небесной воды вводят в гипноз, доходя единым белым шумом до мозга. Ощущение тягучести передалось и на оптику, совершенно не желавшую перевести взгляд на что-то другое, нежели на двух работяг на другом конце площади недалеко от медбэя. Они пытаются поднять большой ящик, их ноги разъезжаются на вмиг размокшей земле. Тяжелая ноша падает, едва не придавив вехикона поменьше. Ругаются. Снова пытаются поднять… А огненные листья сыпятся им на головы, и никто, кроме меня, не сможет этого увидеть…       Картина разбивается вдребезги, вызвав острый приступ животного испуга, стоило шаткой конструкции из стройматериалов с чудовищным скрежещущим грохотом обрушиться под очередным порывом шквалистого ветра прямо у меня за спиной. Раздраженно тряхнула головой. Настроения нет совсем. Только глухая тоска да медленно вскипающее раздражение. Нет сил двигаться. Да и желания, откровенно говоря, тоже.       Взгляд невольно выловил синий корпус промелькнувший среди вехиконов. Мех быстро прошмыгнул под навес, расположившийся прямо под раскидистой кроной дуба. Он ловко забрался на бесхозные ящики, устроившись рядом с другим дознавателем. Баррикейд приподнял надлинзовую дугу, стоило ему только заметить своего коллегу. Или друга? Я до сих пор не поняла, друзья они или просто невольные спутники в этой войне. Зеленые молнии засверкали на лице трехрежимника, отражаясь в синих элементах его брони и озаряя капли осеннего ливня, отгораживающие меня водяной стеной от него. О чем они говорят? Не могу расслышать из-за дождя. Дверцы с числом «13» скучающе покачиваются в такт словам его коллеги. Почему ему скучно, если это именно он завел разговор? Или все-таки не он? Хочется услышать, но я не могу. Остается только смотреть. Наблюдать. Это единственное, что мне всегда оставалось делать. Единственное, что действительно удавалось делать. Перевожу взгляд с его лица на руки, кисти, пальцы, оканчивающиеся острыми когтями. Странно это. Зачем они ему? Но смотрится красиво. Аккуратно даже. У меня тоже пальцы острые, но они не похожи на когти. Они просто острые, как ножи. Тоже хочу когти, но пойдут ли они мне?..       У него такие плавные движения. Выверенные. В природе я видела такие движения только у кошек.       Перемещаю взгляд дальше. Лопасти подрагивают, стряхивая с себя воду, которая успела попасть за те полминуты, которые он провел под ливнем. Окуляры то расширяются, то сужаются в такт его словам и эмоциям. Пожалуй, из-за отсутствия у него как такового лица, его оптика — самая выразительная часть всего его тела. Только потом идут руки и лопасти. Это я уже давно заметила.       Будь он человеком, у него были бы миндалевидные глаза. Может, даже немного раскосые. Но так ли это? Я вот не слишкм похожа лицом на то, что было до киберформирования. Интересно, сколько бы ему было лет у нас? Тридцать пять? Сорок? Не знаю. Был ли бы он брюнетом? А может шатеном? Блондином бы ему совсем не пошло. А вот плечи точно были бы широкими. Рост, наверное, не сильно высокий. Точно не выше меня.       Красная оптика замерла, но он так и продолжает говорить. Не своит с меня взгляд, а зеленые разрды так и родолжают мерцать на его лице. Я не отвожу свой. Раньше, я бы опустила взгляд вниз, отвела бы в сторону, но… Не сейчас. Мне настолько не хочется двигаться, что я просто смотрю ему в глаза. В упор и не скрываясь. О чем он думает в этот момент? Хотела бы я знать…       Раньше всегда отводила взгляд, лишь бы он не заметил, что я смотрю, а он всегда замечал. Он… он…       На ум пришел образ. Образ, который я когда-то затолкала так глубоко, как только могла. Когда-то я также смотрела в глаза… другого создания. Другого человека. Темные. Я так и не поняла, какого цвета они были. Может, правый был с парой зелёных пятен. Сколько раз смотрела, да так и не поняла…       В искре похолодело. Будь у меня дыхание, оно бы сбилось к чёртовой матери. Будь у меня сердце, оно пропустило бы пару ударов, вызвав неприятную аритмию. На миг корпус ударило в жар. Мне даже показалось, что капли, нещадно бьющие мой корпус, начали резко испаряться. Цикл вентиляции сбился, будто из меня весь дух выбили. Вышибли ударом молота об наковальню. Отставить панику. Перестань паниковать. Нет повода. Все нормально. Его здесь нет…       Не смей вспоминать его лицо. Не смей вспоминать голос. Его больше нет. Его нет, и никогда не будет. Мы больше никогда не встретимся с тем человеком. Потому что людей больше нет. Их попросту больше нет. И его… я больше никогда в жизни не увижу и не услышу. Как бы ни хотелось…       Насильно заставила себя думать о чем-то другом. Заставила сфокусироваться на красной оптике в семидесяти метрах от меня. Насильно прогнала образ темных глаз, шутливо приподнятых бровей… Смотри на реальность. Перестань смотреть на фантазию. Выключи это внутреннее кино…       Багровая оптика мигнула, синий шлем склонился к левому плечу. Что отразилось у меня на лице в этот момент? Смог ли он прочесть что-то у меня во взгляде? Наверное, нет. Я бы и сама, посмотри на себя со стороны, не смогла бы. У меня невыразительное лицо, когда я не хочу, что бы кто-то знал, что у меня на уме. Оно попросту застывает. Я сама застываю.       Продолжаю смотреть в эти красные окуляры, запоминать черты лица, форму глаз, мимику… Как делала когда-то.       Я думала, что больше никогда к этому не вернусь. Что мне больше никто не будет интересен. У Вселенной, похоже, тоже есть чувство юмора.       Интересно, с ним можно поговорить как с обычным человеком? Можно ли мне шутить с ним? Получится ли у меня найти с ним общий язык, или все и останется так? Он меня тренирует, а я просто очередной ученик, которого можно будет потерять в бою, а потом найти нового и обучать?       Не знаю. Он перестал меня гнобить. Стал больше объяснять, показывать. Особенно, когда Шаттер не видит. Он стал терпеливым.       Возможно ли вообще подружиться с десептиконами? Или конкретно с ним? Я не хочу думать на этот счет. Я не хочу, чтобы все кончилось, как в прошлый раз… Я не хочу снова довериться кому-то и… Остаться ни с чем. Не хочу снова терять. Не хочу болтаться в неизвестности, так и не спросив. Не хочу… Не хочу вспоминать, но мысли упорно начинают подкидывать образ худого мужчины с теми непонятными глазами. Его веселый в компании, и бархатный в спокойствии голос… Не смей вспоминать. Убери к чертовой матери эти воспоминания. Они больше не принадлежат этой реальности. Его больше нет ни то, что в моей жизни, его больше нет нигде. Он не существует…       Показалось, будто к горлу подкатил ком, однако этого просто физически не может быть. Конструкция тела просто не позволяет. Но мне тошно. Больно… Страшно…       Двигаться все равно не хочется. Ничего мне дождь не сделает. Пусть хлещет по броне столько, сколько ему вздумается. Так даже лучше. Я просто не хочу двигаться с места, не хочу выпускать этот взгляд. Он — моя соломинка. Нельзя выпускать — иначе я захлебнусь. Появилось чувство, будто я снова переместилась во времена, когда я работала. Снова почувствовала себя человеком. Несчастным человеком, который всегда улыбается. Человеком, по потому никогда нельзя было понять, что вечерами он внутренне умирает и воскреснет по утрам, натягивая улыбку. Искренне вспоминает былое, искренне улыбается, а потом вспоминает, что этого никогда больше не будет, что все изменилось. И тогда… Лучше не знать, что творилось в уме у человека.       — На кого засмотелась, Летунья?       Я вздрогнула, но повернулась медленно, будто нехотя, на голос. КМ-0024 возвышался надо мной во весь свой исполинский рост. Его корпуса не давали ливню дальше полировать и без того унылый серый мой корпус.       — Ой, ёй. У тебя такой вид, будто кто-то умер. Флэтлайн вроде со Стивом спорит, Все остальные вроде на месте. Волчонок твой, новоприобретенный, вроде разговаривать стал, датапады сидит читает. Вроде все живы. Чего такая пришибленная?       — Да ничего, просто задумалась о прошлом, — говорю я, широко улыбаясь. — Да и погода по голове пришибла.       Какая привычная ложь. Сколько раз я так говорила, чтобы только меня не начинали расспрашивать о том, что на самом деле у меня на душе. Никому не надо это знать. Да я и объяснить не смогу. Но в этом ли причина? Нет, не в этом. Просто никто не проникнется. Никого этим не удивить. А я люблю удивлять. Иначе, про меня попросту забудут. Я ненавижу, когда про меня забывают тогда, когда я этого не хочу.       — Ну смотри, — естественно, он не поверил про погоду. У кибертронцев попросту нет метеозависимости. — Кстати, Флэтлайн хотел тебя видеть. Саундвейв тоже, но сейчас он разговаривает с Шаттер. Подойди к нему позднее, где-то к полуночи, лады?       Я кивнула, толком не посмотрев, кто из братьев говорил, но они этого даже не заметили. Люди часто не хотят замечать чужой боли. Они просто боятся, что чужие страдания могут разрушить их и без того хрупкий мировой покой. Покой, построенный на иллюзии того, что все хорошо, стабильно и в порядке. Толком не заметила, как направилась в сторону медбэя. Обернулась в последний момент, чтобы взглянуть на лицо Дропкика, но его уже след простыл. Глухое, давно забытое разочарование поскреблось на задворках искры и затылка. Чувство омерзения подкатило к горлу.       — Ещё немного и из тебя можно будет сделать паяльник, — скорее проворчал, нежели пошутил Флэтлайн, перекладывая контейнеры с платформы на стеллаж. — Что у тебя с настроением случилось опять? Что-то не помню тебя такой холодно злой.       — Что значит «холодно злая»? — спросила я, отмечая, что апатия начала отступать, давая место едва теплящемуся интересу. Знакомые, которым я доверяю, всегда были хорошим лекарством. Хоть и временным.       — Когда злая настолько, что лень пошевелиться. Все силы уходят на злость, а на движения ничего не остаётся. Знаешь, когда так злятся? Я помотала головой, нехотя, но всё-таки заставила себя шевелиться.       — Когда делать нечего. Бери вот это ящик и маркируй запчасти.       Я молча пошла выполнять поручение, подавив неожиданную вспышку гнева. Если он надеялся, что это поможет спасти меня саму от моих собственных мыслей, то он глубоко ошибается. Мне стало только хуже. Ничто так не пробуждает воображение, как монотонная работа. Одна за одной в уме всплывают сцены. От одних хотелось улыбаться, смеяться, от других плакать. Реветь навзрыд. Потому что больно. Мне никогда прежде не было так больно, как тогда… Когда мне пришлось уйти с работы, лишь бы больше не видеть его. А все почему? Потому что полюбила не того. Я так и не смогла спросить, что он чувствовал ко мне. Почему помогал, был так добр ко мне, и при этом игнорировал все мои попытки как-то сблизиться. Я так и не поняла ничего… От этого только хуже. Я так и не знаю ответ… А теперь никогда больше не узнаю. Потому что его больше нет.       — Флэтлайн.       — М?       — А как удалить воспоминания?       На миг мне показалось, что он застыл. Повернула голову. И правда, стоит, замерев с контейнером в руках, смотрит на меня не то с жалостью, не то с удивлением.       — Что ты хочешь забыть?       — Хочу забыть человека. Не полностью. Просто… Отношение к нему? Можно так сделать, чтобы помнить все, но не помнить, что чувствовал к кому-то?       — Можно, — медленно произнес он, но тут же, почуяв мою надежду, сказал как отрезал, — но я этого делать не буду.       Я молча кивнула, ниже опустив голову. Я почему-то даже не сомневалась в его ответе. Внутри теплилась надежда на грани отчаяния, но и она разбилась вдребезги, словно хрустальная ваза. Самое ужасное, что у меня нет ни одного негативного воспоминания. Все хорошие. От того ещё больнее. И когда всё это накатывает единой лавной, осбенно сейчас, когда уже гарантированно всё в априори не может быть так, как раньше, все эти воспоминани, все эти моменты становятся ядом.       — Любое прожитое событие — это опыт, СР. Извлекай из него урок, а не эмоции, — все же смягчившись, произнес медик. Мне показалось, будто он прочел мои мысли. Хотя, мне кажется, он уже достаточно живет на этом свете, чтобы с ходу читать таких юных обитателей мира, как я. Что ему мои двадцать шесть лет? Так, пшик…       — Постараюсь, — совсем тихо проговорила я, продолжая ставить маркировку на детали. Говорить не хочется. Думать тоже не хочется. Вообще ничего не хочется, кроме как вырубить этот нескончаемый поток образов в голове. Зачем я вообще о нем вспомнила? Не понимаю. Мне всегда казалось, что я пережила это, забыла к чертовой матери и жила спокойно, погрузившись в учебу, в новую работу. Но нет. Почему он возник в голове спустя столько событий… Я не помню, сколько времени прошло с тех пор, как я видела его в последний раз. Лишь помню, как ждала хоть одно сообщение от него, но так и не дождалась…       «Жду тебя на тренировочных, как закончишь у Флэтлайна. Хочу показать кое-что».       Руки на миг замерли, так и не донеся прибор для маркировки до металлической поверхности контейнера. Крылья невольно дернулись, горячая волна прошлась под закрылками и сомкнулась между кокпитом и искрой.       «Да, скоро буду», — написала на комлинк и тут же свернула внутренний экран.       Мне знакомо это чувство. Слишком хорошо… Руки трясутся.       — Улыбаешься. Дропкик написал?       — Что?       Я уставилась на Флэтлайна. Его язвительный взгляд так и кричал, о чем-то, но я так и не смогла понять о чем… Я редко понимаю намеки. А ещё реже… желаю их понимать. Он не ответил. Только сощурил лукаво один окуляр, покачал головой и вернулся к своей инвентаризации, помахав мне рукой в сторону выхода.       «Выметайся», — говорил этот жест. Я и побежала в объятия осеннего ливня, разнесшего запах металлической осени по земле.