Шрамы скрываются под рукавами, боль — под самой счастливой улыбкой

      Нолик, не торопясь, прихрамывал в сторону школы. Тучи над головой сгущались, резонируя с настроем на сегодняшний день. Прошло три дня с последнего его появления на занятиях, и, хотя его тело по-прежнему болело, мать не позволила остаться дома ещё на пару дней, аргументировав своё праведное решение следствием неразумной беспечности сына: он сам подверг себя опасности, так что должен был нести ответственность. Тверцов не знал, так ли искусен был во лжи, раз они все верили в его оправдания про падение – может быть, это тот самый единственный его скрытый талант, – но ни сестра, ни родители не пытались выяснить, что на самом деле произошло в тот злополучный вечер понедельника. В моменте это облегчило его ношу, однако теперь он был вынужден поддерживать нейтральное выражение собственного лица, которое, по крайней мере, больше не выглядело таким опухшим, и, игнорируя покалывание в рёбрах и ноющее ощущение в ноге, возвращаться в свой персональный Ад. В такие дни он жалел, что не имеет друзей, к которым мог бы напроситься с ночёвкой. Старшие жили по съёмным квартирам или в общежитии, да и вряд ли хотели бы нянчиться в свободное время с Тверцовым. Единственное исключение, из-за которого зародилась традиция проводить некоторые встречи дома у Лисецкого – его довольно просторная, а главное собственная комната с нерушим личным пространством в родительской квартире, однако гостевать у них, тем более без остальной компании, было бы крайне неловко. Те казались понимающими, никогда не врывались с криками и без стука, как это делала мать Тверцовых, не устраивали истерик и не выгоняли непрошенных гостей по собственной прихоти (хотя у Нолика не было подобного опыта, он достаточно знал свою мать, чтобы в красках представить такую сцену и оценить ее правдоподобность). Несмотря на это, Нолик не питал большого доверия к семье Лисецких, вероятно, оттого что чувствовал нечто скрытое за их добрыми улыбками и чуткими вопросами; что-то неосязаемое в их отношениях, что выдавало взаимное недопонимание и отталкивало. Возможно, Нолик слишком предвзят или ошибочно уверен в том, что не бывает настолько идеальных родителей, и всё же, как ему кажется, в любящих семьях вырастают такие люди как Вектор или, может быть, Шпуля. Они были добрыми, открытыми и отзывчивыми, дарили любовь, не стесняясь её, и их любили в ответ. Файер был… другим. Уверенным, сильным и хладнокровным, но уж точно не жизнерадостным и любвеобильным. Не замкнутым, как сам Нолик, а скорее отрешённым, будто ничего не могло сломить его и вместе с тем затронуть струны его души. Всё это, конечно, пустая лирика, но именно таким Лисецкий виделся с самой первой встречи: интересным, но недостижимым. Безусловно, нет ничего плохого в том, чтобы быть душой компании. Верта была оптимистичной и с боевым характером, Шпуля добродушной и местами застенчивой, Альт притягательно шутливым и громким, Вектор понимающим и заботливым, а Игрек проницательным и лёгким на контакт, и Нолик никогда не видел в таких их чертах недостатков, однако взгляд по-наивному и с надеждой всегда выискивал одобрения лишь в глазах Файера – редкого и оттого более ценного, чем частые ликующие подбадривания других ребят. Для них он был всего лишь «младшим». Ребёнок, за которым нужно следить и опекать. Нолик не был против внимания, но иногда это настораживало или просто смущало. В компании нередко подшучивали над его щенячьей преданностью и ещё не потерянным детским восторгом, и он старался принимать эти шутки как есть – без оскорбительного или обидного подтекста, но всё же стыд тянул его к земле всякий раз, когда Файер становился их свидетелем и после всегда смотрел на него с пустым выражением лица, ничего не говоря. Честно говоря, в такие моменты мир Нолика терпел крах; он не знал, куда себя деть и что о нём на самом деле думает Лисецкий. Наверное, он смешон.       Переступив школьные ворота, Нолик проверил время на телефоне. Через пятнадцать минут должен был прозвенеть звонок с первого урока, впрочем, подростка это ничуть не встревожило. Он даже не знал сегодняшнего расписания, так что понятия не имел, на что опаздывал. Проигнорировав подобие шутки от охранника, сидящего на посту с нисходящей улыбкой, Нолик сдал ветровку в гардероб и, равнодушно выслушав ещё одну лекцию по поводу собственного опоздания, подошёл к стенду с расписанием. Ранняя беспечность пошатнулась. Надпись «к 3-ему», выведенная карандашом поверх распечатки, обрадовала бы его вчера, но сегодня выглядела приговором. Отойдя в сторону, подросток достал телефон и бегло проверил последние сообщения в групповых чатах. Всего их было два – один, созданный по требованию классного руководителя и включающий его самого, второй – по инициативе одноклассников, где состояли только ученики. Поскольку в обоих было упомянуто об изменении в расписании, Тверцов отбросил желание обвинить кого-нибудь в собственной оплошности и, раздражённо вздохнув, взглядом обвёл пустое помещение в поисках места. В главном холле первого этажа стояло несколько лавочек: три напротив зеркал у гардероба и две по разные стороны от входных дверей – возле охранной зоны и на противоположной стороне в укромном уголку подальше от посторонних глаз. Выбор казался очевидным, однако самое удачное место уже было занято чьей-то сумкой. Логично, что скоро за ней явится хозяин, потревожив спокойствие Тверцова, но мимолётное пересечение взглядами лучше, чем неумолкающий пожилой охранник или проходной коридор напротив зеркал с ворчащей гардеробщицей. С грохотом сбросив рюкзак на лавку, Нолик упал рядом и уставился перед собой. В целом, не было ничего критичного в том, чтобы проторчать здесь весь час – десять минут до конца первого урока, ещё десять минут перемены и сорок пять минут второго урока. Нолик в любом случае либо проводит все занятия в телефоне, либо спит, если ему дают такую возможность, либо прогуливает их в точно таких же условиях, так что он ничего не теряет придя раньше, чем следовало. Кроме легальной возможности провести больше часов в постели. Стоило ему отвлечься от окружающей действительности и погрузиться в собственные мысли, как боль, всё это время пульсирующая лишь на фоне, стала более явной. Нолик приложил пальцы к щеке, сразу нащупав едва зажившую ссадину, и коротко шикнул. Пересечься сейчас с кем-то из тех ребят хотелось меньше всего. В прошлой стычке они явно почувствовали себя победителями, а значит в ближайшее время будут лишь сильнее давить на него при каждой случайной встрече. И всё же в некотором роде Тверцов был благодарен за случившееся – вряд ли кто-то станет его трогать до тех пор, пока не сойдут прошлые синяки. Лучше перетерпеть один раз, чем ежедневно. Вот только от толчков в спину, подножек и унизительных шуток побитый вид никак не избавит. И, хотя подобное терпеть было проще, сама необходимость терпеть напрягала.       Нолик прикрыл отяжелевшие веки, но расслабиться так и не смог. Он не любил шум, но тишина огромного помещения и пустые длинные коридоры вызывали необъяснимое чувство дискомфорта. Дома или в школе отсутствие звуков погружало его в одиночество, тем самым удобряя почву для множества не самых приятных мыслей. Сидеть в классе на перемене, пусть с ним никто и не общался, или на уроке под монолог учителя на фоне, в собственной комнате под родительские разговоры на кухне – всё это временами раздражало, но, по крайней мере, прогоняло тоску и тревогу. Однако прямого участия в беседах Нолик принимать не любил. Лучше собирать информацию, чем делиться ею. Безопаснее.       – Привет, ты чего так рано? – Тверцов дёргается всем телом и резко распахивает глаза, упираясь взглядом в знакомое веснушчатое лицо. Парень перед ним виновато улыбается, его голос спокойный, а тон вежливый: – Прости, что напугал. Не ожидал встретить тебя. Не видел ещё кого-нибудь из наших? – вопросы сыпятся один за другим, пока староста осматривается, после чего возвращает всё внимание однокласснику. Нолик смотрит на него в ответ со сдержанной злостью. Он не слышал, как тот появился. И честно, был совершенно не рад его видеть. Уж лучше те ребята, что издевались над ним в открытую, чем этот лицемер. Притворство вышеупомянутого юноши так сильно раздражало, что Нолик не находил себе места, стоило тому объявиться в радиусе пяти метров. Всё в нём казалось лживым и неестественным. Добродушность и отзывчивость, примерная успеваемость и поведение, активное участие во внеклассных мероприятиях и потакание всем учителям, а ещё эти выглаженные строгая рубашка и классического кроя брюки – серьёзно, к чему эта задротская опрятность? Этакий хороший мальчик, правильный во всём и всегда. Вот только не бывает таких людей. Бывают лишь маски, за которыми скрывается нечто, что боишься показать окружающим. Таким, как Стэс, просто нравится купаться во всеобщей любви и обожании, нравится, когда все в них нуждаются. Но правда в том, что удобных не любят, ими пользуются, и Нолику всегда казалось странным, что сам Кориццев этого не понимает. Правда, подходящего повода высказать всё это ему в лицо не выдавалось, так что Тверцову приходилось довольствоваться собственными фантазиями о том, как староста, растерянный или разъяренный из-за вскрытия его дурной личины, стоит перед ним и молча принимает все нападки. Нолик хмыкает, представляя, как одноклассник замыкается после его пылкой речи, и затем переводит внимание с воображаемого Стэса на реального, возвышающегося над ним прямо сейчас. Ни капли печали в этих глупых глазах. И на что он надеется? Что восемь лет неудачных попыток подружиться обернутся иначе на девятый? – Ты мне не ответишь, да? – прерывает затянувшуюся тишину Кориццев, и его лицо озаряет призрачная улыбка. Нолик знает, что она значит, и сам расплывается в победоносной ухмылке. – Ладно. Может быть, подвинешься немного? – Стэс указывает на небольшое свободное пространство между Тверцовым и сумками, и ожидает реакции с завидным упрямством. Всё же он и правда занял эту лавку первым. Нолик цокает и сдвигается ближе к краю, после чего боковым зрением наблюдает, как Стэс присаживается рядом и достаёт из рюкзака какой-то учебник.       – Ты припёрся в школу пораньше, чтоб уроки повторять? Дома заняться нечем? – всё же не удерживается он от комментария, когда уровень раздражения от присутствия старосты и постоянного перелистывания страниц достигает критического. Стэс отвлекается от своей книги и вновь уделяет всё внимание Тверцову. Честно говоря, его привычка удерживать зрительный контакт с собеседником была утомительна.       – Ну, – он на мгновение теряется, опускает глаза обратно в учебник и, цепляя пальцами края страницы, привлекает внимание Нолика к двум пластырям на указательном и большом. – Мне и вправду больше нечем заняться, а повторять материал всё равно когда-нибудь придётся. Не дома, потому что утром нужно было отвести сестру в сад. Здесь по пути, так что возвращаться обратно немного бессмысленно.       Нолик проглатывает вопрос о сестре, и демонстративно отворачивается, доставая телефон. Стэс, вздохнув, тоже не предпринимает попыток завести разговор, хотя и посматривает время от времени в его сторону. Тверцов успешно игнорирует каждый такой приступ внимания и старается не думать, как выглядят его едва зажившие травмы. Молчание Стэса по этому поводу лишь подтверждает его истинное безразличие к происходящему. Он мог не замечать чужих подшучиваний, толчков или испорченный школьный обед, он мог не видеть, как к Нолику относятся в классе и за пределами, мог не следить за ним после уроков, чтобы случайно стать свидетелем насилия, но он мог и прекрасно видел новые синяки, которые стабильно расцветали на теле Тверцова почти с самого начала года. Вера в очевидно слабые оправдания могла говорить только о незаинтересованности или крайней глупости человека. Стэс глупым не был.       Несколько следующих минут проходят в напряжённом молчании, Кориццев больше не переворачивает страницы, а Нолик лишь имитирует просмотр новостной ленты в социальной сети, вместо этого в мыслях перебирая в адрес старосты ругательства. Почему из всех мест нужно было сесть именно здесь? Может, ему стоит демонстративно уйти? На втором и третьем этажах в рекреациях стоят диванчики, очевидно, более удобные, чем эта деревянная лавочка. Правда, вероятность того, что они свободны, обратно пропорциональна этому удобству и прямо пропорционально вероятности нарваться на учителя, который с ещё большей скоростью подыщет какое-нибудь бесполезное занятие, от которого Нолик не сможет откреститься. Безысходность.       Тверцов вздыхает и, опустив руку с телефоном, растекается по лавочке. Какое-то время он смотрит перед собой, однако, украдкой взглянув на своего соседа, внезапно обнаруживает, что тот открыто наблюдает за ним и, судя по всему, уже довольно давно.       – Чего уставился?! – Нолик резко выпрямляется и про себя надеется, что его смущение никак себя не выдаёт. Стэс не пытается скрыть факт своего внимания, но смещает его с лица на руки.       – Прости, я хотел кое-что спросить. Правда, не уверен, что это тактично, поэтому, если ты не хочешь, можешь не отвечать.       – Ещё бы я твоё разрешение спрашивал, отвечать мне или нет. Хватит время тянуть, – Нолик старается выглядеть безразличным, однако на деле ему любопытно узнать, что в нём вызвало интерес у Кориццева. Стэс теребит пальцами уголок страницы, затем поправляет идеально уложенный воротник рубашки, делает резкий выдох, захлопывает учебник и наконец смотрит прямо на Нолика.       – Послушай, я знаю, что мало, чем могу помочь, особенно за пределами школы, да и в пределах, честно говоря, не особо... Постоянно кажется, что я что-то упускаю. Между тобой и ребятами. Знаю, ты не горишь желанием со всеми нами общаться, но в последние годы будто что-то изменилось, Ну, не в твоем нежелании, а в принципе. Поправь меня, если я ошибаюсь. Всё-таки я не всегда понимаю некоторые шутки, и, вероятно, это моя проблема; когда я спрашивал тебя об этом, ты сказал, что всё в порядке. И просил не лезть к тебе. Кстати, извини, что нарушаю эту просьбу, просто я не хочу и не могу притворяться, будто ничего не вижу. Я имею в виду, твои… как бы это..? ну, травмы. Нет, подожди, я не с того начал. С одноклассниками у тебя, конечно, не ладится, но, я уверен, они бы не стали так поступать. И даже те парни вряд ли имеют отношение к тому, о чём я хотел поговорить. В общем, – он запинается, в моменте теряя новообретенную уверенность, в неловкой попытке пытается что-то произнести, однако выдаёт совершенно не то, что планировал изначально: – Ты ведь ни с кем не дрался, верно? – он кривит лицом, и сам понимая, как ужасно не в тему это прозвучало. Нолик тоже понимает, но не намерен идти на поводу и поддерживать этот заведомо провальный разговор. Не намерен, но фраза, будто сама по себе, вылетает из его рта:       – У тебя есть ровно одна попытка попробовать изложить весь этот бред на понятном для людей языке, пока я не ушёл.       – Прости, я немного разнервничался, – он вновь опускает взгляд и беспорядочно разминает пальцы, подтверждая собственное беспокойство. – Не знаю, как о таком спросить. Я знаю, что ты не из тех, кто лезет махать кулаками. Иногда ты говоришь грубые вещи, но это ведь не повод… Я имею в виду, ты не стал бы ввязываться в драку, а значит есть кто-то, кто намеренно причинил тебе боль.       – Дурак? Разве не видно? Очевидно же, я просто упал, – саркастичный ответ вылетает даже раньше, чем Нолик успевает его обдумать, и Стэс выглядит искренне оскорблённым подобным комментарием.       – Это не тема для шуток, – с обидой в голосе причитает он, но быстро возвращает разговор в нужное русло. – Кто это сделал?       – Тебе-то какое дело?       – Я просто хочу помочь. – Стэс на мгновение выглядит ещё более сконфуженным, чем прежде, и с сомнением произносит: – Это твои… родители?       От чужого нелепого предположения Тверцов на мгновение теряет дар речи. Родители никогда не поднимали на них руку, и это, пожалуй, единственное, за что он может быть благодарен.       – Ты ненормальный? Нет, конечно.       Стэс кивает с той же неловкостью, но ожидаемое облегчение отрицательный ответ не приносит.       – Извини. Я просто перебираю варианты. Это кто-то, кого я знаю?       – Естестественно ты всё знаешь. Хватит делать вид, что это не так.       – Что? – он оторопело замирает, не сводя расширенных глаз с одноклассника.       – Ничего. Отвали уже. Твоя игра в спасателя меня не интересует.       – Что ты имеешь в виду?       – Достал, – Нолик с раздражением выдыхает и сдерживает позыв подскочить с места из-за нежелания тревожить ноющие рёбра. – Ты ведь не хочешь со мной возиться, не так ли? Тогда для чего это всё? Показать всем, какой ты хороший? Тогда поищи другую жертву, а я лучше сдохну, чем поведусь на это.       – Я не...       – Что? Скажешь, я не прав?       – Я правда хочу тебе помочь. Просто... – он на миг замолкает, после чего, опустив глаза в пол, на выдохе как-то обречённо произносит: – я не знаю, как.       – Можешь попробовать заткнуться, окажешь мне большую услугу.       – Это не решит проблему.       – Нет никакой проблемы, которая тебя бы касалась.       – Ты такой упрямый, – Стэс вздыхает разочарованно, и Нолик неверяще усмехается.       – И это говоришь мне ты? Человек, который не может смириться с тем, что не все люди в мире хотят дружить с ним?       – Откуда ты берёшь все эти странные домыслы? Я не прошу дружить со мной. Но мы ведь можем иногда общаться? Как одноклассники или что-то вроде того.       – Зачем?       – Просто так? Это бывает полезно или просто весело.       – В чем польза твоего нытья?       – Кто поставщик твоей информации обо мне?       – У меня есть глаза. Тебе бы тоже не помешало иногда ими пользоваться.       – Честно говоря, я даже не знаю, что ответить.       – Ты всё ещё можешь заткнуться. Стэс сверлит его взглядом, по-прежнему упрямым, но в конце концов отступает, возвращая внимание к учебнику. Нолик чувствует разочарование, хмыкает и достает телефон, отчаянно ища себе занятие. И зачем затевать разговор, если намерен сдаться, так и не получив ответов? Тверцов ещё несколько минут нервно кусает губы, слишком разгневанный произошедшим и встревоженный по какой-то неведомой причине, после чего предпринимает попытку вновь подловить на себе внимание старосты, однако тот больше не смотрит в его сторону. По крайней мере, в течение следующих сорока минут Нолику так и не удаётся пересечься с ним взглядами, и если он чувствует досаду по этому поводу, то лишь потому, что ценное время было потрачено впустую.

***

      Аудитория уже наполовину заполнена студентами, когда Симка проходит через открытую нараспашку дверь и осматривает свободные места. Даже первые парты были заняты чужими сумками, но девушка успевает занять третью на втором ряду и остаётся более чем довольна. Обычно в середине семестра даже потоковые лекции редко набирали такое количество слушателей, однако этот предмет в текущем полугодии по каким-то причинам проводился совместно у второго и третьего курсов, из-за чего временами недоставало мест даже в самых вместительных аудиториях. Рядом следом приземляется Астурцев, и Симка старательно игнорирует его присутствие.