amnesty resides in touch.

I’d like to think lot of things. That the wild dogs and spring fawns and the river sustaining us all belong to no one, and everyone. That some amnesty resides in touch. At least a reprieve, brief as it may be. - john sibley williams, from “the small book of yesterday,” louisiana literature (vol. 35, no.1, spring/summer 2018)

Смерть разлучает, окончательно и бесповоротно. Как же так получилось, что нас она свела? Дала то, чего у нас никогда не могло быть? Я не верю в судьбу, а она так жестоко шутит надо мной. Теперь, когда я начинаю забывать, мне хочется отдать бумаге те крупицы памяти, что еще не успели раствориться в потоке моих мыслей. Мне втайне хочется верить, что ты и не вспоминал, что этот сон оставил тебя, как только ты открыл глаза. Думаю, обстоятельства тут играют достаточно важную роль, я ведь ничего толком и не объяснил, поэтому потерпи немного. Врач медленно обрабатывает и закрывает рану не потому, что ему нравится видеть, как пациент до скрипа сжимает зубы от боли, а потому, что не хочет причинить еще большего вреда. Здесь нужна точность. Когда я впервые тебя увидел, я понятия не имел, что делать – гнать или протянуть раскрытую ладонь, что чувствовать – отчуждение или родство. Хотя мой выбор был очевиден, я знал, что рано или поздно руку придется отдернуть обратно, чтобы ты не укусил, а эмоции спрятать под замок. Это несложно, я так уже делал. Да только я не учел, что с тобой, как и со мной, холодный расчет не работает. Я опять принимал решение в последнюю секунду. Вы с Андреем так не вовремя и одновременно пропали. Нет, ты очень удачно исчез. Мне больше не нужно было беспокоиться о том, какое решение ты примешь. Ты не должен был вернуться, как и я. В тот день степь нас обоих проглотила, потому что мы рвали ее крохотный слаженный мир на части. К тебе мне путь был заказан – одонги и мясники бы разорвали меня на части, и на этот раз у меня за спиной не было армии, чтобы их остановить. Естественно, я спасал Андрея. Кто бы мог подумать, что обе дорожки в итоге приведут меня к одному и тому же исходу. Не такой эшафот я себе представлял, признаюсь честно. Моя казнь виделась мне до абсурда помпезной, с толпой людей в официальных костюмах, светом и золотом, в общем, настоящим праздником в честь моего поражения. А по итогу я удостоился лишь безлюдной степи, да горстки мятежников в качестве свидетелей, которым плевать было на то, кто я такой – Андрей Стаматин, убивший их друзей, или Даниил Данковский, пытающийся сохранить им жизни. Я смотрю в черное бездонное дуло винтовки – лицо моей смерти, и мне не страшно. Где-то на задворках своего разума я знаю, что не умру. Стреляют почти синхронно, через секунду я падаю на землю, но уже не ощущаю боли от соприкосновения с ней – теряю сознание гораздо раньше. А может я вовсе и не коснулся ее – пролетел сквозь, когда она распахнула свои глиняные объятия и приняла меня в них. Тут совсем не холодно и не темно, вопреки распространенному мнению. Ярко, тепло, босые ноги ласкает травяное море, ветер гуляет в волосах и одежде. Я уже видел этот сон. В нем я всегда один. Но не в этот раз. Если я здесь, значит со мной случилось что-то плохое – ты это знаешь подсознательно, хоть и никогда здесь не был. Бросаешься ко мне, как обезумевший, сейчас схватишь за плечи, спросишь сначала глазами, а потом уже словами. Всегда так делаешь, потому что я понимаю, что говорят твои глаза. С трудом, но я уклоняюсь, вставляю руки перед собой, чтобы ты не подходил. Останавливаешься. Закрываю рот ладонью. Ты меня тоже без труда читаешь. Нельзя коснуться, нельзя заговорить. Иначе сон развеется, а мне хочется побыть тут еще немного, уверен, тебе тоже. После всего, что мы пережили, борясь с самой судьбой, разве мы не заслужили этого? Осознаешь, тянешься ко мне, хочешь вернуться в бой, взять реванш, и дать мне шанс спастись. Мне хочется ударить тебя по рукам, но вместо этого я делаю шаг назад, сжимаю ладони в кулаки и жгу взглядом. Только попробуй. Только попробуй уйти. Разве для этого нужно было, чтобы Старшина переломал твои кости, а меня дезертиры расстреляли в степи и отдали мое тело собакам? Так просто нечестно, Артемий. Я ни слова не произношу вслух, но ты все слышишь. Был ли я к тебе несправедлив хоть раз? Тогда почему ты решаешь за нас двоих? Подходишь ближе, глаза сталью наливаются. Ты позволишь, но берешь с меня обещание, что я не отдам смерти ни одного из нас, что мы не останемся здесь навечно. Как только солнце сядет, все закончится. И я соглашаюсь. Прячем взгляды и идем рядом, озираясь по сторонам, как будто на пути попадется что-то кроме бурой сухой травы. Я останавливаюсь первый, а ты делаешь еще несколько шагов, прежде чем замечаешь. Мы ссоримся даже тут. Забавно, не правда ли? Но это ведь была совсем не наша обычная ссора. С каждой секундой солнце все слабее, еще немного – и рухнет за горизонт. Рукой зову тебя за собой, у нас совсем мало времени. Как бы я хотел, чтобы его не стало вовсе. Срываюсь на бег, а после падаю. Намеренно. Сверху на меня смотришь ты, обрамленный ростками савьюра и твири. Улыбаешься. Тебе гораздо легче себя отпустить, а мне вот надо было упасть. Закрываю глаза, земля теплая и ты вместо солнца, мне больше ничего и не хотелось, когда за пару секунд до пробуждения я слышал твой голос, как будто бы с небес, я озирался, задирал голову кверху, но никого не находил, зато стоило мне разлепить веки предо мной вырисовывался твой образ, с каждым днем все мрачнее и измученней, и желания мои неизбежно менялись. Но все это сон, наш сон, а во сне редко думаешь об амбициях, деле всей жизни и чуме. У меня в голове в кои-то веки появилось для тебя место, а в сердце и так только твои стрелы. Мне и одной хватило бы, но ты же говоришь, что сердца у меня нет, и продолжаешь искать. Вот так жестоко, каждый раз ты думаешь, что стрела рассекает воздух или тщетно царапает камень, а она бьет в цель. Я и сам совсем недавно начал осознавать это, но мне правда очень больно каждый раз, когда ты так делаешь. Не знаю, откуда у тебя эта книжка с пустыми страницами и кусочек угля (с собой видимо носишь), но ты сидишь, подтянув колено к себе, чтобы на него опереться, и переносишь меня на бумагу. Так ты нашел способ ко мне прикоснуться – я чувствую, как ты ведешь пальцем по скуле, размазывая уголь по листу, чтобы положить тень, как четко прорисовываешь линию подбородка, дальше шею, ключицы и плечи. Обнимаю себя за локти и почти касаюсь губами плеча, закрываясь от тебя, но не всерьез, конечно же. Тебе, похоже, нравится, и ты делаешь еще один быстрый набросок. Я подсаживаюсь ближе и аккуратно берусь за край страницы, хочу посмотреть. Разрешаешь. Ты прекрасно рисуешь. Очень точно, чопорно даже, строго соблюдая все правила анатомии – именно это меня и удивляет. Но ты ведь не художник, а медик. Я занял добрых три страницы. На одной – два наброска по пояс. Я и правда выгляжу сейчас так беззаботно? Меня разморило закатное солнце, не иначе. На второй – портреты. Ты успел даже мою улыбку поймать. Смотрю на тебя исподлобья, в ответ лишь разводишь руками. На третьей – в полный рост. Глаза закрыты, я приминаю собой степные травы, а они пытаются защитить от солнца мое лицо и тело. Красиво. Я возвращаю тебе работы. Интересно, когда мы проснемся, страницы будут пусты? Я обязательно спрошу у тебя, если выживу. На бледно-розовом потускневшем небосводе зажглись первые звезды. Собаки чуют мою кровь, уходящую в кладбищенский песок. Старшина уже занес над головой огромный камень, чтобы размозжить тебе голову. Пришло время прощаться, и я медленно, будто боясь спугнуть тебя, поднимаю перед собой раскрытую ладонь. Ты удивлен, но не испуган. Наверное, надеялся на нечто другое, но я не могу предложить большего, во всяком случае во сне. Подносишь свою ладонь к моей, всего несколько секунд осталось. Я подаюсь навстречу, крепко сжимаю твою теплую ладонь, не успеваю расслышать твоих последних слов. Сколько во мне пуль? И знать не хочу. Я успеваю доползти до сторожки дочки могильщика прежде чем собаки меня растерзают. У нее нож и бинты. Я беру нож. Кажется, я слышал, как за стенами смеются те, кто меня расстрелял. Режу им глотки, забираю винтовку и патроны. Прости, Артемий, но я убью их всех. Прости, но, кажется, с войны я так и не вернулся. Я надеюсь, что мы еще встретимся завтра, когда будет решаться все. Ну а пока – приклад в плечо, палец на спусковой крючок. Прикрываю правый глаз, но не жмурюсь. Выстрел.